Анатолий Леонидович Кожевников. Записки истребителя
страница №2
...ронизывая меня умным взглядом, задалновый вопрос: - А как воевать будешь?
- Грудь в крестах или голова в кустах, товарищ комиссар, - выпалил я не
задумываясь.
- Ого! Это хорошо. Только лучше, чтобы первое грудь в крестах, а голова
должна остаться. Пусть фашистские головы по кустам валяются.
Комиссар направил меня к инженеру на аэродром, чтобы тот без
промедления познакомил с двигателем и самолетом.
Обрадованный, я бежал по стоянке и разыскивал инженера. Нашел его около
раскапоченной машины. Внешность инженера говорила о перенесенных походах, о
привычке к фронтовой жизни, к войне. Передавая приказание комиссара, я
заметил, как на суровом лице инженера появилась улыбка. "В чем дело? Что тут
смешного?" - недоумевал я. А инженер улыбался все сильнее.
- Толя, а ведь нехорошо зазнаваться, - сказал он наконец.
Что-то знакомое увидел я в глазах, в улыбке. Постой-ка, постой!.. Ну,
конечно, он. Маленький мальчик Гудим Левкович, с которым мы вместе учились в
22-й фабрично-заводской семилетке Красноярска.
Обрадованные встречей, мы наперебой принялись вспоминать школу,
товарищей, Красноярск...
Однако надо было торопиться с делом. Левкович охотно принялся посвящать
меня в устройство и особенности самолета, двигателя. За короткое время я
узнал то необходимое, что должен знать летчик в полете.
Когда наше занятие подходило к концу, на летном поле показались
командир и комиссар. Инженер доложил о выполнении приказания, а я
отрапортовал: - Младший лейтенант Кожевников к самостоятельному вылету
готов.
- Ну, раз готов, следует проверить, - сказал командир. - Надевайте
парашют и взлетайте. Ваше задание выполнить три полета по кругу, расчет и
посадку у "Т".
- Есть выполнить три полета! Минута - и я в кабине "харрикейна".
Запускаю двигатель, прошу разрешить вырулить. Все мои мысли и силы
направлены на успешное выполнение полета. Наблюдаю за стартером. Вот он
махнул белым флажком - сигнал "Взлет разрешен". Даю газ. Самолет начал
набирать скорость. Плавным движением ручки отделяю самолет от земли.
Замечаю, что "харрикейн" - машина инертная, тяжелая в управлении, но
маневренная.
Строю инструкторский маршрут полета по кругу и захожу на посадку.
Расчет у посадочного "Т". Посадка на три точки. Самолет коснулся земли и
покатился по ровному полю.
Командир, не сделав замечаний, разрешил выполнить два других полета. И
они получились не хуже первого.
На следующее утро мне запланировали два полета в зону и полет на
воздушный бой с командиром полка.
Весь вечер я обдумывал предстоящий бой. Оценивая маневренность
самолета, решил драться на виражах. Бой будет проходить на однотипных
самолетах, значит, исход его решит грамотная эксплуатация машины, техника
пилотирования и смекалка. Я знал, что в бою необходима быстрая реакция,
победителем окажется тот, кто сможет реагировать а эволюцию самолета
противника раньше хотя бы на десятую долю секунды. Знать-то знал, но это
драгоценное качество за один вечер не рождается, оно воспитывается годами в
повседневной учебе и тренировке.
Наконец настал час вылета. Получаю от командира указания, сажусь в
машину и взлетаю с ним в паре.
Бой вели над аэродромом. После сигнала самолеты разошлись, затем,
развернувшись на встречные курсы, пошли в лобовую атаку. После лобовой
последовал каскад различных фигур. И вот "харрикейн" "противника" в моем
прицеле. Мне удалось зайти командиру в "хвост" и продолжать удерживать его в
прицеле при всех фигурах, какие он делал. Наконец сигнал "Пристроиться",
"противник" сдался. Победа!
- Хорошо тянешь, - похвалил командир после посадки. - Следующий вылет
на стрельбу по конусу. Это будет и зачетный: тренироваться времени нет,
послезавтра уходим.
Самолет-буксировщик вырулил на старт и через пятнадцать минут прошел с
распущенным конусом. Стоя на земле, я внушал себе: "Не подкачай, весь полк
собрался".
Взлетаю и, не упуская из виду конус, набираю высоту. Первая атака.
Прицеливаюсь. Короткая очередь.
За ней еще атака, очередь и еще очередь. Наконец, пулеметы смолкли,
патроны все. Верю, что не промахнулся, но все же сомнения не покидают: а
вдруг мимо? Сажусь прежде буксировщика. Зарулив самолет, быстро сбрасываю
парашют - и бегом к конусу. Вижу, попаданий больше чем на отлично! Комиссар
жмет мне руку.
- Так будете стрелять по противнику - фашисты берегись! - сказал
командир.
Меня назначили командиром звена, хотя самого звена еще не было.
Формировать звенья и эскадрильи окончательно будут за день до вылета. В
другое время на слетанность эскадрилий и полка отвели бы немало часов, но
сейчас, когда шли жестокие бои на сталинградском направлении, нам было
приказано отработать все это в сжатые сроки.
И вот звено составлено. В него вошли Саша Заборовский, Коля Простов и
Коля Кузьмин, или просто Кузя, как звали его, потому что он выглядел совсем
мальчиком и поэтому не походил на летчика-истребителя.
Кузьмину едва исполнилось восемнадцать лет, остальные летчики были
старше двадцати. Командиром эскадрильи временно назначили Лавинского,
старшего среди нас по званию и возрасту.
Выполнив по одному полету в составе эскадрильи и полка, мы получили
приказание вылететь на фронт.
Первая посадка на ближайшем аэродроме. Из-за наступления темноты
пришлось там заночевать.
Никогда не забыть мне событий той кошмарной ночи. Возбужденный
Лавинский подошел ко мне и начал рассказывать об ужасах фронта: как фашисты
сбивают "харрикейнов", как гибнут наши летчики. Его приглушенный голос
заставил меня насторожиться.
А Лавинский перешел на шепот:
- Знаешь, Анатолий, я вижу, ты дерешься неплохо. Давай смотреть только
друг за другом. Главное, остаться живым нам, а остальных все равно перебьют.
Это предлагал мне старший по званию и положению. Не было границ моему
возмущению, до слез было обидно за такое предложение труса.
Я сказал:
- Прощаю все это тебе только потому, что надеюсь на твое исправление.
Думаю, что в бою ты поведешь себя по-другому. Знай, что при малейшей твоей
попытке увильнуть от боя, бросить товарища в беде - собьем тебя сами.
По прилету на аэродром, где предстояло окончательно отработать элементы
боевого применения, сразу же началась напряженная учеба. С рассвета и
дотемна мы находились у машин, поочередно несли боевое дежурство и
одновременно совершенствовались в групповых полетах и стрельбе. За неделю мы
хорошо слетались. Ведомые привыкли к своим ведущим, а ведущие научили
ведомых основным приемам воздушного боя.
И вот поступил приказ: 20 июля вылет с посадкой на фронтовом аэродроме.
Наш полк начинал боевые действия.
Перед вылетом было проведено партийное собрание. Для меня оно, помимо
всего, памятно и тем, что мое звено было признано лучшим в полку.
УДАР ПО АЭРОДРОМУ ВРАГА
На фронтовой аэродром прилетели рано утром. Местные жители помогали
строить капониры - земляные укрытия для самолетов, землянки для летчиков. Мы
спешили: приказ на боевой вылет мог поступить в любую минуту. К обеду работы
были полностью завершены.
Я собрал летчиков своего звена около землянки и занялся с ними
изучением некоторых подробностей района боевых действий Воронежского фронта,
в состав которого мы теперь входили. Передний край наших войск в основном
проходил по левому берегу Лона, на правом - в излучинах реки - были лишь
небольшие плацдармы. Мы подробно разбирали линию фронта, каждую деревню и
дорогу - все это могло пригодиться.
- Хотя бы скорее в дело, - сказал Простов, - а то долго ждать.
Просидишь всю войну.
Но ждать пришлось недолго. Из штабной землянки вышел Лавинский, его
глаза были полны ужаса.
- Значит, повоюем, - обрадовался Простов.
Летчики эскадрильи собрались моментально. Молодым особенно хотелось
участвовать в первом боевом вылете. Вскоре затрещал полевой телефон.
Командир полка вызывал к аппарату Лавинского. Бросились искать его, но так и
не нашли. На командный пункт было приказано явиться мне.
- Лавинский болен, и эскадрилью поведете вы, приказал командир полка.
- Есть вести эскадрилью, - ответил я.
Ответил смело, а про себя думал - справлюсь ли? Ведь мне еще не
приходилось управлять эскадрильей в воздухе, а тут сразу боевое задание. За
свое звено я был совершенно спокоен: оно подготовлено хорошо, но два других
звена меня беспокоили. А еще больше тревожило отсутствие опыта управления.
Положение усугублялось тем, что на "харрикейнах" радиостанции были
негодные, а значит, передача в воздухе команд по радио исключалась.
- Чего задумался? Справишься, не бойся. Когда-нибудь все равно надо
вести и все равно тот твой вылет будет первым. Без первого раза еще никто не
обходился, - подбодрил меня комиссар.
К этому времени на командный пункт прибыли командиры и других
эскадрилий. Комиссар, посоветовавшись с командиром полка, предложил собрать
весь летный состав, участвующий в задании. Летчики собрались. Комиссар
обратился к нам с небольшой напутственной речью.
- Мы, товарищи, делаем сегодня первый вылет. Многие из вас увидят
противника впервые, но я уверен, что и они, подобно бывалым, с честью
выполнят священный долг воина Советской Армии. Уничтожать ненавистного
врага, освобождать Отечество от фашистских захватчиков с оружием в руках -
высокое доверие партии и правительства... За Родину! Вперед! закончил
комиссар.
Задумчиво смотрели на него летчики. Такие простые обычные слова, а как
необычно они прозвучали. Какую большую бурю чувств подняли в душе каждого!
Дело тут не в словах, а в сердцах воинов.
Командир поставил боевую задачу и подробно изложил план уничтожения
фашистских бомбардировщиков на аэродроме Россошь. Он разъяснил задание на
фотопланшетах и крупномасштабной карте. Было указано, какая эскадрилья
прикрывает штурмовиков, кто подавляет зенитные средства. Все хорошо
представляли первую и последующие атаки.
Моя эскадрилья должна была подавить зенитный огонь и частью сил
уничтожить самолеты на северной окраине аэродрома. Изучив аэродром по
фотопланшету, я решил вести эскадрилью со стороны солнца атаковать с
бреющего полета.
Летчики, так долго ожидавшие встречи с врагом, были в приподнятом
состоянии. В бою возможны, а часто и неизбежны потери, но никому не хотелось
думать, что этот вылет может стать для него последним.
Прозвучала команда "По самолетам!" Летчики, на ходу застегивая
шлемофоны, побежали к машинам.
В это время над аэродромом появились штурмовики. С командного пункта
взвилась сигнальная ракета. Звенья одно за другим начали отрываться от
земли.
Это делалось как-то особенно торжественно. Самолеты шли так ровно и
дружно, что они казались связанными невидимой нитью. И хотя в кабине сидишь
один, нет щемящего чувства одиночества. Есть одна дружная семья, в которой
один стоит за всех и все за одного.
Штурмовики идут ближе к земле, мы, истребители, прикрываем их от
нападения "мессершмиттов" сверху.
На переднем крае спокойно. Перешли линию фронта и, углубившись на
запад, развернулись затем на юговосток, в направлении вражеского аэродрома.
Такой маневр обеспечивал нам скрытое и неожиданное появление над целью: нас
маскировали лучи заходящего солнца.
Мы появились над аэродромом в то время, когда фашисты готовились к
ночным бомбардировкам. Построенные в каре впереди самолетов летчики уточняли
предстоящий вылет. Разрывы снарядов авиационных - пушек покрыли аэродром
красными вспышками, бомбы штурмовиков поднимали фонтаны земли, уничтожали
самолеты. Горел, разливаясь по полю, авиационный бензин, черное облако дыма
от взорванного бензосклада застилало горизонт. Зенитные батареи не успели
сделать ни одного выстрела, они были подавлены в самом начале налета.
Истребители перешли на штурмовку.
Увлекшись атаками по наземным целям, никто из нас не заметил, как к
аэродрому подошли восемь "мессершмиттов".
Лейтенант Кудинов, выводя машину из пикирования, увидел прямо перед
собой самолет с крестами и свастикой. Кувшинов нажал гашетку, и
"мессершмитт", вспыхнув, врезался в землю. Сержант Олейников - он находился
в группе прикрытия - пикированием сверху сбил еще одного; фашист, очевидно,
увлекся выходом на исходную позицию для атаки по штурмующей группе и был
застигнут врасплох.
Оставшиеся шесть "мессершмиттов" пошли в атаку на штурмовиков, но сразу
же были атакованы второй эскадрильей. Сержанты Хмылов и Орловский в упор
зажгли еще два самолета. Остальные гитлеровцы отказались от боя.
Мы все благополучно вернулись на свой аэродром.
Настроение было приподнятое. Летчики наперебой рассказывали об атаках,
о том, как бежали и падали гитлеровцы, как взорвался и горел бензосклад...
Героями дня были, конечно, те, кому посчастливилось сбить самолеты
противника.
По данным партизан и авиафоторазведки, мы сбили четыре вражеские
машины, семнадцать уничтожили на земле. Фашисты потеряли около ста человек
летного и технического состава.
Говорят, что победителей не судят, Но командир полка не только хвалил,
но и судил наши промахи. На разборе вылета он отметил, что осмотрительность
во время боя у нас была недостаточна, так как никто не заметил противника на
подходе. И вообще нам повезло.
Самоуверенные фашисты подняли против нас своих молодых летчиков. Они
рассчитывали, что на скоростных машинах легко разделаются с "харрикейнами .
Вышло же наоборот.
Из проведенного боя я сделал для себя много выводов. Мы допустили
серьезные ошибки. Стреляй у противника хотя бы пулеметы, мы, вероятно, не
избежали бы потерь. Только отсутствием опыта можно бы объяснить, что выход
из атаки впереди атакующих самолетов оставался у нас неприкрытым, что круг
не был замкнут и каждый атаковал так, как хотел. В бою мне никак на
удавалось собрать эскадрилью. Летчики действовали парами и в одиночку.
Что ж, будем учиться и на ошибках! Впоследствии мы не раз обращались к
первому вы лету. И прежде чем идти на новое боевое задание устраивали
розыгрыш основных вариантов воздушного боя: быстрый сбор, перестроение из
одного боевого порядка в другой и сохранение своего места в строю.
ШКОЛА ВОЙНЫ
Команда "Подъем" была подана еще до того, как занялась заря. Наскоро
одеваемся. Адъютант эскадрильи Сухин сообщил о полученном задании и
поторапливал нас. Кто-то в потемках перепутал сапоги и в спешке не может
разобраться, где свой, где чужой. Ясно лишь, что сапоги на одну ногу.
Я вспомнил, что сержанта Кузьмина еще не разбудили. От одной лишь
команды "Подъем" он никогда не просыпался.
- Кузьку разбудите, - говорю Простову.
Сержант, как всегда, спал безмятежным сном большого ребенка. Его
поднимают, ставят на ноги, но достаточно отойти, как он снова падает и спит.
Простов, сердясь на друга, берет его за ноги и таскает по соломе. Кузя
чмокает губами, мычит и наконец просыпается. Сборы он заканчивает уже в
кузове автомобиля, который мчит нас на аэродром.
На командном пункте - командир, комиссар и начальник штаба полка.
Начальник штаба - капитан Веденеев. Он склонился над картой общей обстановки
и разыскивает мелкие, едва заметные населенные пункты.
В землянке царит полумрак, несмотря на то что посыльный красноармеец то
и дело поправляет фитиль в коптилке. По утомленному лицу капитана видно, что
он еще не ложился слать.
Мы ждали, когда на карту будут нанесены все изменения в обстановке
прикрываемой нами наземной армии. Собственно, изменений этих мало. Передний
край по-прежнему проходил по левому берегу Дона, на правом располагались
лишь отдельные плацдармы. Фашисты ограничивали аппетит своих наступательных
действий захватом этих плацдармов, но получали по зубам.
В те дни Совинформбюро сообщало, что на среднем течении Дона наши
войска ведут бои местного значения. Сегодняшняя наша задача сводилась к
участию в таком именно бою...
Когда была нанесена линия боевого соприкосновения, командир полка
поставил задачу:
- Непосредственным сопровождением прикрыть штурмовиков до цели и
обратно. Штурмовики наносят удар западнее Коротояк по скоплению танков и
самоходных установок противника. На задание пойдет первая эскадрилья,
ведущий - штурман Аболтусов. Взлет с командного пункта по сигналу - зеленая
ракета.
Капитан Аболтусов собрал эскадрилью и наскоро дал указания на случай
воздушного боя. Наиболее вероятными нашими противниками могли быть
истребители "Макки С-200", базировавшиеся на аэродроме Острогожск. Главное
внимание наш ведущий уделил оборонительному маневру от атак истребителей. В
случае воздушного боя он утвердил замкнутый круг самолетов, немного
вытянутый в сторону нашей территории.
По его замыслу, такой боевой порядок исключал атаки "мессершмиттов",
так как передние наши самолеты автоматически прикрывались идущими позади, а
придание боевому порядку эллипсовидности позволяло приближаться к линии
фронта без перестроения.
Штурман Аболтусов был отличным воздушным бойцом. Ему много раз
приходилось встречаться с противником. И не один на один, а с превосходящими
силами фашистов. И всегда он выходил победителем.
В полку Аболтусов пользовался беспрекословным авторитетом. Человек
тридцати двух - тридцати пяти лет, он принадлежал к старшему поколению
советских летчиков, за плечами которых находился немалый опыт.
Но, несмотря на свой возраст, стаж, знания, Аболтусов отличался
удивительной доступностью - держался с товарищами на равной ноге, не
кичился, не зазнавался.
Была в нем и еще одна резко отличительная черта, которую хорошо знали
все: в Аболтусове как бы совмещалось два человека - тот, который жил на
земле, и другой - тот, что в воздухе. "Земной" Аболтусов был заурядным,
порой даже неряшливым. Начнет крутить папиросу, получится она такой, что
смотреть не хочется - длинная, нескладная. Идет куда-нибудь - не сразу
узнаешь, в какую сторону он идет. Тот, кто не видел Аболтусова в самолете,
вполне мог подумать что пилот он неважный. Но это было не так. Стоило только
ему сесть в машину, как он буквально преображался. Движения точные,
экономные, выверенные.
Никаких случайностей, никаких погрешностей. Известно, что у хороших
летчиков, как и у хороших писателей, художников, композиторов, есть свой
почерк. Свой почерк был и у Аболтусова.
Пока мы занимались подготовкой к вылету, начало светать, и вскоре стало
совсем светло. С командного пункта последовал сигнал занять готовность номер
один.
Мы сели в кабины, готовые в любую минуту запустить двигатели. Наконец
сигнал возвестил о вылете.
Штурмовики шли на высоте тысяча пятьсот метров, освещенные утренним
солнцем. Наши истребители заняли место в общем боевом порядке: два звена в
непосредственном прикрытии, одно - в ударной группе.
Подходя к линии фронта, напрягаю зрение в поисках воздушного
противника. По-прежнему чистое голубое небо, ясное утреннее солнце. И на
земле тишина, как будто нет никакой войны. Или она еще не проснулась ? Вдруг
идущее слева звено Лавинского неожиданно метнулось в сторону. Почти
одновременно с этим надо мной пронеслось звено тупорылых, с желтыми крыльями
истребителей. "Макки", - промелькнуло в голове, а рука уже инстинктивно
разворачивала самолет в лобовую атаку второму вражескому звену. Стараюсь
прицелиться точнее. Нажимаю на гашетку. Мгновение - и, разойдясь левыми
бортами, проношусь на встречных курсах, едва не столкнувшись с фашистом.
Справа сверху замечаю атакующую пару. Бросаю самолет вправо и в боевом
развороте иду на противника. Самолет с черным крестом на фюзеляже и
свастикой на киле - в моем прицеле. Очередь. Другая.
Еще очередь... Но самолет продолжает лететь. Замечаю, что упреждение,
взятое мною, мало. Ввожу поправку. Однако стрелять не пришлось: атакованный
парой "макки", я был вынужден отказаться от нападения и выйти из-под удара.
Заборовский неотступно следовал за мной. Он тоже стрелял, но так же,
как и я, безрезультатно.
Наконец пулеметы замолкли, стрелять нечем. Но строгие неписаные
заповеди истребителя кончились патроны, из боя не выходи, атакуй противника,
делай вид, что можешь сбить его. Дерись вместе с товарищами, а если
положение будет безвыходным тарань врага. И я следовал этим заповедям,
имитировал атаки без стрельбы до тех пор, пока не закончился воздушный бой.
Так же поступал и Заборовский.
Бой закончился вскоре после того, как Аболтусов сбил самолет
противника. Фашисты пикированием один за другим выходили из воздушной
схватки.
Штурмовики, выполнив тем временем задание, взяли курс на свою
территорию. Проводив их от переднего края на расстояние, исключающее
нападение истребителей противника, мы также пошли на посадку.
И на этот раз наша эскадрилья потерь не имела.
Самолеты не получили пробоин, за исключением машины Простова, плоскость
которой была пробита осколком реактивного снаряда.
Пробоины оставались вначале загадкой: ведь у немцев реактивных снарядов
нет. Но вскоре загадка разъяснилась. Это был случайный осколок от снаряда,
выпущенного с нашего самолета.
По установленной традиции капитан Аболтусов собрал эскадрилью и начал
разбор боя:
- Дрались хорошо, настойчиво, с упорством, но стреляли плохо. Смешались
в "собачью свалку", и не поймешь, кто где. Разве так можно? Я же говорил
перед вылетом, что при появлении истребителей нужно замкнуться в круг...
И в последующих двух вылетах, совершенных в этот день, мы замыкали круг
над штурмовиками, а те в обратном кругу уходили на свою территорию.
Но эти же бои выявили и порочность тактики круга, На нас напали
"мессершмитты". Имея почти двойное превосходство в скорости, они свободно
ходили выше "харрикейнов", выбирая себе цели, мы же, связанные "кругом", не
атаковывали, а лишь отбивались. Из-за такой пассивности были сбиты
Заборовский и Хмылов, был подожжен и сгорел самолет Олейникова.
Бои этого дня заставляли задуматься над очень многим. До поздней ночи
мы спорили о тактических приемах. Было ясно, что оборонительная тактика
устарела и порочна. Некоторые летчики цеплялись за нее. Но им возражала сама
жизнь и возражала настойчиво, После жарких споров мы пришли к единодушному
выводу и в противоположность бою на горизонталях утвердили бой на вертикалях
в сочетании с горизонтальным маневром.
На следующий день состоялось партийное собрание, которое еще больше
закрепило сделанные нами выводы.
И с этого времени мы искали все новые и новые тактические приемы
воздушного боя, не возвращаясь уже и оборонительному кругу.
КОНЕЦ ГРУППЫ ФАШИСТСКИХ АСОВ
Солнце клонилось к закату. Я предполагал, что в этот день мы уже
закончили полеты, как вдруг нас, шесть летчиков первой эскадрильи, вызвали
на командный пункт полка.
- Так поздно, что бы это значило? - спрашивает Простов.
- Погоди, скажут, - отвечаю ему, а самому не терпится поскорее узнать
причину столь неожиданного вызова.
Около КП полка нас ожидал начальник штаба.
- Полетите на передовой аэродром, - сказал он. Там вас встретят. Взлет
по готовности, но так, чтобы на месте быть до наступления темноты.
Быстренько прокладывайте маршрут.
Район полета был знаком каждому из нас, и определение маршрута не
заняло много времени.
Взлетев, шестерка истребителей легла на курс. Аэродром находился
недалеко от переднего края, по тому подходить к нему, в целях маскировки,
следовало на бреюшем.
Вскоре солнце село. Стало совсем темно. Посадку произвели удачно. Почти
одновременно с нами на аэродром сели и штурмовики. Значит, задание будем
выполнять во взаимодействии с ними.
Выяснилось, что штурмовики - наши старые знакомые из полка майора
Корпуснова, летчики тех самых "илов", которых мы уже несколько раз
сопровождали за линию фронта. Вместе мы преодолевали зенитные артиллерийские
заслоны, вместе сокрушали врага. Начались дружеские оживленные разговоры.
Ничто так не сближает людей, как совместные бои. И при нашей встрече никто
не говорил о преданности и честности, они были проверены ценой жизни.
За разговорами наступила ночь, тихая, ясная, напоенная осенней
прохладой.
За нами приехал командир батальона аэродромного обеспечения и пригласил
на ужин. Столовая была убрана не по-фронтовому. Чистые скатерти, сервировка
столов мысленно переносили в довоенную пору, но не настраивали на мирный
лад. Все мы ожидали чего-то важного, не мирного.
После ужина мы явились в штаб для получения и проработки боевого
задания. Здесь находились майор Корпуснов, начальник разведки дивизии и
полковник из вышестоящего штаба. Разговор о задании начал полковник.
- Нам известно, - сказал он, - что на аэродром Старый Оскол произвела
посадку группа из двенадцати самолетов Ю-88. Ее нужно уничтожить. Эта задача
ложится на вас. Самолеты стоят на северной окраине летного поля, личный
состав расположен в землянках, в лесу. Подробную разработку задачи доведет
майор Корпуснов.
В комнате стояла полная тишина.
- Интересующая нас группа, - начал Корпуснов, состоит из отборных
фашистских летчиков. Они работают по заданию германского генерального штаба.
Вчера эти асы произвели посадку да аэродроме Старый Оскол с целью нанести
удар по нашим весьма важным военным объектам. Ваш вылет - с наступлением
рассвета... - Майор сделал паузу, словно давая нам возможность лучше
вникнуть в смысл сказанных слов. Затем он продолжал: - Группу штурмовиков
поведет капитан Морозов. Их задача - уничтожить материальную часть и летный
состав противника на земле. Истребители летят под командой командира своей
эскадрильи. Они не должны допускать нападения "мессершмиттов" на штурмовиков
ни на подходе к цели, ни над самой целью. На их же обязанности - подавить
зенитные средства врага. Если воздушного противодействия не встретится, то
надо штурмовыми ударами уничтожить самолеты на земле. А теперь, - закончил
майор, - ведущим следует взять фотопланшеты, подробно изучить цель, наметить
план боя, проложить маршрут.
Склонившись над фотопланшетами, мы рассматриваем и запоминаем
нахождение каждой батареи, самолета, землянки... А когда цель была изучена,
приступили к расчету маршрута.
Вначале мне показалось, что, рассчитывая, я ошибся во времени, но нет,
те же результаты и у других летчиков. Горючего на обратный маршрут явно не
хватало.
- Разрешите вопрос, - обращается Морозов. - Топлива на обратный маршрут
не хватит. Как быть?
- Выполнять поставленную задачу, - ответил полковник.
Выполнять?.. Значит, посадка предполагается где-то в тылу врага.
Начальник разведки указал районы сосредоточения противника и дал их
подробную характеристику. Мы выбрали на карте наиболее подходящее место для
посадки самолетов после задания. Садимся с убранным шасси, сжигаем машины, а
сами пробираемся на свою территорию - таков был план.
Разбор задания закончили во втором часу ночи. Своими переживаниями
хочется поделиться со всеми товарищами, остающимися в полку . Хочется
рассказать им о предстоящем необычном вылете. Перед летчиками второй
эскадрильи хочется похвалиться тем, что важное задание поручили не им, а
нам, первой эскадрилье.
Долго не могли заснуть. Проснулись до рассвета. Даже Кузю на этот раз
никто не будил, он встал и собрался первым. После завтрака явились на
аэродром. Набили карманы "лимонками", пистолетными патронами, захватили
шоколад.
- Автоматы бы еще вот, тогда да! Натворили бы дел и без самолетов. Как
ни говори, двенадцать человек - это целый отряд, - сказал Простов и немного
погодя добавил: - Но где их взять, пока автоматы выдают только пехоте.
Летчики шли к своим машинам: штурмовики к тяжелым "илам", а мы - к
истребителям. Туман, слабые признаки которого появились еще когда мы шли на
аэродром, стал сгущаться. "Хотя бы не закрыло совсем, - подумал я. - Могут
отставить вылет, а второй раз такого задания не скоро дождешься". Это же
опасение высказал и Простов.
И опасались мы не зря. Туман становился все плотнее, стоящие рядом
самолеты теряли свои очертания.
Ожидание становилось тревожным. И вот посыльный передал приказание
вышестоящего штаба: "С вылетом обождать. Если туман не разойдется до девяти
утра, задание отставить. Летному составу находиться в готовности номер два".
Потянулись еще более длинные и томительные минуты. А туман густел все
больше и больше. Девять часов, но погода не меняется. В девять тридцать
вылет был отменен.
- Спросит вторая эскадрилья: "За чем летали?" А мы что скажем? Просто
совестно. - Это Кузьмин говорил Простову.
- Хуже всего, когда замахнешься, а не ударишь, - поддержал его товарищ.
Полет, так волновавший каждого из нас, не состоялся. Но нам не пришлось
возвращаться на свой аэродром. Было приказано работать с передового
аэродрома. Сюда перелетела и вторая наша эскадрилья.
С этого дня основные усилия полка были направлены на поддержку наземных
войск, расположенных на плацдармах. В те дни некоторые населенные пункты,
особенно село Сторожевое, переходили из рук в руки по три, по четыре раза в
сутки. Сторожевое и Урыво-Покровское были разбиты до основания, лишь груды
кирпича да местами белевшие квадраты фундаментов домов напоминали, что здесь
жили люди. Огороды были изрыты воронками авиационных бомб и артиллерийских
снарядов. По селу, когда в нем находился противник, били мы. Его бомбила
фашистская авиация, когда село занимали наши наземные войска.
И вот сегодня, за пять минут до того как мы подлетали к Сторожевому,
чтобы обрушить на гитлеровцев бомбовый удар, по селу только что отбомбился
противник. К нашему приходу еще не успела рассеяться пыль от разрывов.
В чем же дело? Может быть, наши снова успели занять Сторожевое? Но
пехота ракетами обозначила передний край немцев. Оказалось, что вражеские
летчики перепутали цели и отбомбились по своим. Наши "илы " штурмовым огнем
и бомбами окончательно дожали гитлеровцев. Не выдержав, они отошли.
Позднее мне не раз приходилось видеть, когда противник, не разобравшись
в целях, бомбил своих, Все случается на войне...
- Ну, а как же фашистские асы, так и остались нетронутыми? - спросит
читатель.
Нет, мы их все же накрыли. И вот как это произошло.
...Эскадрильи штурмовиков и истребителей с работающими двигателями
стояли на старте. Ожидали только сигнала "Взлет", но он, вопреки
установившимся правилам, почему-то задерживался.
Вдруг к ведущему штурмовиков подкатила штабная "эмка ". Из нее вышел
начальник штаба и стал обходить самолеты. Взобравшись на плоскость моего
истребителя, он отменил задание обработки переднего края противника и
поставил новое.
- Вам, - сказал он, - предстоит лететь на аэродром Россошь. Там
произвела посадку та самая группа "юнкерсов", которую нам не удалось накрыть
в Старом Осколе. Через двадцать минут летный состав противника будет в
столовой: у них начинается обед. Вот в это время и надо напасть на врага.
Мы шли самым прямым путем. Для скрытности линию фронта проскочили на
бреющем полете.
Вот и аэродром противника. В его северо-восточном углу от коллектора
заправлялись только что прилетевшие "юнкерсы". Их было двенадцать. Новые
машины поблескивали на солнце.
Мы сделали горку, построились в боевой порядок и приготовились к
нанесению удара. Два звена штурмовиков обрушились на бомбардировщиков,
третье засыпало бомбами домик на окраине аэродрома, столовую.
Удар был настолько ошеломляющим, что гитлеровцы даже не успели укрыться
в блиндажах и бомбоубежищах. На месте стоянок самолетов возникли черные
столбы дыма. Горел бензин, горела столовая. Зенитные батареи произвели лишь
несколько выстрелов, но, засыпанные пулеметно-пушечными очередями,
замолчали.
Штурмовики сделали по пять заходов и, оставив за собой пылающий
аэродром, легли на обратный курс.
Задание было выполнено блестяще. Не потеряв ни одного человека, мы
полностью уничтожили "особую" группу Геринга.
- Складно получилось, - говорил с восторгом Кузьмин - Дали прикурить
геринговым асам. Отлетались они.
- Отлетались, Кузя, отлетались, - соглашаюсь с ним. - Получилось
действительно неплохо. А почему? Давай разберемся. Мы летели даже без
предварительной прокладки маршрута и летели верно. Почему? Потому, что
отлично знали район боевых действии, а аэродром противника был изучен
заранее. Вот и выходит , что нужно постоянно изучать наиболее вероятные
маршруты на территории, занятой противником. Это одно. А вот и другое. Нам
помогла беспечность противника. Он совершенно не предполагал о нашем налете
и вел себя неосмотрительно. Но неосмотрительность может дорого стоить не
только врагу, а и нам...
Долго мы еще говорили о том, чему научил нас этот полет.
- Хватит - сказал я наконец. - Пора в столовую. Немцев "накормили", и
самим нужно набраться сил. В шестнадцать часов вылет на Сторожевое.
Я ОТКРЫВАЮ СЧЕТ
Полеты на Сторожевое были для нас привычны. Мы знали даже малейшие
детали этого участка фронта, поэтому специальным изучением маршрута и цели
перед вылетом не занимались.
16.00... Первыми отрываются штурмовики, за ними истребители. Внизу
проплывает знакомый пейзаж - зеленое поле, кусты, опять поле.
Виден Дон. Переправа в светлое время затоплена, ее не должен обнаружить
противник. Здесь уже неспокойно. На берегу рвутся снаряды, поднимая столбы
воды и фонтаны земли.
Вот и Сторожевое. Зенитная артиллерия противника, кажется, распарывает
воздух. Тысячи снарядов огненными шарами взлетают вверх и разрываются на
нашей высоте. Идем сквозь эту железную вьюгу. "Илы" совершают первый, второй
и третий заходы. Сбросив бомбы и израсходовав снаряды, они разворачиваются
на свою территорию, перестраиваются в боевой порядок "клин" и летят на
аэродром.
Но один штурмовик не спешит уходить. Он делает новый заход над целью -
видимо, у него еще остались снаряды. Но как раз в это время появились три
мессершмитта и сразу же устремились на него. Какая-нибудь минута - и
штурмовика не станет. Быстро полупереворотом вправо выхожу на пересекающийся
курс и выпускаю заградительные очереди. "Мессершмитты" отказываются от
первоначального намерения и бросаются на меня. Они набирают высоту.
Штурмовик вне опасности, а мне нужно принимать бой. Положение невыгодное, но
что остается делать: "мессершмитты" превосходят меня в скорости - от них не
уйдешь.
Фашисты уверены в победе. Они атакуют с разных направлений. Трассы их
пулеметных очередей проносятся совсем рядом с моим самолетом. Гитлеровцы
бьют с предельно коротких дистанций и, пользуясь преимуществом в скорости,
уходят от моего огня. Главное для меня - сохранить спокойствие, вовремя
увернуться из-под удара, а при удобном случае атаковать самому.
Фашисты неистовствуют. Один из них на предельной скорости проходит,
едва не касаясь моего истребителя.
Его пулеметная очередь под малым углом распарывает капоты мотора. Но в
этот момент мне удается поймать его в прицеле; упреждения брать не нужно:
ракурс ноль четвертей. Нажимаю на гашетку, привычный сухой треск пулеметов.
Машина гитлеровца перешла на крутую горку, но, достигнув верхней точки,
потеряла скорость и, переваливаясь через крыло, вошла в беспорядочное
падение.
- Победа! Победа! - кричу от радости, не отрывая глаз от падающего
самолета. Но это увлечение обошлось мне дорого. Я потерял несколько секунд.
В тот самый момент, когда машина врага врезалась в землю, пулеметные очереди
двух "мессершмиттов" прошили мой самолет. В кабине мгновенно блеснул огонек,
что-то хлестнуло по ногам, множество мелких осколков разбитых приборов
вспыхнуло на солнце. Две разрывные пули ударились о прицел и приборную
доску, третья - бронебойная - оторвала у шлемофона левый наушник.
Почти инстинктивно сваливаю истребитель через крыло, имитируя
беспорядочное падение. Винт сделал последние обороты и остановился. Земля
приближалась молниеносно. Но машина оставалась послушной мне, Еще виток - и
я вывожу ее из штопора, планирую на посадку. Сел в поле на выпущенное
аварийное шасси.
Позднее заметил, что приземлился шагах в двадцати от глубокого оврага,
заросшего полынью.
Фашисты, между тем, посчитав меня сбитым, прекратили преследование и
ушли за линию фронта.
Одиночество мое продолжалось недолго. На гнедом коне подскакал всадник,
как выяснилось потом, председатель колхоза, а за ним прибежали и другие
колхозники.
- А фриц-то того - алес капут. Я весь бой от начала до конца видел, -
начал словоохотливый председатель. - Не ранен? А то пошлю за доктором.
- Доктора не надо. Кажется, задело не очень. Перевяжусь сам.
Мелкие осколки разрывных пуль нанесли небольшие ранения, и я обошелся
индивидуальным пакетом.
Колхозники помогли замаскировать самолет, председатель организовал его
охрану.
Было совсем темно, когда мы добрались до деревни.
Председатель пригласил поужинать. Хата его до отказа наполнилась
людьми, со всех сторон сыпались вопросы.
- Дайте же человеку поесть, - вмешался хозяин. Сам знаю, как это
получается. Бывало, в гражданскую, когда сходишь в атаку, кажется, барана на
обед не хватит. А вы с расспросами. Вот поест - тогда и поговорим.
Вопросы задавались самые неожиданные, но большинство относилось к
положению на фронтах. Я едва успевал отвечать. Вперед выступил седобородый
старик. Помолчав с минуту, он спросил, глядя в упор:
- Думаете дальше отступать? А может, и наступать пора? Немец Украину
занял. До Дона добрался, к Волге подошел.
В голосе старика звучал упрек за наше отступление. Больно было слышать
его слова. Но что можно поделать, когда фашисты были сильнее нас. Не от
добра отдавали мы им на поругание свою землю, оставляли своих людей...
Было далеко за полночь, когда я лег спать на душистом сене. Сон не
приходил. Перед глазами как наяву вставали картины минувшего дня. Разгром
фашистских асов. Бой с тремя истребителями, разговор с колхозниками.
Перебирая эти картины, я постарался сосредоточиться на последнем бое. Какой
же урок следует из него? Постепенно сложилось убеждение: если ведомый,
выручая товарища, пошел в атаку без команды ведущего, то ведущий обязан
прикрыть его. Каждый маневр одиночного истребителя в воздушном бою должен
быть в огневой связи с другими самолетами. Если бы за мной пошел ведущий
Аболтусов, у которого я был ведомым, бой окончился бы в нашу пользу. Я не
винил Аболтусова: устремляясь на выручку штурмовика, я не успел предупредить
ведущего, а это следовало сделать.
Сделал я и еще один вывод. Посадку вне аэродрома следует производить
только с убранным шасси. Лишь счастливая случайность может привести к
удачной посадке в поле с выпущенным шасси.
Потом мысли перенеслись на подбитый самолет. "Опять "безлошадник", как
в сорок первом году", с горечью и тоской думал я. Не заметил, как заснул.
Проснулся от нарастающего рокота моторов. По гулу нетрудно было определить,
что летит тяжелый четырехмоторный бомбардировщик. Это ТБ-3 возвращался из
глубокого тыла врага.
Хозяин был уже на ногах. Он ворчал что-то себе под нос. Я прислушался.
Оказывается, он посылал сто чертей летчику, принимая его за фашиста.
- Ты что, отец, ведь это же наш! - кричу с сеновала.
- А разве наши ночью тоже летают?
- Летают, да еще как.
- Вот видишь, всем колхозом тебя вчера расспрашивали про все, а про это
и не спросили. То-то слышу, гудит вроде как наш. Чего рано проснулся?
- Привык вставать до рассвета, вот и не спится.
- Ну, раз так, пойдем завтракать.
Когда мы вошли в хату, стол был уже накрыт.
Вкусно пахло поджаренное, залитое яйцами сало, соблазнительно парила
только что высыпанная из чугуна рассыпчатая картошка. Хозяин, по русскому
обычаю, сам нарезал хлеб, и семья уселась за стол.
- Двое сынков и у нас воюют. Один тоже летчик, другой, старший, в
пехоте. Хотели женить, да не успели: война началась, - заговорила хозяйка.
Она затем долго расспрашивала о фронтовой жизни, не опасно ли летать, и
успокоилась только тогда, когда услышала, что совсем не опасно и что
советские самолеты лучше гитлеровских.
Поблагодарив хозяев за гостеприимство, я отправился в соседнее село,
где стояли летчики, в надежде добраться от них до своего аэродрома на
попутном связном самолете.
Возвращаться без машины на По-2 в качестве пассажира было непередаваемо
больно.
На аэродроме меня сразу же обступили летчики. Начались расспросы - что,
как? Выяснилось, что штурмовик, который я бросился спасать, вел младший
лейтенант Степанов. Ну, конечно же, он сделал одну лишнюю атаку по
артиллерийским батареям врага и поэтому отстал. Моему возвращению Степанов
был рад больше всех. Он не находил слов благодарности за выручку.
С этого дня мы, истребители, стали пользоваться у штурмовиков еще
большим уважением. Дело дошло до того, что они стали отдавать нам свои
фронтовые "сто грамм". Подарок невелик, но, как говорится, дорог не подарок,
а внимание.
Комиссар поздравил меня с открытием боевого счета и сказал:
- Надеюсь, что эта победа - не последняя. Теперь тебе более понятен
воздушный бой. Ошибку, испытанную на себе, не только сам не повторишь, но
другому закажешь. Недаром говорят - за одного битого двух небитых дают.
Хорошо сделал, что, выручая товарища, не думал о своем благополучии... За
товарищескую выручку в бою объявляю благодарность.
- Служу Советскому Союзу!
- Мы с командиром решили передать тебе самолет штурмана полка, -
добавил комиссар.
Войдя в свою землянку, я услышал ядовитый голос Лавинского:
- "Безлошадник" пришел...
Больно было это слышать, хотелось нагрубить, но сдержался. Находившийся
в землянке летчик Кудинов, стараясь уколоть Лавинского, сказал:
- Кто летает, того и сбить могут, а вот кто не летает, тот от этого
гарантирован.
- Разве на земле кто пришибет, - добавил Соколов.
- Значит, "семерочку" получаешь, командир, - обрадовался Кузьмин. -
Хорошо. А то летал на этой чертовой дюжине. Тринадцать есть тринадцать. Я
ночь не спал, когда ты не вернулся. Чего только не передумал - даже, грешным
делом, и насчет тринадцатого номера. Да и как не думать: сбили тринадцатого
сентября на самолете номер тринадцать, самолетов в группе тоже было
тринадцать. В общем, кругом тринадцать, - закончил довольный своим открытием
Кузя.
- Ты, Николай Георгиевич, говоришь, всю ночь думал. Значит, всякая
чертовщина в голову и лезла. А я вот тоже много передумал. Во-первых, это не
поражение, как считает товарищ Лавинский, а победа. Сбит один "мессершмитт"
в бою против трех. Сбит стареньким самолетом "харрикейн". Значит, и на
"харрикейнах" можно вести активный, наступательный бой. Это во-вторых.
- И, в-третьих, - съязвил Лавинский, - быть самому сбитым.
- Если будешь удирать, - в тон ему заметил Простов.
- И, в-третьих, - продолжал я, - атаки "мессершмиттов" нужно отражать
не в одиночку, а при огневой поддержке товарища. Необходимо лучше наблюдать
за своим напарником и всеми самолетами группы...
Разговор прервал звонок телефона. Все насторожились: телефон обычно
извещал о получении боевого задания. Начальник штаба вызывал на командный
пункт меня и сержанта Простова.
ГДЕ НЕМЕЦКАЯ БАТАРЕЯ?
- Наверное, в разведку, - гадал Простов, пока мы шли на командный
пункт. - Люблю в разведку летать: вольная птица. Порезвиться от всей души
можно. Какую цель выбрал, ту и обстреливай.
Помолчав, он спросил:
- Поштурмуем, командир, на обратном маршруте?
- Еще задание не получили, а ты уже штурмовать приготовился. Тороплив
больно.
На командном пункте начальник штаба пригласил нас сесть и без
каких-либо предисловий приступил к постановке задания. Оказывается, сегодня
утром дальнобойная артиллерия противника обстреляла железнодорожную станцию
Икорец, где производилась разгрузка наших воинских эшелонов.
- Ваша задача, - говорил начштаба, - разведать артиллерийские позиции
батареи и ее противовоздушную оборону. Предположительно, батарея стоит в
районе села Покровского. У меня все. Если ясно - вылет по готовности.
Это означало, что собраться мы должны в минимально короткий срок.
- Теперь обязательно придется штурмовать, - сказал я Простову, когда мы
вышли из КП. - Дальнобойные пушки замаскированы, а зенитка, может молчать до
тех пор, пока не начнется проверка огнем. Вот что, Николай Васильевич: чтобы
легче выполнить задание, давай поделим обязанности. Ты будешь смотреть за
воздухом, а я - искать батарею. Штурмовать разрешаю только в паре, и никаких
одиночных действий Весь полет будем выполнять на высоте двухсот - трех сот
метров. Будь внимателен к моим сигналам.
Линию фронта пересекли на бреющем восточнее станции Лиски. Лучи солнца
ослепительно ярко блестели на глади тихого Дона. Ни одного выстрела. Все
живое как будто дремало, наслаждаясь теплым солнечным днем "бабьего лета".
Летим на высоте 300 метров. На полевом стане бывшего колхоза "Первое
Мая" синие дымки. Отчетливо видны походные кухни. У коновязей, блестя
гладкими спинами, около сотни военных лошадей. Неподалеку, в небольшом логу,
расположилась, очевидно, на привал фашистская пехота.
Дальше - Покровское. Дороги в село пусты, на улице тоже ни души.
"Наверное, здесь у немцев штаб, - подумал я. Потому и запретили всякое
движение".
Мы кружимся над селом, над его окрестностями, снижаясь до бреющего.
Просматриваем каждую балку, но не находим ни малейшего признака позиций
дальнобойной батареи.
Странно ведет себя противник. Мы летаем над одним районом уже около
получаса, но с земли не раздалось ни одного выстрела. Подумываю над тем, что
придется возвращаться, не выполнив задания. В это время по дороге к
Покровскому показался мотоцикл.
Даю сигнал ведомому, его самолет входит в пике. Длинные струйки трасс
накрывают мотоциклиста.
Молодец Простов, стрелок хороший и летчик смелый! А Простов уже вывел
машину из атаки и занял свое место в паре.
Решаю внезапно выскочить на колхоз "Первое Мая", атаковать коновязи
полевого стана, а затем накрыть пехоту.
Летим со стороны солнца. Уже видны лошади. Видно, как из колодца немец
достает воду. Очевидно, во время первого пролета гитлеровцы приняли нас за
своих. Незначительное снижение. Беру в прицел лошадей, легкий нажим на
гашетку, и... коновязь походит на ад.
Кони встают на дыбы и тут же падают, здоровые рвут поводья, мчатся в
разные стороны.
А мы. прижавшись к земле, уже над привалом пехоты. У немцев обед.
Солдаты сидят на пожелтевшей осенней траве, поблескивают котелки.
Маленькая горка - и реактивные снаряды двенадцатью разрывами накрывают
пехоту. Только теперь за- строчила зенитная артиллерия. Мы повторяем атаки.
Трассы снарядов немецких малокалиберных пушек проходят то справа, то
слева. Снаряды рвутся рядом с нами, пятнают небо. Резко бросаю самолет из
стороны в сторону. То же делает и Простов.
Берем курс на свой аэродром. Вот и Дон с песчаными отмелями. За ним -
сосновый лес. Разрывы вражеских снарядов продолжают сопровождать нас еще
десять - пятнадцать секунд, и стрельба прекращается.
Прямо на аэродром за нами приехала штабная "эмка". Разведданные
необходимы позарез. Но что же мы сообщим? Словно только теперь я понял, что
задание нами не выполнено.
В штабе командир спросил:
- Где батарея?
- Не видели, товарищ командир, - ответили мы почти одновременно.
- А что же вы видели? - В голосе командира чувствовались нотки
раздражения.
Мы начали докладывать все по порядку, а он, глядя на карту, о чем-то
думал. Когда доклад был окончен, Командир оторвался от карты и, как бы
продолжая думать вслух, произнес:
- А батарею-то мы ищем не там, где она есть на самом деле. - И уже
тоном приказа добавил: - Полетите сопровождать "илов" . Возвращаться будете
в сумерках. На обратном пути еще раз проведете разведку. Ищите батарею не в
районе Покровского, а южнее километров десять. Я думаю, что зенитный шквал,
который обрушился на вас после штурмовки, и есть противовоздушная оборона
дальнобойной батареи. А сейчас, пока есть время, идите да получше
разработайте маршрут разведки. Данные о пушках должны быть у меня сегодня.
Группа штурмовиков, прикрываемая нашими истребителями, пересекла линию
фронта, когда солнце уже коснулось горизонта. На цель вышли с наступлением
сумерек. Штурмовики, замкнув круг, обрушились на наземного противника.
Неожиданно с запада появились "мессершмитты". Прижимаясь к земле и
пользуясь темнотой, они подбирались к "илам" . Наш эшелонированный по высоте
боевой порядок препятствовал осуществлению замысла противника. Немцы кружили
около штурмовиков, выискивая слабое место.
Вдруг один из пикирующих "илов" качнулся с крыла на крыло и как-то
неуверенно перешел на планирование. Сомнений не было - самолет подбит.
Летчик старший сержант Глебов начал выравнивать машину над вражеской
территорией и приземлился с убранным шасси. Ему грозил плен. Выручать
товарища надо было немедленно.
Оставив часть группы прикрытия над целью, я со своим звеном устремился
на помощь Глебову. Но как помочь? Времени для раздумывания было мало. Решаю
штурмовым огнем прекратить доступ гитлеровцев к самолету. Это даст
возможность летчику скрыться. С наступлением ночи он попытается перейти
линию фронта.
Отбиваясь от "мессершмиттов" длинными пулеметными очередями, мы
одновременно простреливали возможные подступы к подбитому самолету. Вскоре
штурмовики закончили обработку цели и направились домой.
Мы с Простовым, сделав все, что могли, для выручки товарища, взяли курс
к намеченному району разведки. Шли не высоко. Через шесть минут под нами
неожиданно обозначились огромны...
