Габриэль Гарсиа Маркес. Недобрый час
страница №2
...инице.- Боится, что в ней отрава, - объяснил полицейский.
- Вам надо было договориться, чтобы ему приносили еду из дому, -
посоветовал падре.
- Он не хочет, чтобы беспокоили его жену.
- Обо всем этом я поговорю с алькальдом, - пробормотал, словно
обращаясь к самому себе, падре и направился в глубину коридора, где
помещался кабинет с бронированными стенами.
- Его нет, - сказал полицейский. - Уже два дня сидит дома с зубной
болью.
Падре Анхель отправился навестить его. Алькальд лежал, вытянувшись, в
гамаке; рядом стоял стул, на котором были кувшин с соленой водой, пакетик
болеутоляющих таблеток и пояс с патронташами и револьвером. Опухоль не
опала.
Падре Анхель подтащил к гамаку стул.
- Его следует удалить, - сказал он.
Алькальд выплюнул соленую воду в ночной горшок.
- Легко сказать, - простонал он, все еще держа голову над горшком.
Падре Анхель понял его и вполголоса предложил:
- Хотите, поговорю от вашего имени с зубным врачом?
А потом, вдохнув побольше воздуха, набрался смелости и добавил:
- Он отнесется с пониманием.
- Как же! - огрызнулся алькальд. - Разорви его в клочья, он и тогда
останется при своем мнении.
Падре Анхель глядел, как он идет к умывальнику. Алькальд открыл кран,
подставил распухшую щеку под струю прохладной воды и с выражением блаженства
на лице продержал ее так одну или две секунды, а потом разжевал таблетку
болеутоляющего и, набрав в ладони воды из-под крана, плеснул себе в рот.
- Серьезно, - снова предложил падре, - я могу с ним поговорить.
Алькальд раздраженно передернул плечами.
- Делайте что хотите, падре.
Он лег на спину в гамак, заложил руки за голову и, закрыв глаза, часто,
зло задышал. Боль стала утихать. Когда он снова открыл глаза, падре Анхель
сидел рядом и молча на него смотрел.
- Что привело вас в сию обитель? - спросил алькальд.
- Сесар Монтеро, - без обиняков сказал падре. - Этот человек нуждается
в исповеди.
- Он изолирован, - сказал алькальд. - Завтра, после первого же допроса,
можете его исповедать. В понедельник нужно его отправить.
- Он уже сорок восемь часов... - начал падре.
- А я с этим зубом - две недели, - оборвал его алькальд.
В комнате, где уже начинали жужжать москиты, было темно. Падре Анхель
посмотрел в окно и увидел, что над рекой плывет яркое розовое облако.
- А как его кормят?
Алькальд спрыгнул с гамака и закрыл балконную дверь.
- Я свой долг выполнил, - ответил он. - Он не хочет, чтобы беспокоили
его жену, и в то же время не ест пищу из гостиницы.
Он стал опрыскивать комнату инсектицидом. Падре поискал в кармане
платок, чтобы прикрыть нос, но вместо платка нащупал смятое письмо.
- Ой! - воскликнул он и начал разглаживать его пальцами.
Алькальд прервал опрыскивание. Падре зажал нос, но это не помогло: он
чихнул два раза.
- Чихайте, падре, - сказал ему алькальд. И, улыбнувшись, добавил: - У
нас демократия.
Падре Анхель тоже улыбнулся, а потом сказал, показывая запечатанный
конверт:
- Забыл отправить.
Он нашел платок в рукаве и, по-прежнему думая о Сесаре Монтеро,
высморкал раздраженный инсектицидом нос.
- Как будто его посадили на хлеб и воду, - сказал он.
- Если это ему правится... - отозвался алькальд. - Мы не можем кормить
насильно.
- Меня больше всего заботит его совесть, - сказал падре.
Не отнимая платка от носа, он наблюдал за алькальдом, пока тот не
закончил опрыскивание.
- Должно быть, она у него нечиста, раз он боится, что его отравят, -
сказал алькальд и поставил баллон на пол. - Он знает, что Пастора любили
все.
- Сесара Монтеро тоже, - сказал падре.
- Но мертв все-таки Пастор.
Падре посмотрел на письмо. Небо багровело.
- Пастор, - прошептал он, - не смог даже исповедаться.
Перед тем как снова лечь в гамак, алькальд включил свет.
- Завтра мне станет лучше, - сказал он. - После допроса можете его
исповедать. Это вас устраивает?
Падре был согласен.
- Только чтобы успокоить его совесть, - заверил он.
Величественно поднявшись, он посоветовал алькальду
не увлекаться болеутоляющими таблетками, а алькальд, со своей стороны,
напомнил падре, что тот хотел отправить письмо.
- И, падре, - сказал алькальд, - поговорите, пожалуй, с зубодером.
Он посмотрел на священника, уже спускавшегося по лестнице, и,
улыбнувшись, добавил:
- Это тоже будет содействовать установлению мира и спокойствия.
Телеграфист, сидя у дверей своей конторы, смотрел, как умирает вечер.
Когда падре Анхель отдал ему письмо, он вошел в помещение, послюнявил языком
пятнадцатицентавовую марку (авиапочта плюс сбор на строительство) и начал
рыться в ящике письменного стола. Когда зажглись уличные фонари, падре
положил на деревянный барьер несколько монеток и, не попрощавшись, ушел.
Телеграфист продолжал рыться в ящике. Через минуту ему это надоело, и
он написал чернилами на углу конверта: "Марок по пять сентаво нет", а ниже
поставил свою подпись и штамп почтового отделения.
Вечером, когда кончилась служба, падре Анхель увидел, что в чаше со
святой водой плавает мертвая мышь: Тринидад ставила мышеловки на самом краю
чаши. Падре схватил утопленницу за кончик хвоста.
- Может произойти несчастье, и повинна в нем будешь ты, - сказал он
Тринидад, раскачивая перед ней мертвую мышь. - Разве ты не знаешь, что
некоторые верующие набирают святой воды в бутылки и поят ею заболевших
родственников?
- Ну и что тут такого? - спросила она.
- Как что такого? - возмутился падре. - Да то, что больные будут пить
святую воду с мышьяком!
Тринидад напомнила падре, что денег на мышьяк он ей еще не давал.
- А это от гипса, - показала она на мышь.
И объяснила, что насыпала в углах церкви гипса; мышь поела его и,
мучимая невыносимой жаждой, пошла нить. От воды гипс у нее в желудке
затвердел.
- Нет уж, - сказал падре, - лучше ты зайди ко мне, и я дам тебе денег
на мышьяк. Я не хочу больше находить дохлых мышей в святой воде.
Дома его ожидала депутация из общества дам-католичек, возглавляемая
Ребекой Асис. Падре дал Тринидад денег на мышьяк, сказал, что в комнате
очень душно, а потом сел за свой рабочий стол, лицом к хранившим молчание
дамам.
- К вашим услугам, уважаемые сеньоры.
Они переглянулись. Ребека Асис раскрыла веер с нарисованным на нем
японским пейзажем и напрямик сказала:
- Мы по поводу листков, падре.
Выразительно модулируя голосом, словно рассказывая детскую сказку, она
описала охватившую городок панику. Ребека Асис сказала: хотя смерть Пастора
следует рас сматривать как дело сугубо частное, уважаемые семейства городка
считают, что не могут игнорировать клеветнические листки.
Опираясь на ручку зонтика, Адальгиса Монтойя, самая старшая из трех,
высказалась еще ясней:
- Мы, общество католичек, решили занять в этом вопросе вполне
определенную позицию.
На несколько недолгих секунд падре Анхель задумался. Ребека Асис
глубоко вздохнула, и падре спросил себя, почему от этой женщины исходит
такой жаркий запах. Она была великолепная и цветущая, с ослепительно белой
кожей, пышущая здоровьем и страстью.
Падре заговорил, глядя в пространство:
- Я считаю, что мы не должны обращать внимания на голос пасквилей. Мы
должны быть выше грязных речей и продолжать блюсти заповеди господни.
Адальгиса Монтойя выразила кивком одобрение, две другие дамы не
согласились - им казалось, что постигшее городок зло может в конце концов
привести трагическим последствиям.
В этот момент кашлянул громкоговоритель кинотеатра. Падре Анхель
хлопнул себя по лбу.
- Извините меня, - сказал он и начал искать в ящике стола присланный
католической цензурой список.
Что сегодня показывают?
- "Пираты космоса", - ответила Ребека Асис. - Про войну.
Падре Анхель начал искать по алфавиту, бормоча себе под нос обрывки
названий и водя пальцем по длинному разграфленному списку. Перевернув
страницу, прочитал:
- "Пираты космоса"!
Он провел пальцем по строке, отыскивая моральную оценку, и тут вместо
ожидаемой пластинки раздался голос владельца кинотеатра, объявивший, что
ввиду плохой погоды сеанс отменяется. Одна из женщин объяснила: владелец
кинотеатра решил отменить сеанс, потому что зрители требовали, чтобы в
случае, если до перерыва идет дождь, им вернули назад деньги.
- Жаль, - сказал падре Анхель, - этот фильм можно было смотреть всем.
Он закрыл брошюру и продолжал:
- Как я неоднократно вам говорил, жители нашего городка - люди
богобоязненные. Девятнадцать лет тому назад, когда мне вверили этот приход,
одиннадцать пар из самых почтенных семейств открыто сожительствовали вне
освященного церковью брака. Сейчас осталась всего одна пара, и то, я
надеюсь, ненадолго.
- Если бы дело было только в нас, - сказала Ребека Асис, - а то ведь
эти бедняки...
- Оснований для беспокойства нет, - продолжал падре, не обращая на нее
внимания. - Подумайте, как изменился наш городок! В ту давнюю пору заезжая
танцовщица устроила на арене для петушиных боев представление только для
мужчин, а под конец - распродажу с аукциона всего, что на ней было.
Это чистейшая правда, - вставила Адальгиса Мотойя.
Она и в самом деле помнила, как ей рассказывали об этом скандальном
происшествии. Когда на танцовщице ничего не осталось, какой-то старик из
задних рядов с криком поднялся на верхнюю ступеньку амфитеатра и стал
мочиться на зрителей, и все остальные мужчины, следуя его примеру, тоже
начали с безумными воплями мочиться друг на друга.
- Ныне, - продолжал падре, - доказано, что жители нашего городка самые
богобоязненные люди во всей апостолической префектуре.
Он начал приводить примеры своей трудной борьбы о слабостями и пороками
рода человеческого, и в конце концов дамы-католички, изнемогшие от жары,
совсем перестали его слушать. Ребека Асис снова развернула веер, и только
теперь падре Анхель обнаружил источник ее благоухания. В сонном оцепенении
гостиной запах сандалового дерева обрел вес и плоть. Падре достал из рукава
платок и прикрыл им нос, чтобы не чихнуть.
- И в то же время, - продолжал он, - наш храм в апостолической
префектуре самый запущенный и бедный. Колокола треснули, и церковь полна
мышей, потому что все свое время я отдаю насаждению морали и добрых нравов.
Он расстегнул воротник.
- Труд вещественный по силам любому юноше, - сказал он, поднимаясь со
своего места. - Но для того, чтобы утвердить нравственность, нужны
многолетний опыт и неустанные усилия.
Ребека Асис подняла нежную, почти прозрачную руку; обручальное кольцо
закрывал перстень с изумрудами,
- Именно поэтому мы и подумали, - заговорила она, - что из-за этих
грязных листков могут оказаться напрасными все наши труды.
Единственная из трех дам, пребывавшая до этого молчании,
воспользовалась наступившей паузой, чтобы тоже вставить несколько слов.
- Кроме того, мы считаем, - сказала она, - что сейчас, когда страна
оправляется от потрясений, это постигшее нас зло может оказаться помехой.
Падре Анхель достал из шкафа веер и начал медленно им обмахиваться.
- Одно не имеет никакого отношения к другому, - сказал он. - Мы
пережили политически трудный момент, но семейная мораль не пострадала
ничуть.
Он остановился перед женщинами.
- Через несколько лет я поеду к апостолическому префекту и скажу ему:
"Смотрите: я оставляю вам образцовый городок. Теперь вам нужно только
послать туда энергичного молодого священника - такого, который построил бы
там лучшую в префектуре церковь". - И, чуть заметно поклонившись,
воскликнул: - Тогда я! смогу спокойно умереть в доме моих предков!
Дамы запротестовали. Общее мнение выразила Адальгиса Монтойя:
- Вы должны считать наш городок своей родиной, падре. И мы хотим, чтобы
вы оставались с нами до вашего последнего часа.
- Если речь идет о том, чтобы построить новую церковь, - перебила ее
Ребека Асис, - мы можем начать кампанию хоть сейчас.
- Всему свое время, - сказал падре.
А потом, уже совсем другим топом, добавил: - В любом случае я не хотел
бы состариться на глазах у прихода. Не хотел бы, чтобы со мною произошли то
же, что со смиренным Антонио Исабелем из церкви Святого Причастия, который
уведомил епископа, что в его приходе падает дождь из мертвых птиц. Посланный
епископом ревизор нашел священника на площади городка - он играл с детьми в
полицейских и разбойников.
Дамы выразили изумление.
- Кто же это такой?
- Священник, занявший мое место в Макондо, ответил падре Анхель. - Ему
было сто лет.
III
Время дождей, беспощадность которого можно было предвидеть уже с
последних дней сентября, утвердило себя к концу этой недели во всей своей
суровой силе. Алькальд провел воскресенье в гамаке, жуя болеутоляющие
таблетки, а в это время река, выйдя из берегов, заливала нижние улицы.
На рассвете в понедельник, когда в первый раз прекратился дождь,
городку потребовалось несколько часов, чтобы прийти в себя. Бильярдная и
парикмахерская открылись рано, но двери большинства домов отворились только
после одиннадцати. Сеньор Кармайкл оказался первым, кого потрясло зрелище
людей, перетаскивающих свои дома повыше. Шумные ватаги, вырыв из земли
угловые столбы, переносили целиком строения с крышами из пальмовых листьев и
стенами из бамбука и глины.
С раскрытым над головой зонтом сеньор Кармайкл становился под навесом
парикмахерской и стал наблюдать, как проходит эта трудная операция. Голос
парикмахера вернул его к действительности:
- Подождали бы, пока перестанет лить.
- В ближайшие два дня не перестанет, - сказал сеньор Кармайкл и закрыл
зонтик, - мне говорят это мои суставы.
Люди, которые по колено в грязи перетаскивали дола, задевали ими за
стены парикмахерской. Сеньор Кармайкл увидел через окно голую комнату -
совершенно лишенную интимности спальню - и его охватило предчувствие беды.
Хотя желудок говорил, что уже скоро двенадцать, ему казалось, что
сейчас еще шесть утра. Сириец Мойсес пригласил переждать дождь у него в
лавке. Сеньор Кармайкл повторил свое предсказание: в ближайшие двадцать
четыре часа дождь не кончится - и заколебался, перепрыгнуть ли ему на
тротуар к соседнему дому. Мальчишки, игравшие в войну, бросили ком глины, и
он расплющился на стене недалеко от его свежевыглаженных брюк. Сириец Элиас
выскочил из своей лавки с метлой в руках и, мешая арабские слова с
испанскими, осыпал мальчишек цветистой бранью. Мальчишки радостно запрыгали
и закричали:
- Турок лупоглазый, турок лупоглазый!
Удостоверившись, что его одежда не пострадала, сеньор Кармайкл закрыл
зонтик, вошел в парикмахерскую; и уселся в кресло.
- Я всегда говорил, что вы человек умный, - сказал парикмахер,
завязывая ему на шее простыню.
Сеньор Кармайкл вдохнул запах лавандовой воды, такой же неприятный для
него, как запах анестезирующих средств в кабинете зубного врача. Парикмахер
начал подравнивать волосы на затылке. Скучая от безделья, сеньор Кармайкл
стал искать взглядом, что бы ему почитать.
- Газет нет?
Не прерывая работы, парикмахер ответил:
- В стране остались только правительственные газеты, а их, пока я жив,
в моем салоне не будет.
Сеньору Кармайклу пришлось заняться созерцанием своих поношенных
ботинок. Это продолжалось, пока парикмахер не спросил его о вдове Монтьель -
сеньор Кармайкл шел как раз от нее. После смерти дона Хосе Монтьеля, у
которого он много лет работал бухгалтером, сеньор Кармайкл стал у его вдовы
управляющим.
- Все благополучно, - ответил он.
- Мы убиваем друг друга, - сказал парикмахер, словно разговаривая сам с
собой, - а у нее одной столько земли, что за пять дней на лошади не
объедешь. Хозяйка десяти округов, не меньше.
- Не десяти, а трех, - поправил его сеньор Кармайкл. И убежденно
сказал: - Она самая достойная женщина в мире.
Парикмахер, чтобы очистить расческу, перешел к туалетному столику.
Сеньор Кармайкл увидел в зеркале его козлиное лицо и снова понял, почему не
уважает парикмахера. Тот, глядя на свое отражение в зеркале, между тем
говорил:
- Недурно обстряпано: у власти моя партия, моим политическим
противникам полиция угрожает расправой, и им никуда не деться - продают мне
землю и скот по ценам, которые я же сам и назначаю.
Сеньор Кармайкл наклонил голову. Парикмахер снова принялся стричь.
- Проходят выборы, - продолжал он, - и я уже хозяин трех округов, и у
меня нет ни одного конкурента - я на коне, хоть правительство и сменилось.
Выгодней, чем печатать фальшивые деньги.
- Хосе Монтьель разбогател задолго до того, как начались политические
распри, - отозвался сеньор Кармайкл.
- Ну да, сидя в одних трусах у дверей крупорушки. Говорят, он первую
пару ботинок надел всего девять лет назад.
- Даже если так, вдова не имела абсолютно никакого отношения к его
делам.
- Она только разыгрывает из себя дурочку, - не унимался парикмахер.
Сеньор Кармайкл поднял голову и, чтобы легче было дышать, высвободил
шею из простыни.
- Вот почему я предпочитаю, чтобы меня стригла жена, - сказал он. - Не
надо платить, и, кроме того, она не говорит о политике.
Парикмахер рукой наклонил его голову вперед и молча продолжал стричь.
Временами, давая выход избытку своего мастерства, он лязгал над головой
клиента ножницами.
До слуха сеньора Кармайкла донеслись с улицы громкие голоса. Он
посмотрел в зеркало; мимо открытой двери проходили дети и женщины с мебелью
и разной утварью из перенесенных домов.
- На нас сыплются несчастья, а вы все никак не расстанетесь с
политическими дрязгами. Прошло больше года, как прекратились репрессии, а вы
только о них
и говорите.
- А то, что о нас не думают - разве это не репрессия?
- Но ведь нас не избивают.
- А бросить нас на произвол судьбы и не думать о нас - разве не то же
самое, что избивать?
Это газетный треп, - сказал, уже не скрывая раздражения, сеньор
Кармайкл.
Парикмахер молча взбил в чашечке мыльную пену и стал наносить ее кистью
на шею сеньора Кармайкла.
- Уж очень поговорить хочется, - как бы оправдываясь, сказал он. - Не
каждый день встретишь беспристрастного человека.
- Станешь беспристрастным, когда надо прокормить одиннадцать ртов.
- Это точно, - подхватил парикмахер.
Он провел бритвой по ладони, и бритва запела. Он стал молча брить
затылок сеньора Кармайкла, снимая мыло пальцами, а потом вытирая пальцы о
штаны. Под конец, все так же молча, он потер затылок квасцами.
Застегивая воротник, сеньор Кармайкл увидел на задней стене объявление:
"Разговаривать о политике воспрещается". Он стряхнул с плеч оставшиеся на
них волосы, повесил на руку зонтик и спросил, показывая на объявление:
- Почему вы его не снимете?
- К вам это не относится, - сказал парикмахер. - Мы с вами знаем: вы
человек беспристрастный.
В этот раз сеньор Кармайкл прыгнул через лужу на тротуар не колеблясь.
Парикмахер проводил его взглядом до угла, а потом уставился как
загипнотизированный на мутную, грозно вздувшуюся реку. Дождь прекратился, но
над городком по-прежнему висела неподвижная свинцовая туча.
Около часа в парикмахерскую зашел сириец Мойсес и стал жаловаться, что
у него на макушке выпадают волосы, а на затылке растут очень быстро. Сириец
приходил стричься каждый понедельник. Обычно он с какой-то обреченностью
опускал голову на грудь, и из его горла раздавался хрип, похожий на арабскую
речь, между тем как парикмахер громко разговаривал сам с собой. Однако в
этот понедельник сириец проснулся, вздрогнув, от первого же вопроса:
- Знаете, кто здесь был?
- Кармайкл, - ответил сириец.
- Кармайкл, этот жалкий негр, - словно расшифровывая имя, подтвердил
парикмахер. - Терпеть не могу таких людей.
- Людей! Да разве он человек? - запротестовал сириец Мойсес. - Но в
политике линия у него правильная: на все закрывает глаза и занимается своей
бухгалтерией.
Он уткнулся подбородком в грудь, собираясь захрапеть снова, но
брадобрей стал перед ним, скрестив на груди руки, и спросил вызывающе:
- А за кого, интересно, вы, турок дерьмовый?
Сириец невозмутимо ответил:
- За себя.
- Плохо. Вы бы хоть вспомнили про четыре ребра, которые по милости дона
Хосе Монтьеля сломали сыну вашего Элиаса.
- Грош цена Элиасу, если его сын ударился в политику, - ответил сириец.
- Но парень теперь веселится в Бразилии, а дон Хосе Монтьель лежит в могиле.
Прежде чем выйти из своей комнаты, где после долгих мучительных ночей
царил полнейший беспорядок, алькальд побрил правую щеку, оставив в
неприкосновенности восьмидневную щетину на левой. После этого он надел
чистую форму, обулся в лакированные сапоги и, воспользовавшись перерывом в
дожде, отправился пообедать в гостиницу.
В ресторане не было ни души. Пройдя между столиками, алькальд занял в
самой глубине зала место, лучше других укрытое от посторонних глаз.
- Маск! - позвал он.
Мигом появилась совсем юная девушка в коротком, облегающем каменные
груди платье. Алькальд, не глядя на нее, заказал обед. По дороге на кухню
девушка включила приемник, стоявший на полке в другом конце зала. Передавали
последние известия с цитатами из речи, произнесенной накануне вечером
президентом республики, а затем - очередной список запрещенных к ввозу
товаров.
По мере того как голос диктора заполнял комнату, жара становилась все
сильнее. Когда девушка принесла суп, алькальд обмахивался фуражкой.
- Я тоже потею от радио, - сказала девушка.
Алькальд начал есть. Он всегда считал, что эта уединенная гостиница,
существующая на доходы от случайных приезжих, отличается от всего городка. И
действительно, она существовала еще до его основания. Скупщики, приезжавшие
из центральной части страны за урожаем риса, проводили ночи за игрой в карты
на ветхом деревянном балконе, дожидаясь, когда утренняя прохлада позволит им
заснуть. Сам полковник Аурелиано Буэндиа, направляясь в Макондо на
переговоры об условиях капитуляции в конце последней гражданской войны,
проспал ночь на этом балконе еще в те времена, когда на много лиг вокруг не
было ни одного селения. Уже тогда это был тот же самый дом с деревянными
стенами и цинковой крышей, с той же столовой и теми же картонными
перегородками между комнатами, только без электрического освещения и
санитарных удобств. Один старый коммивояжер рассказывал, что в конце
прошлого столетия на стене в ресторане висел специально для постояльцев
набор масок и гость, надев какую-нибудь из них, шел в патио и справлял там
нужду у всех на глазах.
Чтобы покончить с супом, алькальду пришлось расстегнуть воротник.
Последние известия кончились, зазвучала пластинка с рекламой в стихах, потом
- душещипательное болеро. Умирающий от любви мужчина с невыносимо сладким
голосом решил в погоне за женщиной объехать весь свет. Дожидаясь следующих
блюд, алькальд стал слушать, но внезапно увидел, как двое детей несут мимо
гостиницы кресло-качалку и два стула. За ними две женщины и мужчина несли
корыта, кастрюли и другую домашнюю утварь.
Алькальд подошел к двери и крикнул:
- Откуда стащили?
Женщины остановились. Мужчина объяснил, что они перенесли дом на более
высокое место. Алькальд спросил, куда именно, и мужчина показал своим
сомбреро на юг.
- Вон туда. Эту землю нам сдал за тридцать песо дон Сабас.
Алькальд окинул взглядом их скарб. Разваливающаяся качалка, старые
кастрюли - вещи бедняков. Он подумал секунду, потом сказал:
- Несите ваше барахло на землю около кладбища.
Мужчина смешался.
- Эта земля муниципальная и не будет стоить вам ни гроша, - объяснил
алькальд. - Муниципалитет вам ее дарит. - И добавил, обращаясь к женщинам: -
А дону Сабасу передайте от меня: пусть бросит мошенничать.
Обед он закончил безо всякого аппетита, потом закурил сигарету, от
окурка прикурил другую и задумался, облокотившись на стол. По радио
передавали одно за другим тягучие сентиментальные болеро.
- О чем задумались? - спросила девушка, убирая со стола пустые тарелки.
Алькальд ответил, глядя на нее немигающими глазами:
- Об этих бедняках.
Он надел фуражку и пошел к выходу. В дверях он обернулся.
- Пора сделать этот городок попристойнее.
На углу ему преградили путь сцепившиеся в смертельной схватке псы. Он
увидел воющий клубок лап и спин, а потом - оскаленные зубы; одна из собак
поджала хвост и, волоча лапу, заковыляла прочь. Алькальд обошел собак
стороной и зашагал по тротуару к полицейскому участку.
В камере кричала женщина, а дежурный полицейский спал после обеда, лежа
ничком на раскладушке. Алькальд толкнул раскладушку ногой. Полицейский
подскочил спросонья.
- Кто это там? - спросил алькальд.
Полицейский стал по стойке "смирно".
- Женщина, которая наклеивала листки.
Алькальд изверг на своих подчиненных поток брани.
Он хотел знать, кто привел женщину и по чьему приказу ее посадили в
камеру. Полицейские начали многословно объяснять.
- Когда ее посадили?
Оказалось, что в субботу вечером.
- А вот сейчас она выйдет, а один из вас сядет! - закричал алькальд. -
Она спала в камере, а по городку налепили за ночь черт те сколько листков!
Едва открылась тяжелая железная дверь, как из камеры с криком выскочила
средних лет женщина, худая, с собранными в тяжелый узел волосами, которые
держал высокий испанский гребень.
- Проваливай, - сказал ей алькальд.
Женщина выдернула гребень, тряхнула несколько раз роскошной гривой и,
выкрикивая ругательства, как одержимая бросилась вниз по лестнице.
Перегнувшись через перила, алькальд закричал во весь голос, словно
хотел, чтобы его слышали не только женщина и полицейские, но и весь городок:
- И не приставайте ко мне больше с этой писаниной!
Хотя по-прежнему моросил дождь, падре Анхель вышел на свою обычную
вечернюю прогулку. До встречи с алькальдом времени оставалось довольно
много, и он отправился посмотреть затопленную часть городка. Увидел он
только труп кошки, плавающий среди цветов.
Когда падре шел назад, начало подсыхать. Конец дня неожиданно оказался
ослепительно ярким. По вязкой, неподвижной реке спускался баркас с залитой
мазутом палубой. Из какой-то развалюхи выбежал мальчик и закричал, что у
него в ракушке шумит море. Падре Анхель поднес его ракушку к уху - и,
правда, шумело море.
Жена судьи Аркадио сидела со сложенными на животе руками перед дверью
своего дома и глядела, как зачарованная, на баркас. Через три дома начинался
торговый ряд: витрины с барахлом и ничем не прошибаемые сирийцы, сидящие у
дверей своих лавок. Вечер умирал в ярко-розовых облаках и в визге попугаев и
обезьян на другом берегу реки.
Двери домов начали открываться. Под заляпанными грязью миндальными
деревьями, вокруг тележек со снедью, на изъеденном временем гранитном крае
водоема, из которого поили скот, теперь собирались поболтать мужчины. Падре
Анхель подумал, что каждый вечер в это время словно происходит чудо -
городок преображается.
- Падре, вы помните, как выглядели заключенные немецких концлагерей?
Падре Анхель не видел лица доктора Хиральдо, но представил себе, как
тот улыбается за проволочной сеткой окна. Честно говоря, он не помнил тех
фотографий, хотя не сомневался, что видел их.
- Загляните в комнату перед приемной.
Падре Анхель толкнул затянутую сеткой дверь. На циновке лежало существо
неопределенного пола - кости, обтянутые желтой кожей. Прислонившись спиной к
перегородке, сидели двое мужчин и женщина. Хотя никакого запаха падре не
ощутил, он подумал, что от этого существа должно исходить невыносимое
зловоние.
- Кто это? - спросил он.
- Мой сын, - ответила женщина. И, словно извиняясь, сказала: - Два года
у него кровавый понос.
Не поворачивая головы, больной скосил глаза в сторону двери. Падре
охватили ужас и жалость.
- И что вы с ним делаете? - спросил он.
- Даем ему зеленые бананы, - ответила женщина. - Ему не нравятся - а
ведь они так хорошо крепят.
- Вам следовало бы принести его на исповедь, - сказал падре, но слова
его прозвучали как-то неубедительно.
Он тихо закрыл за собой дверь и, приблизив лицо к металлической сетке
окна, чтобы лучше разглядеть доктора, царапнул по ней ногтем. Доктор
Хиральдо растирал что-то в ступке.
- Что у него? - спросил падре.
- Я еще его не осматривал, - ответил врач. И добавил, словно размышляя
о чем-то: - Вот какие вещи, падре, по воле господа происходят с людьми.
Замечание это падре Анхель оставил без ответа и только сказал:
- Таким мертвым, как этот бедный юноша, не выглядел ни один из
мертвецов, которых я много перевидал на своем веку.
Он попрощался. Судов у причала уже не было. Начинало смеркаться. Падре
Анхель отметил про себя, что после того, как он увидел больного, состояние
его духа изменилось. Внезапно он понял, что опаздывает, и заспешил к
полицейскому участку.
Скорчившись, сжав голову ладонями, алькальд сидел на раскладном стуле.
- Добрый вечер, - медленно сказал падре.
Алькальд поднял голову, и падре содрогнулся при виде его красных от
отчаяния глаз. Одна щека у алькальда была чистая и свежевыбритая, но другая
была в зарослях щетины и вымазана пепельно-серой мазью. Глухо застонав, он
воскликнул:
- Падре, я застрелюсь!
Падре Анхель остановился, ошеломленный.
- Вы отравляете себя, принимая столько обезболивающего, - сказал он.
Громко топая, алькальд подбежал к стене и, вцепившись обеими руками
себе в волосы, боднул ее. Падре еще никогда не доводилось быть свидетелем
такой боли.
- Примите тогда еще две таблетки, - посоветовал он, сознавая, что
предложить это средство его побуждает только собственная растерянность. -
Оттого, что примете еще две, не умрете.
Он всегда терялся при виде человеческой боли - слишком ясно он сознавал
свою полную перед ней беспомощность. В поисках таблеток падре обвел взглядом
всю большую полупустую комнату. У стен стояли полдюжины табуреток с кожаными
сиденьями и застекленный шкаф, набитый пыльными бумагами, а на гвозде висела
литография с изображением президента республики. Таблеток он не увидел -
только целлофановые обертки, валяющиеся на полу.
- Где они у вас? - спросил, уже отчаявшись найти таблетки, падре.
- Они на меня больше не действуют, - простонал алькальд.
Алькальда передернуло, и на падре Анхеля надвинулось огромное
безобразное лицо.
- Черт подери! - крикнул алькальд. - Ведь говорил, чтобы не лезли ко
мне!
И, подняв над головой табуретку, со всей яростью отчаяния швырнул ее в
застекленный шкаф. Падре Анхель понял, что произошло, лишь после того как
посыпался стеклянный град и из облака пыли вынырнул, словно привидение,
алькальд. На мгновение воцарилась абсолютная тишина.
- Лейтенант... - прошептал падре.
У открытой в коридор двери выросли полицейские с винтовками наготове.
Порывисто дыша, алькальд поглядел на них невидящим взглядом, и они опустили
винтовки, оставшись, однако, стоять у двери. Взяв алькальда за локоть, падре
Анхель подвел его к складному стулу.
- Так где же все-таки таблетки?
Алькальд закрыл глаза и откинул назад голову.
- Это дерьмо я больше принимать не буду, - ответил оп. - От них гудит в
ушах и деревенеет череп.
Боль на время утихла, и алькальд, повернувшись к падре, спросил:
- С зубодером говорили?
Падре молча кивнул. По выражению его лица алькальд понял, каков
результат беседы.
- Почему бы вам не поговорить с доктором Хиральдо? - предложил падре. -
Некоторые врачи тоже умеют рвать зубы.
Алькальд ответил ему не сразу.
- Скажет, что у него нет щипцов. - И добавил: - Это заговор.
Он воспользовался тем, что боль утихла, чтобы отдохнуть от
беспощадности послеполуденных часов. Когда он открыл глаза, в комнате было
уже серо от наступивших сумерек. Даже не посмотрев, тут ли падре Анхель, он
сказал:
- Вы пришли насчет Сесара Монтеро.
Ответа не последовало.
- Из-за этой боли я ничего не мог сделать, - продолжал алькальд.
Поднявшись, он зажег свет, и с балкона влетело первое облачко москитов.
Сердце падре Анхеля сжалось от тревоги, вселяемой этим часом.
- Время идет, - сказал он.
- В среду я должен отправить его обязательно, - сказал алькальд. -
Завтра все, что полагается сделать, будет сделано, и во вторую половину дня
можете его исповедать.
- Во сколько?
- В четыре.
- Даже если будет дождь?
Взгляд алькальда исторг всю злость, накопившуюся в нем за две недели
страданий.
- Даже если наступит конец света!
Таблетки и вправду больше не действовали. Надеясь, что вечерняя
прохлада поможет ему заснуть, алькальд перевесил гамак из комнаты на балкон,
но к восьми часам отчаяние снова охватило его, и он вышел на площадь,
спавшую под бременем зноя летаргическим сном.
Побродив немного, но так и не найдя ничего, что отвлекло бы от боли,
алькальд зашел в кинотеатр. Это была ошибка: от гудения военных самолетов
боль усилилась. Он ушел, не дождавшись перерыва, и оказался у аптеки в тот
момент, когда дон Лало Москоте уже собрался запирать.
- Дайте мне самое сильное средство от зубной боли.
Аптекарь с изумлением поглядел на его щеку и направился в глубину
комнаты, за двойной ряд стеклянных шкафов, заставленных сверху донизу
фаянсовыми банками. На каждой из них было выведено синими буквами название.
Глядя на аптекаря сзади, алькальд подумал, что этот человек с толстой
розовой шеей, по всей вероятности, переживает сейчас самую счастливую минуту
своей жизни. Он хорошо его знал. Аптекарь жил в двух задних комнатах этого
дома, и его супруга, необыкновенно полная женщина, была уже много лет
парализована.
Дон Лало Москоте вернулся с фаянсовой банкой без этикетки. Он поднял
крышку, и изнутри пахнуло сильным запахом сладких трав.
- Что это?
Аптекарь запустил пальцы в наполнявшие банку сухие семена.
- Кресс, - ответил он. - Пожуйте хорошенько и подольше не проглатывайте
слюну - при флюсе нет ничего лучше.
Он бросил несколько семян на ладонь и, глядя поверх очков на алькальда,
сказал:
- Откройте рот.
Алькальд отпрянул. Потом, взяв банку и повертев ее в руках, посмотрел,
не написано ли на ней что-нибудь, и снова перевел взгляд на аптекаря.
- Дайте мне что-нибудь заграничное, - попросил он.
- Это лучше любых заграничных средств, - сказал дон Лало Москоте. -
Проверено опытом трех тысячелетий.
И он начал заворачивать семена в обрывок газеты. Он вел себя не как
отец, а как родной дядя - заворачивал кресс старательно и любовно, как если
бы делал для ребенка бумажного голубя. Когда дон Лало Москоте поднял голову,
стало видно, что он улыбается.
- Почему вы его не удалите?
Алькальд молча подал ему деньги и, не дожидаясь сдачи, вышел на улицу.
Было уже за полночь, а он все ворочался в гамаке, не решаясь взять в
рот семена кресса. Около одиннадцати, когда духота стала непереносимой,
хлынул ливень, который перешел потом в мелкий дождь. Измученный высокой
температурой, дрожащий от клейкого холодного пота алькальд, раскрыв рот,
вытянулся ничком в гамаке и начал мысленно молиться. Молился он горячо,
напрягая до предела все мускулы, однако видел: чем сильнее стремится он
приблизиться к богу, тем неумолимей боль отталкивает его назад. Соскочив с
гамака и надев поверх пижамы плащ и сапоги, алькальд бегом помчался в
полицейский участок.
Он ворвался туда с громким воплем. Путаясь в сетях кошмара и
действительности, наталкиваясь в темноте друг на друга, полицейские
бросились к своим винтовкам. Когда вспыхнул свет, они замерли, полуодетые,
ожидая приказа.
- Гонсалес, Ровира, Перальта! - выкрикнул алькальд.
Все трое мигом его окружили. Не было никакой видимой причины для выбора
именно этих трех - все они были обыкновенные метисы. На одном, остриженном
под машинку и с детскими чертами лица, была фланелевая рубашка, на двух
других поверх такой же рубашки была надета расстегнутая гимнастерка.
Никакого вразумительного приказания они не получили. Перепрыгивая через
четыре ступеньки, полицейские выскочили вслед за алькальдом из участка,
перебежали под дождем улицу и остановились перед домом зубного врача. Два
дружных усилия - и дверь под ударами прикладов разлетелась в щепы. Они уже
вошли, когда в передней зажегся свет. Из двери в глубине дома появился
маленький, лысый, жилистый человек в трусах, пытавшийся натянуть на себя
купальный халат, на мгновение он застыл с разинутым ртом и поднятой верх
рукой, словно освещенный фотовспышкой, а потом прыгнул назад и столкнулся со
своей женой, которая в ночной рубашке выбежала из спальни.
- Спокойно! - крикнул алькальд.
Воскликнув: "Ой!", женщина зажала руками рот и кинулась назад, в
спальню. Зубной врач, завязывая пояс халата, направился к входной двери и
только теперь разглядел трех полицейских с нацеленными в него винтовыми и
алькальда, стоявшего неподвижно, засунув руки и карманы плаща, с которого
текло ручьями.
- Если сеньора выйдет, в нее выстрелят, - сказал алькальд.
Держась за ручку двери, зубной врач крикнул в комнату:
- Ты слышала, детка?
И, с педантичной аккуратностью закрыв дверь спальни, он пошел между
старыми стульями к зубоврачебному кабинету. Продымленные глаза винтовочных
дул неотрывно следили за ним, а в дверях кабинета его опередили два
полицейских. Один включил свет, другой пошел прямо к письменному столу и,
выдвинув ящик, взял из него револьвер.
- Должен быть еще один, - сказал алькальд.
Он вошел в кабинет следом за зубным врачом. Один полицейский стал у
двери, а двое других провели быстрый, но тщательный обыск. Они перевернули
на рабочем столе ящичек с инструментами, рассыпав при этом по полу гипсовые
слепки, недоделанные протезы и золотые коронки; высыпали содержимое
фаянсовых банок, стоявших в застекленном шкафу, и несколькими взмахами штыка
вспороли резиновый подголовник зубоврачебного кресла и сиденье с пружинами у
вращающегося табурета.
- Тридцать восьмого калибра, длинноствольный, - уточнил алькальд.
Он посмотрел пристально на зубного врача.
- Будет лучше, если вы сразу скажете, где он. Мы пришли не для того,
чтобы переворачивать все вверх дном.
Узкие потухшие глаза зубного врача за стеклами золотой оправе ничего не
выразили.
- А я никуда не тороплюсь, - медленно ответил он. - Если есть охота,
переворачивайте.
Алькальд задумался, а потом, еще раз обведя взглядом комнатку со
стенами из необструганных досок, двинулся, отдавая отрывистые приказания
полицейским, к зубоврачебному креслу. Одному он велел стать у выхода на
улицу, другому - у двери кабинета, а третьему у окна. Усевшись в кресло, он
застегнул, наконец, промокший плащ и почувствовал себя так, будто его одели
в холодный металл. Он втянул в себя пахнущий креозотом воздух, откинул
голову на подушечку и постарался дышать ровнее. Зубной врач подобрал с пола
несколько инструментов и поставил кипятить в кастрюльке.
Стоя к алькальду спиной, он глядел на голубое пламя спиртовки с таким
видом, как будто, кроме него, в кабинете никого не было. Когда вода
закипела, он прихватил ручку кастрюльки бумагой и понес кастрюльку: к
зубоврачебному креслу. Дорогу загораживал полицейский. Чтобы пар не мешал
ему видеть алькальда, зубной врач опустил кастрюльку пониже и сказал:
- Прикажите этому убийце отойти в сторону - он мешает.
Алькальд махнул рукой, и полицейский, отступив от окна, пропустил врача
к креслу, а потом пододвинул к стене стул и сел, широко расставив ноги,
положив винтовку на колени, готовый в любой момент выстрелить. Зубной врач
включил лампу. Алькальд, ослепленный внезапным светом, зажмурился и открыл
рот. Боль прошла.
Оттянув указательным пальцем в сторону воспаленную щеку, а другой рукой
направляя лампу, не обращая никакого внимания на тревожное дыхание пациента,
врач нашел больной зуб, закатал рукав до локтя и приготовился его тащить.
Алькальд схватил врача за руку:
- Анестезию!
Впервые их взгляды встретились.
- Вы убиваете без анестезии, - спокойно сказал зубной врач.
Алькальд не чувствовал, чтобы сжимающая щипцы рука, которую он держал
за запястье, хоть как-то пытаясь высвободиться.
- Принесите ампулы! - потребовал он.
Полицейский, стоявший в углу, направил дуло винтовки в их сторону, и
они оба услышали шорох прижимаемого к плечу приклада.
- А если их нет? - сказал зубной врач.
Алькальд выпустил его руку.
- Не может быть, чтобы не было, - сказал он, обегая безутешным взглядом
рассыпанные по полу зубоврачебные принадлежности.
Зубной врач с сострадательным вниманием наблюдал за ним. Потом, толкнув
голову алькальда на подголовник и впервые обнаруживая признаки раздражения,
он казал:
- Не валяйте дурака, лейтенант: при таком абсцессе никакая анестезия не
поможет.
Когда миновало самое страшное мгновение в его жизни, алькальд
расслабился и остался, совсем обессиленный, сидеть в кресле, в то время как
знаки, нарисованные сыростью на гладком потолке кабинета, навсегда
запечатлевались в его памяти. Он услышал, как зубной врач возится около
умывальника, услышал, как тот молча ставит на прежние места металлические
коробки и подбирает рассыпанные на полу предметы.
- Ровира! - позвал алькальд. - Скажи Гонсалесу - пусть войдет.
Поднимите все с пола и разложите по местам.
Полицейские принялись за дело. Зубной врач взял пинцетом клок ваты,
обмакнул его в жидкость стального цвета и положил в рану. Алькальд ощутил
легкое жжение. Врач закрыл ему рот, а он по-прежнему сидел, глядя в потолок
и прислушиваясь к возне полицейских, силившихся по памяти придать кабинету
вид, в каком он был до их прихода. На башне пробило два, и минутой позже
сквозь бормотанье дождя время отметила своим криком выпь.
Увидев, что полицейские закончили, алькальд махнул рукой, чтобы они
уходили.
Все это время зубной врач был около кресла. Когда полицейские ушли, он
вытащил из ранки тампон, осмотрел, светя лампой, полость рта, снова сомкнул
челюсти алькальда и выключил свет. Все было сделано. В душной комнатке
воцарилась неуютная и странная пустота такая бывает в театре после того, как
уйдет последний актер; ее знают только уборщики.
- Вы неблагодарны, - сказал алькальд.
Зубной врач сунул руки в карманы халата и отступил на шаг, чтобы дать
ему дорогу.
- У нас был приказ обыскать весь дом, - продолжал алькальд, пытаясь
разглядеть за кругом света от лампы лицо врача. - Были точные указания найти
и изъять оружие, боеприпасы и документы с планами антиправительственного
заговора. - И, не сводя с зубного врача взгляда еще влажных глаз, добавил: -
Вы знаете, что все это правда.
Лицо зубного врача было непроницаемо.
- Я думал, что поступаю хорошо, не выполняя этого приказа, - снова
заговорил алькальд, - но я ошибался. Теперь все по-другому, у оппозиции есть
гарантии, все живут в мире, а у вас в голове по-прежнему заговоры.
Зубной врач вытер рукавом подушку кресла и перевернул ее нераспоротой
стороной вверх.
- Ваша позиция наносит вред всему городку, - продолжал алькальд,
показывая на подушку и игнорируя задумчивый взгляд, устремленный зубным
врачом на его щеку. - Теперь муниципалитету придется платить за все это, и
за входную дверь тоже. Кругленькую сумму - и все из-за вашего упрямства.
- Полощите рот шалфеем, - сказал зубной врач.
IV
В толковом словаре судьи Аркадио нескольких страниц не хватало, и ему
пришлось заглянуть в словарь, который был на почте. Ничего вразумительного:
"Пасквиль - имя римского сапожника, прославившегося сатирами, которые он на
всех писал" - и другие малосущественные уточнения. Было бы в такой же мере
исторически справедливо, подумал он, назвать наклеенную на дверь дома
анонимку "марфорио" {Марфорио (итал.) - просторечное название античном
статуи из белого мрамора, на которую в средневековом Риме приклеивали
сатирические стихи. (Здесь и далее примечания переводчиков }. Однако
разочарования он не испытывал. В те две минуты, которые он потратил,
перелистывая словарь, он впервые за долгое время ощутил приятное чувство
исполненного долга.
Видя, что судья Аркадио ставит словарь на этажерку между забытыми
томами почтово-телеграфных инструкций и уложений, телеграфист энергичным
ударом закончил выстукивание телеграммы, а потом поднялся и подошел к судье,
тасуя карты: ему не терпелось продемонстрировать модный фокус - угадывание
трех карт. Однако судью Аркадио это совсем не интересовало.
- Я очень спешу, - извинился он и вышел на пышущую жаром улицу.
Он знал, что еще нет одиннадцати и что сегодня, во вторник, впереди у
него немало часов, которые надо чем-то заполнить.
В суде его ждал со щекотливым делом алькальд. В последние выборы
избирательные карточки членов оппозиционной партии были конфискованы и
уничтожены полицией, и теперь у большинства жителей городка не было
единственного документа, удостоверявшего их личность.
- Эти люди, которые перетаскивают дома, - сказал, разводя руками,
алькальд, - не знают даже, как их зовут.
Судья Аркадио понял, что разведенные руки выражают искреннюю
озабоченность. Однако разрешить эту проблему было легко - следовало только
назначить регистратора актов гражданского состояния. Еще больше облегчил
дело секретарь, который сказал:
- Да надо просто-напросто послать за ним - он уже год как назначен.
Алькальд вспомнил. Несколько месяцев назад, когда ему сообщили, что
назначен регистратор актов гражданского состояния, он запросил по
междугородному телефону, как его встретить, и получил ответ: "Выстрелами".
Теперь поступали другие указания.
Сунув руки в карманы, он повернулся к секретарю: - Напишите письмо.
Стрекот пишущей машинки внес в комнату суда атмосферу бурной
деятельности, отнюдь не соответствовавшую настроению судьи Аркадио. Чувствуя
внутри себя пустоту, он достал из кармана рубашки смятую сигарету и, перед
тем как закурить, покатал ее между ладонями. Потом откинулся в кресле,
оттянув до предела; пружины, которыми спинка прикреплялась к сиденью, и
вдруг с необыкновенной остротой ощутил, что он живет. Судья Аркадио сначала
построил фразу в уме, а уже потом произнес ее:
- Я бы на вашем месте назначил также уполномоченного.
Алькальд против ожидания судьи ответил не сразу. Он посмотрел на часы,
но не увидел, сколько времени, а просто отметил про себя, что до обеда еще
далеко. Когда он наконец заговорил, особого воодушевления в его голосе не
слышалось: он не знал, как назначают уполномоченного.
- Уполномоченного назначает муниципальный совет, - объяснил судья
Аркадио. - А поскольку таковой отсутствует и по-прежнему сохраняется режим
чрезвычайного положения, вы имеете право назначить его сами.
Алькальд, не читая, подписал письмо и горячо поддержал предложение
судьи, однако секретарю рекомендованная его начальником процедура показалась
этически сомнительной.
Судья Аркадио стоял на своем: речь идет о чрезвычайной процедуре в
условиях чрезвычайного положения.
- Звучит неплохо, - сказал алькальд.
Он снял фуражку и начал ею обмахиваться; судья Аркадио увидел на его
лбу отпечатавшийся след околыша. По тому, как тот обмахивался, он понял, что
алькальд по-прежнему о чем-то думает. Стряхнув длинным изогнутым ногтем
мизинца пепел с сигареты, судья стал ждать.
- Вам не приходит в голову какой-нибудь кандидат? - спросил алькальд.
Было ясно, что вопрос обращен к секретарю.
- Кандидат... - повторил судья, закрыв глаза.
- Я бы на вашем месте назначил честного человека, - сказал секретарь.
Судья поспешил сгладить его бестактность.
- Это само собой разумеется, - сказал он, переводя взгляд с одного
собеседника на другого.
- Кого, например? - спросил алькальд.
- Сейчас мне никто не приходит в голову, - в раздумье ответил судья
Аркадио.
Алькальд направился к двери.
- Подумайте об этом, - сказал он судье. - Когда - разделаемся с
наводнением, займемся вопросом об уполномоченном.
Секретарь, который сидел, склонясь, над пишущей машинкой, выпрямился
только тогда, когда стук каблуков алькальда совсем затих.
- Да он спятил, - заговорил секретарь. - Полтора года назад тогдашнему
уполномоченному размозжили прикладами голову, а теперь он ищет, кого бы ему
осчастливить этой должностью.
Судья Аркадио вскочил на ноги.
- Я ухожу, - сказал он. - Не хочу, чтобы ты отравил мне обед своими
ужасными рассказами.
Судья вышел на улицу. Полдень был какой-то зловещий, и склонный к
суевериям секретарь это про себя отметил. Когда он навешивал на дверь замок,
ему показалось, будто он совершает что-то запретное. Он побежал и в дверях
почты нагнал судью Аркадио, которому захотелось узнать, нельзя ли фокус с
тремя картами применить как-нибудь при игре в покер. Телеграфист отказался
раскрыть секрет фокуса и согласился только показывать его до тех пор, пока
судья Аркадио сам его не поймет. Секретарь смотрел тоже и наконец догадался,
в чем дело, а судья Аркадио ни разу даже не взглянул на три карты: он был
уверен, что это те самые, какие он назвал, и что именно их телеграфист, не
глядя, вытаскивает из колоды и отдает ему.
- Это магия, - сказал телеграфист.
Судья Аркадио подумал, что надо, пожалуй, перейти на другую сторону
улицы. Решившись на это, он схватил секретаря за локоть и потянул, словно
заставил погрузиться вместе с собой в расплавленное стекло, из которого они
вынырнули в тень тротуара. Секретарь объяснил ему фокус. Оказалось так
просто, что судья Аркадио почувствовал себя задетым.
Некоторое время они шли молча.
- Вы, конечно, так ничего и не выяснили? - спросил в...
