Уинстон Черчилль. Вторая мировая война. Книга первая
страница №6
...бы победить, имнадлежало лишь действовать. С кем бы Фланден ни встречался, он всем говорил
следующее: "Весь мир и в особенности малые страны обращают сегодня свои
взоры на Англию. Если Англия будет сейчас действовать, она сможет повести за
собой Европу. Если у вас будет определенная политика, весь мир пойдет за
вами и, таким образом, вы предотвратите войну. Это ваш последний шанс. Если
вы не остановите Германию теперь же, все будет кончено. Франция уже не
сможет больше обеспечивать гарантии Чехословакии, ибо это окажется
невозможным с географической точки зрения. Если вы не поддержите Локарнский
договор, вам останется лишь ждать перевооружения Германии, помешать которому
Франция не в силах. Если вы не остановите сегодня Германию силой, война
неизбежна, если даже вы установите временную дружбу с Германией. Что
касается меня, то я не думаю, чтобы дружба между Францией и Германией была
возможна. Отношения между этими двумя странами всегда будут напряженными.
Тем не менее, если вы откажетесь от Локарно, я изменю свою политику, ибо
ничего другого не останется". То были смелые слова. Но действия прозвучали
бы громче.
Лорд Лотиан сказал: "В конце концов они просто вступают в свои
собственные владения". Такая точка зрения была характерной для англичан.
Собрав своих генералов после успешной оккупации Рейнской области,
Гитлер смог показать необоснованность их страхов и доказать, насколько его
суждение или "интуиция" выше суждений заурядных военных. Генералы
подчинились. Как добрые немцы, они были рады, что их страна так быстро
завоевывает позиции в Европе, в то время как ее бывшие противники столь
разобщены. Несомненно, что престиж и авторитет Гитлера в высших кругах,
которым принадлежала власть в Германии, был поднят на небывалую высоту, что
поощрило его и позволило ему приняться уже за более крупные дела. Миру он
объявил: "Все территориальные притязания Германии удовлетворены".
Франция была в смятении. Преобладали страх перед войной и чувство
облегчения, вызванное тем, что войны удалось избежать. Рядовая английская
печать убеждала рядовых англичан утешаться мыслью, что "в конце концов немцы
лишь возвратились в свою собственную страну. Что бы мы чувствовали, если бы
нас не пускали в течение десяти или пятнадцати лет ну, скажем, в Йоркшир?"
Никто даже не отметил, что исходные рубежи, откуда германская армия могла
начать вторжение во Францию, оказались теперь вынесенными вперед на сотню
миль. Факты, показывающие всем странам Малой Антанты и всей Европе, что
Франция не будет сражаться и что Англия будет удерживать ее даже в том
случае, если Франция захочет вступить в борьбу, ни у кого не вызвали
беспокойства. Этот эпизод укрепил власть Гитлера над рейхом, поставил в
смешное положение генералов, которые до тех пор старались сдерживать его, и
бросил в то же время позорящую тень на их патриотизм.
Я все еще надеялся, что обращение Франции к Лиге Наций приведет к
международному нажиму на Германию, с тем чтобы она выполнила решения Лиги.
"Франция, — писал я 13 марта 1936 года, — обратилась к международному
суду и требует справедливости. Если суд сочтет ее жалобу справедливой, но не
сможет дать ей удовлетворение, окажется, что устав Лиги Наций — это обман,
а коллективная безопасность — фикция. Если нельзя будет обеспечить
законного удовлетворения обиженной стороны, вся доктрина международного
права и сотрудничества, на которой основаны надежды на будущее, позорным
образом рухнет. Она немедленно будет заменена системой союзов и группировок
стран, лишенных всяких гарантий, помимо тех, которые может обеспечить им их
сила. Если же Лига Наций могла бы заставить одну из самых могущественных
стран в мире, которая оказалась агрессором, выполнить свои решения, тогда
авторитет Лиги был бы поднят на такую высоту, что впредь Лига признавалась
бы всеми верховной властью, способной разрешать и регулировать все споры
между народами. В этом случае мы могли бы разом добиться осуществления наших
самых сокровенных мечтаний". Можно не сомневаться, что, если бы
правительство его величества решило действовать твердо и смело через Лигу
Наций, оно могло бы повести за собой объединенную Англию на решающую попытку
предотвратить войну.
Вопрос об оккупации Рейнской области не обсуждался вплоть до 26 марта.
Промежуток был частично заполнен сессией Совета Лиги Наций, проходившей в
Лондоне. В результате Германии предложили обратиться в Гаагский
международный суд и изложить свои доводы против франко-советского пакта, на
который жаловался Гитлер, а также дать обещание не увеличивать свои войска в
Рейнской области в ожидании дальнейших переговоров. Если Германия откажется
выполнить эту последнюю просьбу, английское и итальянское правительства
обязуются принять меры, вытекающие из их обязательств на основе Локарнского
договора. Обещанию Италии нельзя было придавать большого значения. Муссолини
уже установил тесный контакт с Гитлером. Германия чувствовала себя
достаточно сильной, чтобы отвергнуть всякие условия, ограничивающие ее
вооруженные силы в Рейнской области. Поэтому Иден настаивал на переговорах
штабов Великобритании, Франции и Бельгии для того, чтобы изучить и заранее
разработать любые совместные действия, которые могли бы оказаться
необходимыми в будущем в соответствии с Локарнским договором. Молодой
министр иностранных дел произнес смелую речь и увлек за собой палату. Сэр
Остин Чемберлен и я пространно выступили в его поддержку.
В своей речи я сказал:
"Занятие Рейнской области имеет серьезное значение, поскольку это
создает угрозу для Голландии, Бельгии и Франции. Я с тревогой слушал
выступление министра иностранных дел, сообщившего, что немцы отказались даже
воздержаться от строительства укреплений на время переговоров. Когда будет
создана линия укреплений -а я полагаю, что это произойдет довольно скоро, --
это бесспорно отразится на положении в Европе. Будет создан барьер,
прикрывающий парадную дверь Германии, и это даст Германии возможность
предпринимать вылазки на Восток и на Юг через другие двери".
Все эти предсказания быстро сбылись одно за другим.
После оккупации Рейнской области и создания линии укреплений против
Франции стало ясно, что следующим шагом будет включение Австрии в состав
германского рейха. История, начавшаяся с убийства канцлера Дольфуса в июле
1934 года, имела вскоре логическое продолжение. Как нам теперь известно,
германский министр иностранных дел Нейрат с поразительной откровенностью
заявил 18 мая 1936 года американскому послу в Москве Буллиту, что германское
правительство не предусматривает никаких активных действий во внешней
политике до тех пор, пока Рейнская область не будет освоена. Он заявил, что,
пока на французской и бельгийской границах не будет создана германская линия
обороны, германское правительство будет делать все возможное, чтобы
предотвратить выступление нацистов в Австрии, и во всяком случае не будет
это поощрять, и что оно будет вести себя спокойно в отношении Чехословакии.
"Как только будут возведены наши укрепления, — сказал он, — и страны
Центральной Европы поймут, что Франция не может вторгнуться на германскую
территорию, все эти страны начнут придерживаться совершенно иных взглядов на
свою внешнюю политику".
21 мая 1936 года Гитлер, выступая в рейхстаге, заявил, что "у Германии
нет никакого намерения или желания вмешиваться во внутренние дела Австрии,
аннексировать Австрию или заключить соглашение об аншлюсе". 11 июля 1936
года он подписал с австрийским правительством договор, обязавшись не
оказывать никакого влияния на внутренние дела Австрии и, в частности, не
оказывать активной поддержки австрийскому национал-социалистскому движению.
Через пять дней после подписания этого соглашения национал-социалистской
партии в Австрии были посланы секретные инструкции расширить и
активизировать свою деятельность. Тем временем германский генеральный штаб,
по приказу Гитлера, приступил к разработке военных планов оккупации Австрии,
когда пробьет час.
Глава двенадцатая
НАПРЯЖЕННАЯ ПАУЗА — ИСПАНИЯ (1936 — 1937 гг.)
Здесь уместно изложить принципы английской политики в отношении Европы,
которых я придерживался в течение многих лет и все еще продолжаю
придерживаться. Я не мог лучше изложить их, чем я сделал это на заседании
консервативных членов комиссии по иностранным делам, которые пригласили меня
выступить перед ними на закрытом заседании в конце марта 1936 года.
"На протяжении 400 лет внешняя политика Англии состояла в том, чтобы
противостоять сильнейшей, самой агрессивной, самой влиятельной державе на
континенте и, в частности, не допустить захвата такой державой Бельгии,
Голландии и Люксембурга. Если подойти к вопросу с точки зрения истории, то
эту четырехсотлетнюю неизменность цели на фоне бесконечной смены имен и
событий, обстоятельств и условий следует отнести к самым примечательным
явлениям, которые когда-либо имели место в жизни какой-либо расы, страны,
государства или народа. Более того, во всех случаях Англия шла самым трудным
путем. При столкновениях с Филиппом II Испанским, с Людовиком XIV, с
Наполеоном, а затем с Вильгельмом II ей было бы легко и, безусловно, весьма
соблазнительно присоединиться к сильнейшему и разделить с ним плоды его
завоеваний. Однако мы всегда выбирали более трудный путь, объединялись с
менее сильными державами, создавали из них коалицию и, таким образом,
наносили поражение и срывали планы континентального военного тирана, кем бы
он ни был, во главе какой бы страны ни стоял.
Заметьте, что политика Англии совершенно не считается с тем, какая
именно страна стремится к господству в Европе. Дело не в том, Испания ли
это, французская монархия, Французская империя, Германская империя или
гитлеровский режим. Ей безразлично, о каких правителях или странах идет
речь; ее интересует лишь то, кто является самым сильным тираном или кто
может превратиться в такого тирана.
В связи с этим встает вопрос: какая держава в Европе является сейчас
сильнейшей и кто стремится установить свое деспотическое господство?
Сегодня, в нынешнем году, по-видимому, на известный период 1937 года
французская армия — сильнейшая в Европе. Но никто не боится Франции. Все
знают, что Франция хочет, чтобы ее не трогали, и что она стремится только к
самосохранению. Все знают, что французы мирно настроены и охвачены страхом.
В то же время это храбрые, решительные, миролюбивые люди, которых гнетет
чувство тревоги. Это либеральная страна, имеющая свободные парламентские
институты.
Германия же никого не боится. Она вооружается в масштабах, еще
невиданных в истории этой страны. Во главе ее стоит кучка торжествующих
головорезов. При правлении этих деспотов денег не хватает, недовольство
растет. Очень скоро им придется сделать выбор между экономическим и
финансовым крахом или внутренним переворотом, с одной стороны, и войной, у
которой не может быть иной цели и которая, если она успешно закончится, не
может иметь иного результата, кроме германизации Европы под нацистским
контролем, с другой. Поэтому мне кажется, что сейчас снова создались все
прежние условия и что наше национальное спасение зависит от того, удастся ли
вновь собрать все силы Европы, чтобы сдержать, ограничить и, если
необходимо, расстроить планы установления германского господства. Наш долг
— в первую очередь заботиться о жизни и способности Британской империи к
сопротивлению, а также о величии нашего острова и не предаваться иллюзиям,
мечтая об идеальном мире, который означает лишь, что вместо нас контроль
установила бы другая, худшая сила и что в будущем руководство принадлежало
бы ей.
Мои три основных положения состоят в следующем. Во-первых, мы должны
оказать сопротивление претенденту на роль властелина или потенциальному
агрессору. Во-вторых, Германия при ее нынешнем нацистском режиме, с ее
громадными вооружениями, созданными с такой быстротой, несомненно, играет
эту роль. В-третьих, Лига Наций самым действенным образом сплачивает многие
страны и объединяет наш собственный народ, позволяя обуздать возможного
агрессора. Прежде всего мы должны учитывать нашу действенную связь с
Францией. Это не означает, что мы должны создать излишне враждебное
отношение к Германии. Наш долг и наши интересы требуют, чтобы мы не
допускали накаливания отношений между этими двумя странами. Нам это будет
нетрудно в той мере, в какой это касается франции. Подобно нам, это --
парламентарная демократия, сильно настроенная против войны, и, подобно нам,
сталкивающаяся с серьезными трудностями при подготовке своей обороны.
Поэтому, говорю я, мы должны считать наш оборонительный союз с Францией
основой всего. Все остальное мы должны подчинить этому факту теперь, когда
наступили такие трудные и опасные времена. Самое главное — это решить, в
каком направлении следует идти. Я лично стою за вооруженную Лигу всех наций
или стольких наций, сколько удастся привлечь к этому, Лигу, противостоящую
потенциальному агрессору, причем основой этой Лиги должны быть Англия и
Франция".
Между занятием Гитлером Рейнской области в марте 1936 года и захватом
им Австрии в марте 1938 года прошло целых два года. Интервал оказался более
продолжительным, чем я ожидал. Все произошло так, как предполагалось и
указывалось, но промежуток между ударами, следовавшими друг за другом, был
более длительным. В этот период Германия не теряла времени. Укрепление
Рейнской области, или Западного вала, шло быстрыми темпами, и постепенно
росла грандиозная линия постоянных и полупостоянных укреплений. Германская
армия, методически пополнявшаяся теперь на основе обязательной воинской
повинности и укрепленная за счет многочисленных добровольцев, с каждым
месяцем становилась все сильнее как по своей численности, так и по
боеспособности своих соединений. Германские военно-воздушные силы сохраняли
и неуклонно увеличивали свое превосходство над Великобританией. Германские
военные заводы работали с большой нагрузкой. В Германии день и ночь
крутились колеса и били молоты. Вся промышленность Германии превращалась в
арсенал, и все население сплачивалось в одну дисциплинированную военную
машину. Осенью 1936 года Гитлер приступил к осуществлению четырехлетнего
плана реорганизации германской экономики, с тем чтобы она была более
самообеспеченной на случай войны. За границей он заключил тот "сильный
союз", который, как он заявил в "Майн кампф", был необходим для внешней
политики Германии. Он Договорился с Муссолини, и была создана ось Рим --
Берлин.
До середины 1936 года агрессивная политика Гитлера и нарушение им
договора опирались не на силу Германии, а на разобщенность и робость Франции
и Англии, а также на изоляцию Соединенных Штатов. Каждый из его
предварительных шагов был рискованной игрой, и он знал, что в этой игре он
не сможет преодолеть серьезного противодействия. Захват Рейнской области и
ее последующее укрепление были самым рискованным ходом. Он увенчался
блестящим успехом. Противники Гитлера были слишком нерешительными и не могли
дать ему отпор. Когда в 1938 году он предпринял следующий шаг, его блеф уже
не был блефом. Агрессия опиралась на силу, и, весьма возможно, на
преобладающую силу. Когда правительства Франции и Англии поняли, какие
ужасные изменения произошли, было уже слишком поздно.
В конце июля 1936 года все большее ослабление парламентарного режима в
Испании и рост сил, выступавших за коммунистическую или анархистскую
революцию, привели к уже давно подготовлявшемуся военному восстанию. В
прошлом Испания не раз бывала свидетелем заговоров военных руководителей.
Когда генерал Санхурхо погиб во время авиационной катастрофы, генерал Франко
поднял знамя восстания и был поддержан всей армией, включая и солдат.
Церковь, за примечательным исключением доминиканской церкви, и почти все
представители правого крыла и центра присоединились к нему, и он сразу же
стал хозяином нескольких важных провинций. Испанские моряки, перебив своих
офицеров, присоединились к тем, кого вскоре стали называть коммунистической
стороной. Началась ожесточенная гражданская война. Франция предложила план
невмешательства, на основе которого обеим сторонам предоставлено было вести
войну без всякой помощи извне. Английское, германское, итальянское и русское
правительства приняли этот план. В результате испанское правительство,
оказавшееся теперь в руках самых крайних революционеров, было лишено права
даже купить оружие, заказанное на золото, которым оно фактически владело.
Соглашение это строго соблюдалось Великобританией; но Италия и Германия, с
одной стороны, и Советская Россия, с другой, постоянно нарушали свои
обязательства и вмешивались в борьбу одна против другой. Германия, в
частности, применила свою авиацию, совершая такие ужасные эксперименты, как
бомбардировка беззащитного городка Герника.
В это время произошло еще одно событие, о котором необходимо здесь
упомянуть. 25 ноября 1936 года послы всех держав, аккредитованные в Берлине,
были вызваны в министерство иностранных дел, где фон Нейрат сообщил им
детали антикоминтерновского пакта, который был заключен с японским
правительством. Целью пакта была совместная борьба с международной
деятельностью Коминтерна как в пределах границ договаривающихся государств,
так и вне их.
28 мая 1937 года, после коронации короля Георга VI, Болдуин вышел в
отставку. Его долгая государственная служба была должным образом
вознаграждена пожалованием ему графского титула и ордена Подвязки. Он сложил
с себя свою огромную власть, которую так тщательно накапливал и сохранял, но
использовал как можно меньше. Он ушел с поста в ореоле народной
благодарности и уважения. Не было никаких сомнений в том, кто станет его
преемником. На посту министра финансов Невилл Чемберлен не только выполнял в
последние пять лет основную работу в правительстве, но и был самым способным
и энергичным министром, человеком высокоталантливым и принадлежавшим к
семье, прославленной в истории. За год до этого, выступая в Бирмингеме, я
охарактеризовал его словами Шекспира, как "вьючную лошадь в наших великих
делах", и он принял эту характеристику как комплимент. Наши отношения, как
общественные, так и личные, продолжали оставаться холодными, но в то же
время ровными и корректными.
Я позволю себе сделать отступление, чтобы сравнить двух
премьер-министров — Болдуина и Чемберлена, которых я знал очень давно и при
которых я служил или намеревался служить. Стенли Болдуин был более
рассудительным человеком, обладал более широким кругозором, но неспособен
был охватить организационные детали работы. Он был очень далек от вопросов
внешней политики и военных дел. Он мало знал Европу, а то, что он знал о
ней, ему не нравилось. Болдуин отлично разбирался в вопросах партийной
политики в Англии и олицетворял собой, в широком смысле слова, и ту силу, и
те слабости, которые присущи нашему островному народу. Как лидер
консервативной партии он пять раз вел борьбу на всеобщих выборах и трижды
вышел победителем. У него была необычайная способность выжидать развития
событий и сохранять невозмутимость перед лицом враждебной критики. Он
обладал исключительной способностью заставлять время работать на себя и
вовремя пользоваться подходящей возможностью. Мне казалось, что в нем были
воскрешены черты сэра Роберта Уолпола, но, конечно, без того разложения,
которое было характерным для XVIII столетия. Болдуин почти столь же долго,
как Уолпол, был властелином на английской политической арене.
Невилл Чемберлен, с другой стороны, был подвижным человеком, в высшей
степени упрямым и самоуверенным. В отличие от Болдуина, он считал себя
способным понять все проблемы Европы и даже всего мира. Вместо смутной, но,
тем не менее, глубокой интуиции, присущей Болдуину, нашим премьер-министром
стал человек очень деловитый и целеустремленный, но только в той мере, в
какой это отвечало политическому курсу, в который он верил сам. Как министр
финансов, а теперь и как премьер-министр Чемберлен строжайшим образом
ограничивал расходы на военные цели. На протяжении всего этого периода он
выступал решительным противником всевозможных чрезвычайных мероприятий. У
него было свое законченное мнение обо всех политических деятелях того
времени в Англии и в других странах, и он считал, что может иметь дело с
любым из них. Но больше всего он надеялся войти в историю как "великий
миротворец". Во имя этого он всегда был готов оспаривать очевидные факты и
идти на огромный риск для себя лично и страны. К несчастью, на него
обрушились волны, силу которых он не мог измерить, и ураган, перед которым
он не согнулся, однако устоять против которого не смог. В последние перед
войной годы мне легче было бы работать с Болдуином, каким я его знал, чем с
Чемберленом. Впрочем, ни один из них не пожелал бы работать со мной, пока не
возникла в том крайняя необходимость.
Однажды в 1937 году я встретился с германским послом в Англии фон
Риббентропом. В одной из своих очередных статей, публиковавшихся два раза в
месяц, я отметил, что одна из его речей была неправильно истолкована. Мы,
конечно, и раньше встречались с ним несколько раз в обществе. Теперь он
пригласил меня к себе в гости для беседы. Риббентроп принял меня в
просторной комнате верхнего этажа здания германского посольства. Наша беседа
продолжалась более двух часов. Риббентроп был чрезвычайно учтив, и мы
прошлись с ним по всей европейской арене, обсуждая вопросы военного и
политического характера. Суть его речей сводилась к тому, что Германия хочет
дружбы с Англией. Он сказал мне, что ему предлагали пост министра
иностранных дел Германии, но что он просил Гитлера отпустить его в Лондон,
чтобы добиться англо-германского союза. Германия оберегала бы все величие
Британской империи. Немцы, быть может, и попросят вернуть им немецкие
колонии, но это, конечно, не кардинальный вопрос. Важнее было, чтобы Англия
предоставила Германии свободу рук на востоке Европы. Германии нужен
лебенсраум, или жизненное пространство, для ее все возрастающего населения.
Поэтому она вынуждена поглотить Польшу и Данцигский коридор. Что касается
Белоруссии и Украины, то эти территории абсолютно необходимы для обеспечения
будущего существования германского рейха, насчитывающего свыше 70 миллионов
душ. На меньшее согласиться нельзя. Таким образом, единственное, чего немцы
просили от Британского содружества и империи, — это не вмешиваться. На
стене комнаты, в которой мы беседовали, висела большая карта, к которой
посол несколько раз подводил меня, чтобы наглядно проиллюстрировать свои
планы.
Выслушав все это, я сразу же выразил уверенность в том, что английское
правительство не согласится предоставить Германии свободу рук в Восточной
Европе. Хотя мы и в самом деле находились в плохих отношениях с Советской
Россией и ненавидели коммунизм не меньше, чем его ненавидел Гитлер,
Риббентропу следует твердо знать, что, если бы даже Франция была в полной
безопасности, Великобритания никогда не утратила бы интереса к судьбам
континента настолько, чтобы позволить Германии установить свое господство
над Центральной и Восточной Европой. Мы стояли перед картой, когда я сказал
это. Риббентроп резко отвернулся от карты и потом сказал: "В таком случае
война неизбежна. Иного выхода нет. Фюрер на это решился. Ничто его не
остановит и ничто не остановит нас". Затем мы снова сели в кресла. Я был
лишь рядовым членом парламента, но в известной мере видным человеком. Я счел
необходимым заявить германскому послу следующее (я отлично помню слова,
какие я произнес): "Когда вы говорите о войне, которая, несомненно, стала бы
всеобщей войной, вы не должны недооценивать Англию. Это удивительная страна,
и мало кто из иностранцев способен понять ее образ мышления. Не судите по
настроениям нынешнего правительства. Достаточно призвать народ к защите
великого дела, как само правительство и английский народ предпримут самые
неожиданные действия". Я еще раз повторил: "Не следует недооценивать Англию.
Она очень умна. Если вы ввергнете всех нас в новую великую войну, Англия
сплотит весь мир против вас так же, как и в прошлый раз". Услышав эти слова,
посол встал и раздраженно сказал: "Англия, быть может, очень умна, но на
этот раз ей не удастся сплотить весь мир против Германии". Мы перешли на
более безобидные темы, и больше ничего примечательного не произошло. Этот
инцидент, однако, запечатлелся в моей памяти, и, поскольку я в свое время
докладывал о нем министерству иностранных дел, я счел себя вправе
воспроизвести эту беседу здесь.
Когда победители предали Риббентропа суду, грозя ему смертной казнью,
он изложил эту беседу в извращенном виде и требовал, чтобы меня вызвали в
качестве свидетеля. Если бы я был вызван, я рассказал бы об этом разговоре
именно так, как изложено здесь.
Глава тринадцатая
ВООРУЖЕННАЯ ГЕРМАНИЯ (1936 — 1938 гг.)
В войне, как и во внешней политике и прочих делах, преимуществ
добиваются, выбрав из многих привлекательных или непривлекательных
возможностей самую главную. Американская военная мысль родила формулу
"главной стратегической цели". Услышав о ней впервые, наши офицеры
расхохотались, но впоследствии мудрость этой формулы стала очевидной и ее
признали. Это, бесспорно, должно быть правилом, все же остальные большие
дела должны быть соответствующим образом подчинены этому соображению.
Несоблюдение этого простого правила приводит к путанице и к бесплодности
действий, и впоследствии положение почти всегда оказывается значительно
хуже, чем оно могло бы быть.
Лично мне не стоило особого труда придерживаться этого правила еще
задолго до того, как оно было провозглашено. Я все время Думал о той
страшной Германии, которую я видел в действии в 1914 — 1918 годы и которая
неожиданно вновь обрела свою военную мощь, тогда как союзники, едва
уцелевшие в то время, ныне ошеломленно сидели сложа руки. Поэтому я всеми
способами и при любом удобном случае старался использовать свое влияние на
палату общин, а также на отдельных министров, призывая активизировать наши
военные приготовления и привлечь к себе союзников в интересах того, что
вскоре Должно было стать общим делом.
Разными способами я старался добиться ясного понимания соотношения
английских и немецких вооружений. Я потребовал созыва специального закрытого
заседания парламента. На это последовал отказ под тем предлогом, что это
"вызвало бы излишнюю тревогу". Я почти не получил никакой поддержки. Печать
всегда неприязненно относится к закрытым парламентским заседаниям. Затем 20
июля 1936 года я спросил премьер-министра, не согласится ли он принять
делегацию членов Тайного совета и еще нескольких лиц, чтобы выслушать их
мнение о сложившейся обстановке. Лорд Солсбери потребовал, чтобы на это
совещание была также допущена делегация от палаты лордов. Согласие было
получено. Хотя я лично обратился к Эттли и сэру Арчибальду Синклеру,
лейбористская и либеральная партии отказались выделить своих представителей.
28 июля мы были приняты Болдуином, лордом Галифаксом и сэром Томасом
Инскипом 1 в кабинете премьер-министра в здании палаты общин.
Вместе со мной были видные деятели консервативной партии и беспартийные
деятели. Нас представил сэр Остин Чемберлен. Наше совещание продолжалось два
дня, по три-четыре часа в день. Я всегда говорил, что Болдуин умел хорошо
слушать. Казалось, он слушал нас с величайшим интересом и вниманием. С ним
было несколько членов Комитета имперской обороны. В первый день я открыл
обсуждение, выступив с речью, продолжавшейся час с четвертью.
1 Э. Галифакс в то время был лордом — председателем совета,
а Т. Инскип — министром обороны.
Закончил я следующими словами:
"Во-первых, мы стоим перед лицом величайшей опасности и самых
критических обстоятельств за всю нашу историю. Во-вторых, мы можем надеяться
разрешить нашу проблему, лишь действуя совместно с Французской Республикой.
Союз британского флота и французской армии с их объединенными воздушными
силами, действующими с баз, расположенных вблизи французской и бельгийской
границ, а также все то, за что стоят Англия и Франция, служит таким
сдерживающим средством, от которого может зависеть спасение. Так или иначе,
на это можно возлагать наибольшие надежды. Переходя к деталям, мы должны
устранять все, что мешает росту наших сил. Мы, конечно, не можем
предусмотреть все возможные опасности. Мы должны сосредоточить внимание на
главном и пострадать в другом.
...Говоря еще более конкретно, мы должны ускорить развитие нашей
авиации, оказывая ей предпочтение по сравнению со всем остальным. Любой
ценой мы должны привлечь цвет нашей молодежи в авиацию, какие бы стимулы для
этого ни потребовались. Мы должны использовать все источники, все средства.
Мы должны ускорить и упростить наше производство самолетов, расширить его и,
не колеблясь, заключить с Соединенными Штатами и другими странами контракты
на возможно большее количество авиационных материалов и всевозможного
оборудования. Нам грозит такая опасность, какой мы еще не знали до сих пор,
— подобная опасность не грозила нам даже в разгар подводной войны (1917
год)...
Одна мысль угнетает меня: месяцы быстро текут. Если мы слишком долго
будем откладывать мероприятия по укреплению нашей обороны, большая сила
может помешать нам завершить этот процесс".
Министры чрезвычайно внимательно отнеслись к нашим грозным
предупреждениям, но только после парламентских каникул, 23 ноября 1936 года,
Болдуин пригласил всех нас на совещание, где нам должны были сделать
обоснованное заявление по поводу обстановки в целом. Сэр Томас Инскип
выступил с откровенным и толковым сообщением, в котором не скрыл от нас
серьезности положения. В сущности он сказал, что наши подсчеты и, в
частности, мои заявления по этому поводу рисовали слишком мрачные
перспективы. Он сказал также, что предпринимаются большие усилия (так это в
действительности и было), дабы вернуть утраченные позиции, но нет причин,
которые оправдывали бы принятие правительством чрезвычайных мер, и что
подобные меры неизбежно нарушили бы всю промышленную жизнь страны, вызвали
бы серьезную тревогу и вскрыли бы все существующие недостатки, но что в
возможных пределах предпринимается все необходимое. В ответ на это сэр Остин
Чемберлен выразил наше общее мнение, заявив, что наша тревога не исчезла и
что мы отнюдь не удовлетворены. С этим мы и ушли.
Не могу спорить, можно ли было еще тогда, то есть в конце 1936 года,
выправить положение. Однако можно и нужно было добиться гораздо большего
ценой напряженных усилий. Нечего и говорить, что самый факт и последствия
таких усилий оказали бы огромное воздействие на Германию, если не на самого
Гитлера. Важнейший факт заключался в том, что немцы опередили нас как в
авиации, так и в военном производстве, если даже учесть наши сравнительно
меньшие военные потребности, а также то, что мы были вправе рассчитывать на
Францию, на французскую армию и на французскую авиацию. Уже не в наших силах
было опередить Гитлера или восстановить равенство в воздухе. Уже ничто не
могло помешать немецкой армии и немецкой авиации стать сильнейшими в Европе.
Мы лишь могли с помощью чрезвычайного напряжения сил, которое вывело бы нас
из равновесия, улучшить положение, но полностью его выправить мы уже были не
в состоянии.
Эти мрачные выводы, которые правительство не оспаривало всерьез,
бесспорно, оказали влияние на его внешнюю политику. И, пытаясь составить
определенное мнение о решениях, которые принял Чемберлен, став
премьер-министром, в период, предшествовавший мюнхенскому кризису, и во
время самого кризиса, следует полностью учитывать влияние их. В то время я
был рядовым членом парламента и не занимал никакого официального поста. Я
делал все, что было в моих силах, чтобы побудить правительство начать
широкую и чрезвычайную подготовку, рискуя даже вызвать тревогу во всем мире.
При этом я рисовал, несомненно, еще более мрачную картину, чем она была в
действительности. Некоторые, возможно, считают, что упорное отстаивание мною
мнения о том, что мы отстали на два года, никак не согласовалось с моим
желанием схватиться с Гитлером в октябре 1938 года. Но я продолжаю считать,
что поступал правильно, подстегивая всеми способами правительство, и что при
всех обстоятельствах, которые будут описаны ниже, было бы лучше начать
борьбу с Гитлером в 1938 году, чем тогда, когда мы наконец вынуждены были
это сделать, — в сентябре 1939 года. Но об этом позднее.
Вплоть до заключения перемирия в июне 1940 года, в мирное время и во
время войны, как частное лицо или как глава правительства я всегда
поддерживал тесные отношения с часто сменявшимися премьерами Французской
Республики и со многими ее ведущими министрами. Мне очень хотелось узнать
правду о перевооружении Германии и проверить свои выкладки с помощью данных,
имевшихся в их распоряжении. Поэтому я написал Даладье, с которым был лично
знаком.
Черчилль--Даладье 3 мая 1938 года
"Ваши предшественники Блюм и Фланден были столь любезны, что сообщили
мне французские данные о состоянии германских военно-воздушных сил за
последние годы. Я был бы весьма обязан, если бы Вы высказали мне, какова
Ваша точка зрения сейчас. Я располагаю несколькими источниками информации,
надежность которых была доказана в прошлом, но мне хотелось бы проверить эти
сведения на основе данных, полученных из независимого источника".
В ответ Даладье прислал мне документ на семнадцати страницах,
датированный 11 мая 1938 года. Он писал, что этот документ "был всесторонне
продуман штабом французских военно-воздушных сил". Я показал этот важный
документ моим друзьям, работавшим в непосредственно заинтересованных в этом
вопросе английских министерствах. Французские выкладки о размерах германских
военно-воздушных сил несколько превышали английские данные. В начале июня я
смог написать Даладье, опираясь в значительной мере на авторитетное мнение.
Черчилль--Даладье 6 июня 1938 года
"Я весьма признателен Вам за исключительно ценную информацию,
полученную мною через французского военного атташе. Можете не сомневаться,
что я буду пользоваться ею крайне осторожно и только в наших общих
интересах.
Общая оценка состояния германских воздушных сил в настоящее время
совпадает с частным мнением, которое я смог составить по этому поводу.
Склонен думать, однако, что германская авиационная промышленность выпускает
несколько большее число самолетов, чем это полагают. Весьма вероятно, что к
1 апреля 1939 года германские военно-воздушные силы будут насчитывать 300
эскадрилий, а к 1 апреля 1940 года — 400 эскадрилий".
Я очень хотел также сопоставить находившиеся в моем распоряжении
сведения о состоянии германской армии со сведениями, которые я смог получить
из английских источников. Поэтому я добавил следующее:
"Осмелюсь приложить очень коротенькую записку информационного
характера, содержащую сведения, которые мне удалось получить из различных
источников по поводу нынешней и предполагаемой будущей мощи германской
армии. Я бы хотел знать, согласуются ли эти сведения в общих чертах с
данными, которыми Вы располагаете. Было бы вполне достаточно, если бы Вы
отметили карандашом все те цифры, которые, по Вашему мнению, являются
неправильными.
Памятная записка
По состоянию на 1 июня германская армия насчитывает 36 регулярных и 4
танковые дивизии, полностью укомплектованных по штатам военного времени.
Нетанковые дивизии быстро приобретают способность утроиться, а в данное
время могут быть удвоены. Артиллерии может хватить полностью лишь на 70
дивизий. Офицеров всех родов войск недостает. Тем не менее, можно
предполагать, что к 1 октября 1938 года у немцев будет не менее 56 дивизий
плюс 4 танковые дивизии, то есть 60 полностью снаряженных и вооруженных
соединений типа дивизии. Помимо этого, имеются обученные кадры, достаточные
для укомплектования еще примерно 36 дивизий, уже намеченных по плану. Для
этих дивизий может быть выделено вооружение, стрелковое оружие и небольшое
количество артиллерии, если для некоторой части действующей армии будут
установлены более низкие нормы. При этом не учитываются людские резервы
Австрии, которая могла бы выставить максимально 12 дивизий, готовых
использовать вооружение и боевую технику германской военной промышленности.
Помимо всего этого, имеется некоторое число людей и частей, не сведенных в
бригады, — войска пограничной охраны, дивизии ландвера и так далее, которые
сравнительно плохо вооружены".
18 июня 1938 года Даладье написал мне:
"Мне было весьма приятно узнать, что сведения, приведенные в моем
письме от 16 мая, соответствуют Вашим данным.
Я считаю абсолютно правильными все сведения, касающиеся германской
армии, которые были приведены в памятной записке, приложенной к Вашему
письму от 6 июня. Следует отметить, однако, что из 36 дивизий обычного типа,
которыми уже располагает Германия, 4 полностью моторизованы, а 2 будут
моторизованы в ближайшее время".
Сведения, полученные нами после войны из германских источников,
показали, что эта схематическая картина состояния германской армии летом
1938 года была поразительно точной, учитывая, что составлена она была
частным лицом.
На протяжении этого рассказа не раз упоминалось о французской авиации.
Вплоть до 1933 года Франция занимала видное место среди европейских стран по
размерам военно-воздушного флота. Но в тот самый год, когда Гитлер пришел к
власти, выявилось роковое отсутствие интереса к авиации и поддержки ее.
Деньги стали отпускаться неохотно, уменьшилась производственная мощность
заводов, современные типы самолетов не создавались. Франция при своей
сорокачасовой рабочей неделе не могла производить столько, сколько
производила германская промышленность, напряженно работавшая в условиях,
приравненных к условиям военного времени. Все это произошло примерно тогда
же, когда Англия утратила равенство в воздухе, о чем было так подробно
рассказано. По существу, западные союзники, имея право создать любые
военно-воздушные силы, которые они сочли бы необходимыми для обеспечения
своей безопасности, пренебрегли этим жизненно важным оружием, тогда как
немцы, которым договор запрещал это, сделали это оружие острием своей
дипломатии и, в конечном счете, нападения.
Французское правительство Народного фронта в 1936 году и позднее
предприняло немало серьезных усилий по подготовке французской армии и
французского военного флота к войне. В области авиации соответственных
усилий предпринято не было. Лишь летом 1938 года, когда министром авиации
стал Ги ла Шамбр, были предприняты энергичные меры с целью возрождения мощи
французской авиации. Но тогда уже оставалось всего лишь 18 месяцев. Какие бы
меры ни предприняла Франция, уже ничто не могло помешать росту германской
армии, усиливавшейся с каждым годом и догнавшей, таким образом, французскую
армию. Но вызывает удивление тот факт, что французская авиация была доведена
до подобного плачевного состояния. Не мне судить об ответственности и вине
министров дружественных и союзных стран, но когда во Франции начинают искать
"виновных", то, по-видимому, именно в этой области поиски должны быть
особенно тщательными.
Боевой дух английского народа и недавно избранного им парламента
неуклонно рос по мере того, как люди начинали сознавать германскую, а вскоре
германо-итальянскую опасность. Английский народ теперь хотел и даже жаждал
всевозможного рода мероприятий, которые могли бы положить конец его
тревогам, если бы они были предприняты на два-три года раньше. Но если его
настроение стало более правильным, то сила его противников, а также
трудность его задачи возросли. Многие утверждают, что после того, как мы
покорно смирились с захватом Рейнской области, уже ничто, кроме войны, не
могло бы остановить Гитлера. Окончательное суждение вынесут будущие
поколения. Многое, однако, можно было сделать для того, чтобы мы были лучше
подготовлены и таким образом подстерегавшая нас опасность уменьшилась. А кто
может сказать, как развивались бы в этом случае события?
Глава четырнадцатая
ИДЕН В МИНИСТЕРСТВЕ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.
ЕГО ОТСТАВКА
Министр иностранных дел занимает в британском кабинете особое
положение. Он находится на высоком и ответственном посту, и к нему относятся
с явным уважением, но обычно, если не весь кабинет, то по крайней мере его
главные члены внимательно следят за тем, как он ведет дела. Он обязан обо
всем информировать их. Как правило, он знакомит своих коллег со всеми
деловыми телеграммами, отправляемыми и получаемыми им, с докладами наших
посольств за границей, показывает им записи своих бесед с иностранными
послами и другими высокопоставленными лицами. Так, по крайней мере, обстояло
дело, когда я был членом кабинета. Такое тщательное наблюдение, конечно, в
первую очередь осуществляет премьер-министр, который лично или через кабинет
несет ответственность за контроль и имеет право контроля основной линии
внешней политики. От него во всяком случае не должно быть никаких секретов.
Ни один министр иностранных дел не может выполнять свои задачи, если он не
пользуется постоянной поддержкой своего шефа. Для того чтобы все шло гладко,
необходимо не только согласие между ними по основным принципам, но и полное
единство взглядов и даже в известной мере сходство темпераментов. Это тем
более важно, если премьер-министр сам уделяет особое внимание внешней
политике.
Иден был министром иностранных дел Болдуина, стремление которого к миру
и спокойной жизни было всем хорошо известно. Он не принимал активного
участия в руководстве внешней политикой. Чемберлен же стремился осуществлять
деспотический контроль за деятельностью многих министерств. У него были свои
определенные взгляды на вопросы внешней политики, и с самого начала он
утвердил свое бесспорное право обсуждать внешнеполитические проблемы с
иностранными послами. Занятие им поста премьер-министра означало поэтому
небольшое, но существенное изменение в положении министра иностранных дел.
К этому добавилось глубокое, хотя вначале и скрытое, различие в точках
зрения и настроениях. Премьер-министр хотел поддерживать хорошие отношения с
обоими европейскими диктаторами и считал, что лучший метод — это
умиротворение и попытки избегать всего, что могло бы оскорбить их. Иден же
прославился в Женеве, сплотив европейские страны против одного из
диктаторов. Получив свободу рук, он, вполне вероятно, довел бы санкции до
грани войны, а быть может, и дальше. Он был верным сторонником союза с
Францией. Он только что настаивал на "переговорах штабов". Он стремился
установить более тесные отношения с Советской Россией. Он сознавал
опасность, которую представлял собой Гитлер, и страшился ее. Его тревожила
слабость наших вооружений и воздействие этого фактора на внешнюю политику.
Можно сказать, что у нас с ним по существу не было серьезных расхождений во
взглядах; правда, он был у власти. Поэтому мне с самого начала казалось, что
между этими двумя ведущими членами кабинета, несомненно, возникнут
расхождения по мере того, как международная обстановка будет становиться все
более напряженной.
Начиная с лета 1937 года и до конца этого года расхождения в методах и
целях между премьер-министром и его министром иностранных дел все
усиливались. События, приведшие к отставке Идена в феврале 1938 года,
развивались логическим путем.
Прежде всего разногласия возникли в вопросе о наших отношениях с
Германией и Италией. Чемберлен намерен был добиваться благосклонности обоих
диктаторов. В июле 1937 года он пригласил на Даунинг-стрит итальянского
посла графа Гранди. Беседа проходила с ведома Идена, но в его отсутствие.
Чемберлен говорил о своем желании добиться улучшения отношений между Англией
и Италией. Граф Гранди высказал предположение, что первым шагом могло бы
явиться личное письменное обращение премьер-министра к Муссолини. Чемберлен
тут же, во время беседы, сел и написал такое письмо. Он отправил письмо, не
показав его министру иностранных дел, находившемуся в то время в
министерстве иностранных дел, на расстоянии всего лишь нескольких ярдов.
Письмо не дало никаких ощутимых результатов, и наши отношения с Италией
ввиду усилившейся итальянской интервенции в Испании все ухудшались.
Чемберлен был проникнут сознанием своей особой личной миссии,
состоявшей, по его мнению, в том, чтобы достигнуть дружеского соглашения с
диктаторами Италии и Германии, и считал, что он сумеет этого добиться. В
качестве предварительного шага к общему урегулированию разногласий с
Муссолини он готов был признать захват Италией Абиссинии. Гитлеру он готов
был предложить уступки в вопросе о колониях. В то же время он не был склонен
уделить сколько-нибудь значительное внимание проблеме укрепления английских
вооруженных сил или необходимости тесного сотрудничества с Францией как в
военно-штабной, так и в политической областях. Иден же был убежден, что
какое бы то ни было соглашение с Италией возможно лишь как часть общего
урегулирования средиземноморских проблем, которое затрагивало бы и Испанию и
было бы достигнуто в тесном взаимопонимании с Францией. Признание нами
позиции Италии в Абиссинии было бы важным козырем в наших переговорах с
Италией о таком урегулировании. Министр иностранных дел считал, что
неправильно было бы отказываться от этого козыря на предварительной стадии и
в то же время проявлять слишком большое желание начать переговоры.
Осенью 1937 года эти разногласия приобрели большую остроту. Чемберлен
считал, что министерство иностранных дел мешает ему в его попытках начать
переговоры с Германией и Италией, а Иден был того мнения, что его начальник
проявляет чрезмерную поспешность в своем подходе к диктаторам, особенно в
условиях, когда английские вооруженные силы так слабы. Таким образом, между
ними существовали глубокие расхождения как практического, так и
психологического порядка.
Несмотря на мои разногласия с правительством, я очень симпатизировал
министру иностранных дел. Он казался мне самым решительным и смелым
человеком в правительстве, и хотя как личный секретарь, а позднее как
заместитель министра иностранных дел он вынужден был приноравливаться ко
многим вещам, которые я критиковал и которые я все еще осуждаю, я был
убежден, что мыслит он правильно и понимает суть дела. Со своей стороны он
считал себя обязанным приглашать меня на приемы в министерстве иностранных
дел, и мы свободно общались с ним.
Осенью 1937 года, идя несколько разными путями, мы с Иденом пришли к
одинаковому мнению о том, что нельзя допускать активного вмешательства
держав оси в гражданскую войну в Испании. Я всегда поддерживал его в палате
общин, когда он действовал решительно, хотя эти действия и были чрезвычайно
ограничены по своему характеру. Я знал, как трудно ему иметь дело с
некоторыми из его старших коллег по кабинету и с его непосредственным
начальником. Я знал, что он действовал бы смелее, если бы не был связан по
рукам и ногам. В конце августа мы часто виделись с ним в Каннах, и однажды я
пригласил его и Ллойд Джорджа на завтрак в ресторан, находившийся на полпути
между Каннами и Ниццей. Мы говорили на самые разнообразные темы: о борьбе в
Испании, о постоянном вероломстве Муссолини и о его интервенции в Испании --
и в конце затронули, конечно, вопрос о неуклонно растущей мощи Германии. Я
полагал, что мы все придерживались в общем одинакового мнения. Министр
иностранных дел, естественно, был весьма сдержан во всем, что касалось его
отношений с его начальником и коллегами, и эта деликатная тема не
затрагивалась. Он держался исключительно корректно, но все же я был уверен,
что он не чувствует себя счастливым на своем высоком посту.
Вскоре на Средиземном море возник кризис, с которым он твердо и умело
справился, и в результате этот 'кризис был разрешен так, что это делало
честь нашей политике. Ряд торговых судов был потоплен так называемыми
испанскими подводными лодками. Не было ни малейшего сомнения, что лодки были
не испанские, а итальянские. Это были явно пиратские действия, и они
побудили к активности всех знавших о них. 10 сентября в Нионе собралась
конференция средиземноморских держав. На конференцию поехал министр
иностранных дел в сопровождении Ванситтарта и начальника военно-морского
штаба Чэтфилда.
Черчилль — Идену 9 сентября 1937 года
"В своем последнем письме Вы указывали, что были бы весьма рады
повидать перед отъездом из Женевы Ллойд Джорджа и меня. Сегодня мы
встретились, и я осмелюсь изложить Вам наше мнение.
Настал момент призвать Италию выполнить свой международный долг.
Необходимо положить конец пиратским действиям подводных лодок на Средиземном
море и потоплению судов многих стран, когда ставится под угрозу жизнь членов
команд этих судов. Для этого все средиземноморские державы должны
договориться о том, чтобы держать свои подводные лодки вдали от определенных
торговых путей. На этих торговых путях французские и английские военные
корабли должны вести ...
