Майн Рид. Морской волчонок
страница №7
...ение вдруг поднялось, какбудто я занимался не серьезным делом, а игрой, исход которой не имел особого
значения. Кажется, я насвистывал и, возможно, даже пел. Я совершенно забыл,
что нахожусь в смертельной опасности, и мне казалось, что все минувшие
страхи просто плод моего воображения: то ли я их придумал, то ли видел во
сне.
Тут меня внезапно охватила мучительная жажда, и, мне помнится, я
барахтался в бочонке, стараясь вылезть наружу, чтобы выпить воды.
Кажется, я действительно вылез, но не уверен, пил ли я воду. Вообще с
этого момента я ничего не помню, потому что неожиданно впал в
бессознательное состояние.
Глава XLIX. НОВАЯ ОПАСНОСТЬ
Я оставался без сознания несколько часов, и мне даже не снились, как
всегда, мучительные сны. Я не спал, но чувствовал себя так, как будто меня
бросили с земли в бесконечное пространство и я быстро лечу вперед или падаю
с большой высоты и не могу ни до чего долететь. Это было пренеприятное
ощущение — скорее всего, чувство ужаса.
К счастью, оно продолжалось недолго. Когда я попытался приподняться,
ощущения мои стали не так мучительны и наконец прошли совсем. Но теперь меня
тошнило и голова раскалывалась от боли. Неужели опять морская болезнь? Нет,
не может быть! Я больше не страдал морской болезнью. Даже бури я переносил
довольно легко, да на море и не было никакого волнения. Дул ветер, но не
сильный, и корабль шел спокойно.
Неужели это неожиданный и жестокий приступ лихорадки? Или я упал в
обморок от истощения? Нет, у меня уже бывало и то и другое, но новое
ощущение не было похоже на прежние.
Я терялся в догадках. Впрочем, скоро мысли мои прояснились, все стало
понятно: я был пьян!
Да, я был в состоянии опьянения, хотя ни вина, ни водки не пробовал--ни
глотка. Я очень не любил их. Хотя здесь полно бренди — вернее, было полно,
потому что оно все ушло под пол,-- и я мог утонуть в нем, но я не выпил ни
капли. Правда, мне в рот могла попасть капелька или крошечный глоток, когда
меня окатило потоком из бочонка. Но от такого количества нельзя опьянеть,
даже если бы это был крепкий спиртной напиток. Невозможно! Я опьянел не от
этого. От чего же? Ведь от чего-то я стал пьян! Хотя это случилось со мной
первый раз в жизни, но я знал, что у меня были все признаки опьянения.
Продолжая размышлять, то есть становиться трезвее, я начал понимать, в
чем тут загадка, и наконец раскрыл причину своего опьянения. Не бренди, а
пары бренди — вот причина, и ничего более!
Прежде чем влезть в бочонок, я уже ощущал какую-то перемену в своих
чувствах, ибо пары спиртного напитка еще снаружи заставили меня чихать. Но
это было еще ничего по сравнению с испарениями, которые я вдыхал внутри
бочонка. Поначалу я едва мог дышать, но постепенно привык и даже начал
находить в них что-то приятное.
Неудивительно, что я сразу приободрился и повеселел.
Продолжая обсуждать происшествие, я вспомнил, что выбрался из бочонка,
что жажда заставила меня вылезть. Как хорошо, что я последовал зову жажды!
Если бы я остался в бочонке, последствия могли бы стать для меня гибельными.
Каков бы ни был исход, он был бы для меня роковым. Скорее всего, я бы
остался пьяным — как мог я протрезветь там? Мне становилось бы все хуже и
хуже, пока... пока я не умер бы! Кто знает? Простая случайность спасла мне
жизнь.
Утолил я жажду раньше или нет, во всяком случае, теперь мне так
хотелось пить, что, казалось, я смогу выпить всю бочку до дна. Я немедленно
нащупал и наполнил водой свою чашку и не отрывался от нее, пока не выпил
чуть не полгаллона.
Мне стало значительно лучше, мозги прояснились, словно промылись водой.
Придя в себя, я снова вернулся к размышлениям об опасностях, которые меня
окружали.
Прежде всего я подумал о том, как мне продолжить работу, которую я так
внезапно прервал. Мне казалось, что я не в состоянии буду взяться за нее
снова. Что, если со мной опять произойдет то же самое, если я потеряю
способность соображать и не смогу совладать с собой, чтобы выбраться из
бочонка?
Быть может, надо работать, пока я не почувствую, что снова пьянею, и
тогда поспешно вылезть обратно? А если я не успею и опьянение придет
внезапно? Сколько я пробыл в бочонке до того, как со мной случилась эта
история, я не мог припомнить. Но я отлично помнил, как это состояние
овладело мной,-- плавно, мягко, словно окутывая меня прекрасным сновидением,
как я перестал думать о последствиях и забыл даже о всех опасностях,
угрожавших мне.
Что, если все это повторится и тот же спектакль разыграется заново,
только без одного эпизода: жажда не заставит меня покинуть бочонок. Что
тогда будет? Я не мог никак ответить на этот вопрос. Опасения, что все
повторится сначала, были так сильны, что я боялся снова влезть в бочонок.
Впрочем, выхода не было. Я должен сделать это или умереть, не двигаясь с
места. "Если уж моя судьба — умереть,-- думал я,-- так лучше умереть от
опьянения". Теперь я убеждался на опыте, что такая смерть безболезненна.
Подобные рассуждения прибавили мне мужества — все равно у меня не было
выбора и я не мог избрать другой план. Я влез обратно в бочонок.
Глава L. ГДЕ МОЙ НОЖ?
Вернувшись в бочонок, я стал ощупью искать свой нож. Я не запомнил,
куда его положил. Искал я его снаружи, но безуспешно и решил, что он остался
в бочонке. Я очень удивился тому, что не могу его нащупать, хотя обшарил
пальцами всю внутреннюю сторону бочонка.
Я начал беспокоиться. Если нож пропал, то все мои надежды на спасение
рухнули. Без ножа я не смогу никуда пробиться и должен буду лежать без дела
и ждать, пока свершится моя судьба. Куда мог деться нож? Неужели его утащили
крысы?
Я собирался было еще раз вылезть наружу, когда мне пришло в голову
ощупать отверстие, над которым я работал, когда в последний раз держал в
руках нож. Может быть, он там? К величайшей моей радости, он там и был — он
торчал в клепке, которую я собирался разрезать.
Я тут же взялся за работу и принялся расширять отверстие. Но лезвие
ножа от долгого употребления иступилось, и резать крепкий дуб было все
равно, что долбить камень. Я работал четверть часа и за это время не сделал
надреза глубиной и в восьмую дюйма. Я начал терять надежду проделать дыру в
клепке.
У меня снова появилось странное ощущение в голове, хотя я мог еще
оставаться на месте некоторое время,-- таково обычно действие опьянения. Но
я обещал самому себе, что при малейшем его признаке уйду из опасного места.
К счастью, у меня хватило решимости выполнить обещание, и я вовремя выбрался
к бочке с водой.
Я сделал это очень своевременно. Останься я в бочонке с бренди еще
десять минут, я бы, конечно, потерял сознание: я опять начал чувствовать
опьянение.
Но когда действие алкоголя прекратилось, я почувствовал себя еще
несчастнее, чем раньше: я понял, что из-за этого препятствия рушатся
последние надежды. Я убедился, что могу работать, только делая перерывы, но
приходилось работать подолгу: с тупым лезвием я немногого мог добиться.
Пройдет несколько дней, прежде чем я прорублю стенку бочонка. А я не мог
ждать нескольких дней. Запас крошек уменьшался катастрофически. В сущности,
у меня оставалась одна горсть крошек. Я и трех дней не проживу! Шансы
спастись становились все меньше, и я снова был близок к полному отчаянию.
Если бы я знал наверно, что за бочонком меня встретит новый запас пищи, я бы
работал с большей настойчивостью и энергией. Но это было сомнительно. Десять
шансов против одного, что я не найду ни ящика с галетами, ни вообще
чего-нибудь съедобного.
Единственный выигрыш от того, что я взломал бочонок с бренди, был
выигрыш в пространстве.
Если я проберусь дальше, за бочонок, и там не найдется пищи, то я смогу
перенести какой-нибудь предмет внутрь бочонка и очистить себе дорогу для
дальнейших поисков.
Дело принимало новый оборот. Но тут еще лучшая идея озарила мой мозг и
придала моим мыслям радостный оттенок. Вот что я придумал: если я легко
прокладываю дорогу от ящика к ящику, почему бы не проложить ход наверх и не
добраться до палубы?
Мысль эта меня поразила. До сих пор она, как ни странно, ни разу не
приходила мне в голову. Я объясняю это подавленным состоянием, в котором
долго находился и при котором такая попытка показалась бы невозможной.
Правда, наверху огромное количество ящиков, один на другом. Они
заполняют весь трюм, на дне которого я нахожусь. Я вспомнил и то, что в свое
время так меня удивило: что погрузка шла необыкновенно долго — она
продолжалась два дня и две ночи. Теперь все понятно. Весь огромный груз
должен быть надо мной. Если считать, что там около десятка ярусов и что я
могу в день пройти только через один ярус, то это составит десять дней
работы — и я окажусь под палубой!
Эта отрадная мысль была бы совсем хороша, приди она мне в голову
раньше, но теперь она сопровождалась величайшими сожалениями. Не слишком ли
поздно я додумался, как спастись? Не глупо ли вел себя до сих пор? Будь у
меня ящик с галетами, я бы легко мог привести этот план в исполнение, но
теперь... увы, остались жалкие крошки! Нет, план был безнадежный.
Но все-таки я не мог отказаться от прекрасной надежды завоевать себе
жизнь и свободу. Я отбросил все печальные сомнения и стал обдумывать
дальнейшее положение.
Самое главное было выиграть время, и это беспокоило меня больше всего.
Я боялся, что, прежде чем проделаю отверстие на другом конце бочонка, пища у
меня кончится и силы оставят меня. Возможно, что я умру в самом разгаре
работы.
Я погрузился в глубокое раздумье. И вдруг еще одна новая мысль
зародилась у меня в голове. Это была очень неплохая мысль, хотя она может
показаться ужасной тому, кто не голодал. Голод и страх смерти делают
человека неприхотливым, а желудок уступчивым.
Я перестал быть разборчивым и не привередничал с едой. В сущности, я
готов был съесть все, что годится в пищу. А теперь расскажу вам, что я
придумал.
Глава LI. КРЫСОЛОВКА
Я уже давно не упоминал о крысах. Но не думайте, что они ушли и
оставили меня в покое! Нет, они шныряли вокруг меня все так же проворно и
суетливо. Нельзя было вести себя наглее! Они только не нападали на меня, но
не замедлили бы напасть, если бы я не остерегался.
Что бы я ни делал, я прежде всего заботился о том, чтобы отгородиться
от них стенами, построенными из рулонов материи. Только таким образом я
держал их в отдалении. Переходя с места на место, я то и дело слышал их
рядом и натыкался на них; два или три раза они меня кусали. Только моя
исключительная бдительность и осторожность удерживали их от нападения.
По этому отступлению вы, конечно, догадаетесь, к чему я веду разговор,
и поймете, что за мысль овладела мной. Мне пришло в голову, что, вместо того
чтобы позволить крысам съесть себя, лучше я съем их сам. Да, вот к какому
выводу привели меня размышления!
Мне вовсе не было противно думать о такой пище — и вам бы не было
противно, если бы вы оказались в моем положении. Наоборот, я был очень
доволен, что дошел до такой мысли, потому что с ее помощью мог осуществить
свой план: добраться до палубы — другими словами, спасти свою жизнь. Больше
того, я чувствовал себя уже спасенным. Оставалось только осуществить свое
намерение.
Я знал, что крыс в трюме много: раньше количество их меня пугало, но
теперь я относился к этому иначе. Во всяком случае, их достаточно, чтобы
обеспечить мне провиант надолго. Вопрос был только в том, как их поймать.
Конечно, смело хватать их руками и душить, пока они не издохнут. Я уже
пытался их ловить, но без успеха. Как вы знаете, я убил одну единственным
способом, который имелся в моем распоряжении, и тем же способом я мог убить
еще одну или двух, но это было все равно что ничего. Предположим, что я убью
двух крыс, остальные станут меня бояться и уйдут далеко в трюм. Следовало
придумать, как их поймать побольше сразу и сделать запас пищи на десять --
двенадцать дней. За это время я могу ведь наткнуться и на более подходящую
пищу. Это будет умнее, да и надежнее. И я стал придумывать способ убить
одним ударом несколько крыс.
Нужда порождает изобретения. Полагаю, что именно нужде, а не своему
таланту я обязан тем, что придумал крысоловку. Это было простейшее
приспособление, но я был уверен, что оно вполне подойдет. Следовало сделать
большой мешок из сукна, что было очень легко: отрезать кусок материи
надлежащей длины, сложить его и прошить бечевкой. Бечевки у меня было много,
потому что рулоны материи были связаны крепким шпагатом, куски которого
валялись рядом. Нож послужит мне вместо иголки, и при помощи этого же
инструмента я протащу вокруг отверстия мешка кусок шпагата, чтобы затягивать
мешок, когда попадется крыса.
Так я и сделал. Меньше чем через час у меня был мешок с веревкой вокруг
отверстия — крысоловка была готова к употреблению.
Глава LII. ОДНИМ УДАРОМ
Я приступил к выполнению своего намерения. Я тщательно все продумал,
приготовляя мешок. Теперь оставалось "поставить западню".
Сначала я убрал груды сукна, чтобы очистить место. Тут мне помог пустой
бочонок из-под бренди — я наполнил его материей.
Я заткнул все щели и дыры, оставив только одну, самую большую, которой
крысы обычно пользовались для посещений.
Перед этим отверстием я разложил мешок так, чтобы он покрыл его
целиком, остальную часть мешка я растянул на палочках, которые сделал
специально для этого, придав им надлежащую длину. Встав на колени у самого
отверстия мешка, я растянул его пошире, а веревку взял в руки, держа ее
наготове. В таком положении я стал ждать появления крыс.
Я был уверен, что они войдут в мешок, потому что положил в него
приманку. Приманка состояла из нескольких крошек — это были последние из
моего запаса. Как говорят моряки, я "поставил на карту последний грош". Я
рисковал всем. Если крысы съедят крошки и убегут, у меня не останется больше
никакой пищи.
Я знал, что грызуны не замедлят явиться, сомневался только, будет ли
хороший "улов". Я боялся, что они начнут прибегать по одной и растащат всю
приманку. Поэтому я истолок крошки в настоящий порошок. Я рассчитывал, что
первые посетители задержатся и в мешок постепенно набьется множество крыс.
Тогда я закрою им обратный путь, затянув веревку.
Мне повезло. Не больше минуты пришлось мне стоять на коленях: я услышал
снаружи топот маленьких лапок и повизгиванье пронзительных голосов. В
следующий момент мешок зашевелился у меня под руками — мои жертвы наполнили
его. Толчки становились все более резкими, и я убедился в том, что крыс
становится все больше и каждая старается пробиться к хлебному порошку. Они
толкались, взбирались друг на друга и ссорились, яростно пища.
Настала решающая минута — я потянул веревку. В следующее мгновение я
плотно затянул ее, и отверстие мешка наглухо закрылось.
Ни одна крыса не вышла обратно. Я с удовольствием установил, что мешок
до половины заполнен этими свирепыми существами.
Однако я не мог терять времени на возню с ними. Часть пола в моем
помещении была совершенно ровная и прочная, это были твердые дубовые доски
корабля. Я положил туда мешок с крысами, накрыл его доской и влез наверх,
изо всех сил действуя коленями и придавливая крыс своей собственной
тяжестью.
Крысы толкались, царапались, барахтались, кусались, и я слышал их вопли
в мешке. Я не обращал на них никакого внимания и продолжал давить крыс, пока
подо мной не прекратилось движение и не наступило полное молчание.
Затем я открыл мешок и ознакомился с его содержимым. Я был вознагражден
за массовое истребление своих врагов. В "крысоловке" находилось множество
крыс, и все они были убиты!
Я пересчитывал их с большой осторожностью, вынимая одну за другой из
мешка. Их было десять!
— Ага,-- воскликнул я, обращаясь к крысам,-- наконец-то я поймал вас,
негодные твари! Это вам за то, что вы мучили меня! Если бы вы оставили меня
в покое, вы избежали бы своей злой судьбы. Но вы не оставили мне никакого
выбора. Вы сожрали мои галеты, и, для того чтобы спастись, от голодной
смерти, я вынужден есть вас!
Окончив свое обращение, я начал сдирать шкурку с одной из крыс.
Если вы думаете, что я чувствовал какую-нибудь брезгливость, то глубоко
ошибаетесь. Да, голод сделал меня неразборчивым!
Я был так голоден, что не постарался даже как следует содрать шкурку.
Через пять минут крыса была съедена.
Глава LIII. КРУГОМ!
Дела мои теперь решительно изменились к лучшему. Продовольственный
склад наполнился пищей, которой хватит по меньшей мере на десять дней,
потому что я принял решение съедать по одной крысе в день. Теперь я мог
надеяться на выполнение своей задачи — задачи, которая до сих пор казалась
мне невыполнимой,-- проложить дорогу к палубе.
"Если я буду съедать по крысе в день,-- думал я,-- то не только спасусь
от смерти, но восстановлю свои силы. Регулярно работая десять дней подряд, я
достигну верхнего яруса груза, наполняющего трюм. Может быть, даже скорее!
Чем скорее, тем лучше; но за десять дней я наверняка доберусь до верха, даже
если между мной и палубой лежит десять этажей ящиков".
Таковы были новые надежды, воодушевлявшие меня после удачной охоты на
крыс. Снова ко мне вернулись уверенность и хладнокровие, которых я уже давно
не ведал.
Только одно обстоятельство смущало меня — бочонок из-под бренди.
Теперь я уже не боялся, что работа в нем займет слишком много времени, ибо
времени у меня было достаточно. Но я все еще опасался испарений алкоголя,
которые внутри бочонка были все так же крепки. Я опасался, что снова потеряю
сознание, несмотря на мое решение быть настороже и не оставаться слишком
долго в бочонке. Ведь когда я вторично влез туда, я едва успел выбраться
обратно!
Все-таки я решил сопротивляться изо всех сил действию резкого запаха,
царившего внутри бочонка, и отступить в ту минуту, когда почувствую, что
больше не могу ему противостоять.
Хотя мне уже не приходилось так дорожить временем, как раньше, я не
собирался тратить его попусту. Запив свой обед большим количеством воды из
бочки, я вооружился ножом и направился к пустому бочонку, чтобы снова
попытаться расширить отверстие.
Да, ведь бочонок полон материи! Увлекшись охотой на "дармоедов", я
забыл, что засунул в пустой бочонок всю материю.
"Конечно,-- думал я,-- надо снова освободить бочонок, а то мне не
хватит места для работы". Я отложил нож и стал вытаскивать рулоны.
За этим делом мне пришли в голову новые вопросы:
"Зачем я вытаскиваю материю из бочонка? Пусть она лежит там, где
лежала. Зачем мне вообще нужен этот бочонок?"
Действительно, теперь незачем пробиваться в этом направлении. Раньше
это имело смысл — там могла оказаться пища. Но теперь, для моего нового
предприятия, вовсе не нужно было пролезать сквозь этот бочонок. Наоборот,
это был самый неправильный путь. Он ведь не вел к палубному люку, а мне
нужно было именно туда прокладывать туннель. Я точно знал, где находится
люк, потому что помнил, каким путем шел от люка к бочке с водой, когда
впервые спустился в трюм.
Я тогда сразу повернул направо и по прямой линии пролез к бочке. Все
эти подробности я отчетливо помнил и был уверен, что нахожусь где-то около
середины корабля, в той стороне, которую моряки называют "штирборт"[41].
Идти через бочонок — значит уклоняться от главного люка, через который я
попал сюда. Мало того, длительная работа над дубовой клепкой может привести
к тому, что я задохнусь в испарениях алкоголя. Гораздо легче пробиться через
еловые ящики, чем через дубовую бочку; да я уже и начал пробиваться в том
направлении, то есть вправо. Обсудив все, включая опасности и трудности, я
пришел к выводу, что через бочонок продвигаться не следует. И я повернул
направо.
Перед тем как взяться за ящики, я снова уложил материю в бочонок. Я
укладывал ее аккуратнейшим образом, рулон за рулоном, и придавливал, сколько
у меня хватало сил.
Я догадался также спрятать убитых крыс в мешок и затянуть веревку. Ведь
не все корабельные крысы были уничтожены, и я боялся, что собратья этих
мерзких созданий могут возыметь намерение съесть своих товарищей. Я слышал,
что у этих отвратительных животных бывают и такие повадки, и решил уберечь
свой улов.
Когда все было сделано, я выпил чашку воды и забрался в один из пустых
ящиков.
Глава LIV. ДОГАДКИ
Я находился в ящике из-под сукна, который стоял рядом с ящиком из-под
галет. Я выбрал первый ящик отправной точкой для моего туннеля.
Вы думаете, что, забравшись в него, я сразу приступил к работе? Нет! Я
довольно долго лежал не шевелясь. Но я не бездействовал, а усиленно думал.
План, который я только что составил, пробудил во мне новую энергию.
Надежда на спасение овладела мной сейчас так сильно, как никогда с самого
начала моего заточения. Перспективы открывались превосходные. Обнаружив в
свое время бочку с водой и ящик с галетами, я испытал, правда, огромную
радость — я убедился в том, что мне хватит пищи и питья до конца
путешествия. Но впереди было тюремное заключение — мне предстояло
претерпеть месяцы молчания и мрачного одиночества!
Теперь все шло по-другому. Если судьба мне улыбнется, то через
несколько дней я увижу сияющее небо, вдохну в себя чистый воздух, увижу лица
людей и услышу сладчайшие из всех звуков — голоса моих собратьев.
Я чувствовал себя как путник, который после долгого странствования по
пустыне видит на горизонте признаки жизни цивилизованных людей: темные
очертания деревьев, голубой дымок, поднимающийся над дальним очагом... Все
это порождает в нем надежду, что скоро он вернется в среду своих товарищей.
Такая надежда была и у меня. С каждой минутой она становилась все
сильнее и превращалась в уверенность.
Именно эта уверенность, может быть, и удерживала меня от слишком
поспешного выполнения плана. Дело было слишком серьезно, чтобы относиться к
нему легкомысленно и осуществлять его поспешно и небрежно. Могли возникнуть
непредвиденные обстоятельства, из-за пустого случая все могло провалиться.
Чтобы избежать этого, я решил действовать с величайшей осторожностью и,
перед тем как приступить к делу, обдумать все самым тщательным образом.
Одно было ясно — моя задача была совсем не легка. Я уже говорил, что
находился на дне трюма, а я прекрасно знал, каким глубоким может быть трюм
на большом корабле. Я вспомнил, что скользил по канату очень долго, пока
добрался донизу. И когда после этого взглянул наверх, то увидел отверстие
люка высоко над собой. Если все это пространство загружено товарами — а
это, без сомнения, так и есть,-- то предстоит проделать длинный туннель.
Кроме того, я буду прокладывать себе дорогу не только вверх, но и по
направлению к люку, то есть придется пройти и половину ширины судна.
Последнее меня не очень беспокоило, я знал, что все равно не удастся
двигаться по прямой линии, потому что на пути непременно будут встречаться
грузы. Придется обходить тюки с полотном или другими твердыми предметами
такого рода. И каждый раз надо будет решить, двигаться вверх или в
горизонтальном направлении, то есть выбирать то, что полегче.
Таким образом, я буду как бы подниматься по ступенькам, все время
направляясь к люку.
Однако ни число ящиков, ни расстояние до палубы не беспокоило меня так
сильно, как характер товаров, заключающихся в этих ящиках. Вот мысль,
которая занимала меня больше всего, потому что трудности могут увеличиться
или уменьшиться в зависимости от того, какие материалы придется убирать с
пути. Некоторые товары, будучи распакованы, увеличиваются в объеме, и, если
я не сумею их уплотнить, мне будет угрожать недостаток пространства для
работы. В сущности, это было худшее из моих опасений. Я уже раз испытал, что
это за несчастье, и если бы не удача с бочонком из-под бренди, то все мои
нынешние планы оказались бы невыполнимыми.
Больше всего я боялся полотна. Оно "непроходимо", а если его вынимать
кусками, то сложить обратно почти невозможно. Оставалось надеяться, что
среди груза немного этой прекрасной и полезной ткани.
Я передумал о множестве вещей, которые могли находиться в большом
деревянном хранилище "Инки". Я даже старался припомнить, что за страна Перу
и какие товары туда возят из Англии, но так ничего и не вспомнил — я ведь
был полным невеждой в области экономической географии. Одно было ясно: я мог
встретить на своем пути любые товары, производимые в наших крупных
промышленных городах. Около получаса я провел в размышлениях такого рода и
убедился в их полной бесполезности. В лучшем случае это догадки. Нельзя
определить, "какой металл находится в земле, пока его не тронешь ломом".
Пора было приступать к работе. Отбросив всякие рассуждения и домыслы, я
начал осуществлять свою задачу.
Глава LX. Я МОГУ СТОЯТЬ ВО ВЕСЬ РОСТ!
Вы, конечно, помните, что при моей первой экспедиции в ящики с
материей, когда я надеялся найти галеты или что-нибудь съестное, я
обследовал и те грузы, которые их окружали, и те, которые были размещены над
ними. Вы помните также, что сбоку от первого ящика, ближе к главному люку, я
нашел тюк с полотном; над этим ящиком был еще один такой же ящик с материей.
В последнем ящике я уже проделал отверстие, поэтому мог считать, что путь
вверх мной начат. Опустошив верхний ящик, я поднимусь на одну ступень в
нужном направлении. Я уже раньше пробил одну сторону первого ящика и
прилегающую к нему сторону второго,-- значит, время и труд, ушедшие на это
дело, не потеряны напрасно. Теперь оставалось только вытащить рулоны материи
из верхнего ящика и сложить их позади.
Задача была не из легких. Мне снова пришлось пройти через те трудности,
что и раньше. Трудно было отделить рулоны друг от друга и стащить их с мест,
где они были тщательно уложены. Однако я справился с ними. Я вынимал их по
одному и относил — вернее, оттаскивал — в самый дальний угол моего
помещения, возле бочонка из-под бренди. Там я их приводил в порядок, не
как-нибудь, небрежно, а с величайшим старанием, чтобы они занимали поменьше
места и не оставалось пустых углов между ними и балками трюма — углов, в
которых могли притаиться крысы.
Впрочем, я об этом теперь не очень-то беспокоился. Я больше не думал о
крысах. Я знал, что они находятся где-то по соседству, но мой последний
кровавый "набег" нагнал иа них страху. Отчаянные вопли крыс, попавших в мою
ловушку, разнеслись по всему трюму и послужили хорошим предупреждением для
остальных. Без сомнения, то, что они слышали, сильно напугало их.
Убедившись, что я опасный сосед, они уступили мне господство над трюмом на
весь остаток путешествия.
Поэтому не боязнь крысиного нашествия заставила меня закупорить все
лазейки, а просто экономия пространства, потому что, как я уже говорил,
именно этот вопрос внушал мне самые большие опасения.
Итак, работая усиленно и осторожно, я очистил наконец верхний ящик и
сложил его содержимое позади себя. Теперь я был вполне уверен, что сохранил
максимум ценнейшего для меня пространства.
Результат работы меня приободрил, и я пришел в прекрасное настроение,
какого у меня уже давно не было. С веселым сердцем поднялся я в верхний ящик
— в тот, который только что опорожнил,-- и, положив доску поперек отверстия
на дне, сел на нее, свесив ноги. В таком новом для меня положении я мог
сидеть выпрямившись, отчего испытывал величайшее удовольствие. Я долго
находился в помещении высотой немного более трех футов — а во мне было
роста четыре фута — и вынужден был стоять наклонившись или сидеть, согнув
колени и упрятав в них подбородок. Это небольшие неудобства, когда их
испытываешь недолго, но когда они затягиваются, начинаешь утомляться и
чувствуешь боль во всем теле. Поэтому возможность сидеть, выпрямив спину и
вытянув ноги, была для меня не только отдыхом, но и роскошью. Больше того, я
мог даже стоять во весь рост, потому что проломленные ящики соединялись
между собой и от дна одного до крышки другого было полных шесть футов.
Я недолго оставался в сидячем положении. Я встал во весь рост и сразу
заметил, как приятно так отдыхать. Обычно люди отдыхают сидя, я же делал это
стоя. И в этом нет ничего странного, если вспомнить, сколько долгих дней и
ночей я провел сидя или стоя на коленях. Я был счастлив занять то гордое
положение, которое отличает человека от других существ. Я чувствовал, что
возможность стоять во весь рост — это подлинное наслаждение, и довольно
долго оставался в этом положении, не шевеля ни одним мускулом.
Но я не терял времени даром. Мозг мой, как всегда, работал. Я думал о
том, какое избрать направление для туннеля: прямо вверх, через крышку вновь
очищенного ящика, или через тот его конец, который находился в стороне люка?
Мне приходилось выбирать между горизонтальным и вертикальным направлением.
Каждое имело свои преимущества — преимущества, которые противоречили друг
другу. Взвесить все это и окончательно определить, в каком направлении мне
продвигаться, было так существенно, что прошло порядочно времени, прежде чем
я мог сделать заключение и определить, каковы будут мои дальнейшие планы.
Глава LVI. ОЧЕРТАНИЯ КОРАБЛЯ
Было одно соображение, по которому мне следовало продвигаться вверх,
через крышку ящика. Избрав это направление, я скорее достигну верхнего яруса
груза; там я могу отыскать свободное пространство между грузом и палубой и
пройти к люку. Туннель будет меньше, ибо вертикальная линия короче, чем
диагональная, направленная прямо к люку. В сущности, каждый фут, пройденный
по горизонтали, можно считать не пройденным вовсе, потому что после этого
все равно нужно будет еще подниматься по вертикали.
Весьма возможно, что между грузом и бимсами, на которых лежит палуба,
есть пустое пространство. Рассчитывая на это, я намеревался двигаться по
горизонтали только в том случае, если меня вынудит к этому какое-нибудь
препятствие, которого я не сумею одолеть. Но все-таки я решил начать работу
именно по горизонтали по трем причинам. Во-первых, доски боковой стенки
ящика почти совсем отошли, и их легко было выломать. Во-вторых, просунув нож
через крышку, я нащупал мягкий, но упругий материал, очень похожий на
ужасные тюки, которые уже раньше мешали мне и которые я всячески проклинал.
Я совал нож в трещину в разных местах и везде натыкался на что-то, явно
напоминающее тюк с полотном. Я попробовал конец ящика — там клинку
сопротивлялось дерево. Это, видимо, была ель, из которой были сделаны и
другие ящики. Но будь это даже самое твердое дерево, я бы сладил с ним
скорее, чем с полотном. Уже этого было достаточно, для того чтобы выбрать
горизонтальное направление.
Но у меня имелось еще и третье соображение.
Это третье соображение нелегко понять тому, кто незнаком с устройством
трюмов на кораблях, то есть на кораблях того времени, а это было много лет
назад. Для кораблей, построенных иначе,-- в частности, для тех, которые мы
научились строить у американцев,-- это соображение неприменимо.
Для того чтобы вы могли понять все это, придется пуститься в
подробности. Но в то же время, уклонившись немного от нити повествования, я
надеюсь, мои юные друзья, преподать вам урок политической мудрости, который
может быть полезен и вам, и вашей стране, когда вы вырастете и сумеете им
воспользоваться.
Я являюсь сторонником теории, или, вернее сказать, я уже давно осознал
тот факт (потому что здесь нет никакой теории), что изучение того, что
обычно называют "политическими науками", есть самое важное из всего, что
когда-либо занимало внимание людей. Эта область охватывает все сферы жизни и
оказывает влияние на всю общественную жизнь. Любое из искусств, наук и
ремесел связано с нею, и от нее зависит их успех или неудача. Даже сама
мораль есть не более как производное от политического устройства, и
преступление есть следствие плохой организации общества. Политическое
устройство страны есть основная причина ее благосостояния или нищеты.
Никогда еще правительство не делало ничего, хотя бы похожего на
справедливость. Отсюда — нет такого народа, который был бы когда-нибудь
счастлив! Бедность, нищета, преступление, вырождение — вот судьба
большинства во всех странах!
Итак, как я уже сказал, законодательство страны — другими словами, ее
политическое состояние — распространяется на все. Сюда относится и корабль,
на котором мы плывем, и повозка, в которой мы едем, и орудия нашего труда, и
утварь, которой мы пользуемся в наших жилищах, и даже удобства самих жилищ.
Но еще важнее то, что они влияют на нас самих — на наши тела и склонности
наших душ. Росчерк пера деспота или глупое постановление парламента,
которые, как кажется, не имеют личного отношения к кому бы то ни было, на
самом деле могут оказать косвенное и невидимое влияние, которое в течение
жизни одного поколения сделает народ безнравственным и подлым.
Я бы мог доказать то, что я заявляю, с математической точностью, но у
меня нет на это времени. Хватит того, что я приведу вам один пример. Вот
послушайте!
Много лет назад британский парламент утвердил закон об обложении
налогом судов, ибо и суда, как и все остальное, должны платить за право
существования. Возник вопрос, как распределить этот налог. Вряд ли было бы
справедливо заставить владельца маленькой шхуны платить такие же громадные
суммы, какие должен вносить владелец большого корабля в две тысячи тонн. Это
уничтожило бы все прибыли мелкого судовладельца и разорило бы его вконец.
Как же можно было выйти из этого затруднения? Нашлось разумное решение:
брать налог с каждого судна в зависимости от его тоннажа.
Это предложение было принято. Но возникла другая трудность: как
раскладывать налог? Ведь следует брать налог с объема корабля, а тоннаж --
это вес, а не объем. Как же преодолеть эту новую трудность? Пришлось просто
установить какую-то единицу объема, которая соответствует тонне веса, и
потом уже измерить, сколько таких единиц вмещается в корабль. В сущности,
дело свелось к измерению корабля, а не к весу.
Тогда решили мерить корабли определенным образом, чтобы установить их
сравнительную величину. Это было очень точно подсчитано путем установления
длины их киля, ширины бимсов и глубины трюма. Перемножив все это, мы получим
сравнительную величину судов, если эти суда правильно построены.
Таким образом, был установлен закон, вполне подходящий для взимания
налога, и вы, вероятно, подумаете (если вы не глубокий мыслитель), что этот
закон никак не мог оказать дурное действие, разве только для тех, кто
вынужден был платить налог.
Нет, дело обстояло иначе. Этот простой, с виду невинный закон, причинил
человеческому роду больше зла, расточил больше времени, отнял у него больше
жизней и поглотил больше богатств, чем потребовалось бы, чтобы выкупить на
свободу всех рабов, имеющихся сейчас в мире.
Как это могло произойти? Не сомневаюсь, что вы спросите об этом с
удивлением.
Это произошло просто потому, что не только остановился всякий прогресс
и усовершенствования в области судостроения — а это одно из самых важных
искусств, которыми владеет человек,-- оно было отброшено назад на сотни лет.
А беда приключилась вот как: владелец нового корабля, не имея никакой
возможности обойти тяжелый налог, старался уменьшить его насколько возможно,
ибо такие нечестные приемы являются постоянным и естественным результатом
переобременения налогами. И вот владелец отправляется к судостроителю. Он
приказывает построить корабль с такими-то и такими-то размерами киля, бимсов
и глубины трюма — другими словами, с таким тоннажем, который соответствует
определенному уровню налога. Но он не останавливается на этом. Он требует от
строителя, чтобы тот, по возможности, построил судно такого объема, который
на треть превысил бы законный тоннаж, с которого уплачивается налог. Это
облегчит ему выплату налога и поможет обмануть правительство, наложившее
такую тяжелую дань на его предприятие.
Можно ли построить корабль, который ему нужен? Вполне! И судостроитель
знает, как это сделать. Для этого нужно круто выгнуть носовую часть судна,
сделать его сильно выпуклым по бортам, расширить корму и, в общем, придать
ему такую нелепую форму, что оно будет двигаться медленно и станет могилой
для многих злополучных моряков. Да, строитель не только знает, как это
сделать,-- повинуясь воле судовладельца, он строил подобные суда так долго,
что сам уверился, будто эта неуклюжая конструкция есть правильно построенный
корабль, и теперь уже не хочет и не может построить судно по-другому. Еще
более грустно, что эта неповоротливая форма корабля так запечатлелась у него
в мыслях, так засела в голове, что, когда глупый закон будет отменен,
понадобятся долгие годы, чтобы заставить его отказаться от хитрости и
обмана. В сущности, надо дождаться, чтобы подросло новое поколение
судостроителей, и тогда у нас начнут строить суда правильной и удобной
формы...
Теперь вы поймете, что я имею в виду, когда утверждаю, что политические
науки есть самое важное из всего, что должно занимать внимание людей.
Глава LVII. СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ
Добрый корабль "Инка", как и многие другие, был построен по приказу
владельца-купца. Он имел "выпяченную грудь" и по бокам выдавался таким
образом, что трюм его был шире бимсов. А если вы посмотрите вверх со дна
трюма, то увидите, что его бока изгибаются и сходятся над вашей головой, как
крыша. Я знал, что "Инка" построен именно так, потому что все торговые суда
строились по одному образцу, а я перевидал немало кораблей, заходивших к нам
в бухту.
Я уже говорил, что, проверяя кончиком ножа содержимое груза, который
находился над опустошенным мной ящиком, я нащупал что-то мягкое, похожее на
полотно. Потом я обнаружил, что тюк с полотном занимает только часть крышки
верхнего ящика; около фута оставалось свободным с той стороны, где ящик
прилегал к корпусу корабля. Я в двух местах просовывал кончик ножа сквозь
щели, и оба раза не встречал препятствий. Я решил, что там ничего нет и
около фута пространства за тюком вовсе не заполнено.
Это легко объяснить. Тюк лежал на двух ящиках с материей и находился
как раз в том месте, где борт корабля начинал загибаться внутрь; сверху он
упирался в балки трюма, а нижний его угол, очевидно, отходил от обшивки
примерно на фут. Так получился пустой треугольник, который годился только
для мелких грузов.
Я рассудил, что, если идти вверх по прямой линии, в конце концов
упрешься в борт корабля, который загибается все больше по мере приближения к
палубе, и мне придется на пути встретить множество препятствий — мелких
грузов, с которыми труднее справиться, чем с большими ящиками. Эти
соображения, как и те, о которых я уже говорил выше, заставили меня
окончательно принять решение сделать свой следующий шаг по горизонтали.
Хорошенько отдохнув, я всунул руки в верхний ящик и, подтянувшись
повыше, принялся за работу.
Я очень обрадовался, очутившись в этом верхнем ящике. Я оказался как бы
во втором ярусе, на расстоянии шести футов от дна трюма. Я уже пробрался на
три фута вверх — значит, на три фута ближе к палубе, к небу, к людям, к
свободе!
Внимательно оглядев стенку ящика, в которой собирался проделать дыру,
я, к полному своему удовольствию, увидел, что она держится очень плохо.
Просунув нож сквозь щель, я убедился вдобавок, что соседний ящик отстоит на
несколько дюймов, потому что едва мог достать его кончиком лезвия. Это было
явное преимущество. Достаточно нанести сильный удар или сделать толчок — и
доска выпадет из ящика наружу.
Так я и сделал: надев ботинки, лег на спину и стал выбивать дробь
каблуками.
Раздался скрежет, гвозди подались; еще толчок-другой — доска вылетела
и провалилась в промежуток между ящиками, куда я не мог достать.
Я немедленно просунул руки в новое отверстие, пытаясь определить, что
там лежит дальше. Но хотя я нащупал шершавые доски ящика, я не в состоянии
был понять, что там за груз.
Я вышиб вторую доску, потом третью, то есть последнюю,-- и одна из
сторон ящика оказалась открытой.
Это давало мне возможность хорошо обследовать то, что стояло дальше, и
я стал продолжать свои розыски. Но, к моему удивлению, я увидел, что
шершавая деревянная поверхность тянется во все стороны на большое
расстояние. Она поднималась, как стена, вверх и уходила в стороны так
далеко, что, как я ни вытягивал руки, я не мог достать до края или до угла.
Видимо, это был ящик иной формы и величины, чем те, которые мне
встречались до сих пор, но я не имел ни малейшего представления о том, что в
нем содержится. В нем не могло быть шерстяной материи, а то он был бы похож
на другие ящики. Не могло в нем быть и полотна — последнее меня даже
утешало.
Чтобы узнать, что это такое, я просунул клинок в щели крепкой сосновой
доски. Там было что-то вроде бумаги. Но это была только упаковка, потому что
дальше клинок наткнулся на нечто твердое и гладкое, как мрамор. Нажав
посильнее, я почувствовал, что это, однако, не камень, а дерево, но очень
твердое и к тому же с хорошо отполированной поверхностью. Я ударил ножом, и
в ответ послышалось странное эхо, какой-то долгий звенящий звук, но я так и
не мог понять, в чем тут дело. Оставалось только взломать ящик, и тогда я,
может быть, получше ознакомлюсь с его содержимым.
Я поступил так же, как раньше: выбрал одну из стенок большого ящика и
стал резать ее ножом посередине. Она оказалась шириной дюймов в двенадцать,
и работа заняла много часов. Нож мой сильно затупился, и работать стало
труднее.
Наконец я справился и с этой доской. Отложив нож, я принялся отгибать
отрезанный конец. Пространство между двумя ящиками позволило расшатать доску
настолько, что гвозди на ее концах вылетели и сама доска под конец упала
вниз.
Так же я поступил и со второй ее половиной. Теперь в большом ящике
открылось отверстие, достаточное, чтобы исследовать его содержимое.
По твердой и гладкой поверхности какого-то предмета были разостланы
листы бумаги. Я вытащил бумагу, очистил эту поверхность и провел по ней
пальцами. Это было дерево, настолько гладко отполированное, что поверхность
его казалась стеклянной. На ощупь она походила на поверхность стола из
красного дерева. Я бы так и остался при убеждении, что это стол, но, когда я
постучал по нему суставами пальцев, снова раздался тот же звенящий гул. Я
ударил посильнее — и получил в ответ долгий вибрирующий музыкальный звук,
напоминающий эолову арфу. Теперь я понял, что большой предмет — это
фортепиано. Я уже был знаком с этим инструментом. Он стоял в углу нашей
маленькой гостиной, и моя мать извлекала из него прекрасные звуки. Да,
предмет с гладкой поверхностью, загородивший мне дорогу, был не что иное,
как фортепиано.
Глава LVIII. В ОБХОД ФОРТЕПИАНО
Я убедился в этом без особого удовольствия. Без сомнения, фортепиано на
пути моего продвижения представляло серьезное препятствие, если не полную
преграду. Очевидно, это было большое фортепиано, намного больше того,
которое стояло в гостиной в домике моей матери. Фортепиано стояло на боку, а
крышка его была обращена ко мне; и по резонансу в ответ на мои удары я сразу
определил, что оно сделано из красного дерева толщиной в дюйм, а то и
больше. Притом дерево было цельное, так как на всем протяжении я не нашел ни
одной щелки, чтобы проделать в нем дыру. Надо было прямо резать его и
сверлить.
Даже если бы это была простая ель, мне пришлось бы основательно
потрудиться с таким инструментом, какой у меня был в руках, а тут передо
мной было красное дерево, очень прочное благодаря полировке и лаку.
Но предположим, что удастся проделать дыру в крышке фортепиано — труд
тяжелый и утомительный, но возможный,-- что тогда? Придется вынуть все его
внутреннее устройство. Я очень мало разбирался в механизме таких
инструментов. Я припоминал только множество кусочков из белой и черной
слоновой кости и огромное количество крепких металлических струн. И какие-то
планки, которые располагались то продольно, то поперечно, да еще педали --
трудно будет все это разобрать и вынуть. Кроме того, имеются корпус из
твердого красного дерева и стенка ящика на другой стороне, в которой надо
проделать отверстие, чтобы вылезть наружу.
Но были и другие трудности. Если даже мне удастся разобрать внутренние
части инструмента, вытащить их и сложить позади себя, найдется ли внутри
фортепиано достаточно места, чтобы я смог просверлить его противоположную
стенку и стенку ящика и дальше проделать себе вход в следующий ящик? Это
было сомнительно.
Нет, впрочем, сомнений не было: ясно, что я этого не смогу сделать.
Трудность этого предприятия омрачила меня. Чем больше я о нем думал,
тем меньше хотелось мне браться за него.
Наконец, подумав хорошенько, я отбросил эту мысль. Вместо того чтобы
идти напролом через стену из красного дерева, я решил пуститься в обход.
Необходимость принять это решение немало меня опечалила — я потерял
ведь полдня в работе над ящиком. И все это оказалось напрасным. Но делать
было нечего. Не было времени на пустые сожаления. И, как генерал, осаждающий
крепость, я решил начать с разведки, чтобы найти лучший путь для "охвата
крепости с флангов".
Я был по-прежнему уверен, что надо мной находятся тюки с полотном, и
это убеждение отбило у меня всякую охоту к работе в этом направлении.
Оставалось выбирать между правой и левой стороной.
Я знал, что прокладка этих путей не даст никаких особенных преимуществ.
Она ни на дюйм не приблизит меня к желанной цели. Когда я сделаю следующий
шаг, я все равно буду только во "втором ярусе". Это было невесело — новая
потеря времени и сил! Но я так боялся ужасного тюка с полотном!
Однако у меня теперь было одно преимущество: взломав боковую стенку
ящика с материей, я обнаружил, как вы уже знаете, порядочное расстояние
между ним и деревянной упаковкой фортепиано. Теперь я запущу туда руку по
самый локоть и прощупаю соседние грузы.
Так я и сделал. С каждой стороны было по ящику. И каждый из них, как я
заключил, был похож на тот, в котором я находился,-- значит, это были ящики
с материей. Отлично! Я так хорошо научился взламывать и опустошать тару
этого рода, что считал такую работу пустяком. Я хотел бы, чтобы весь груз в
трюме состоял из этого товара, создавшего славу западной Англии.
Размышляя так и ощупывая в то же время края ящиков, я случайно поднял
руку, чтобы проверить, насколько тюк с полотном выдается над краем ящика. К
моему удивлению, я увидел, что он не выдается вовсе! Я сказал "к моему
удивлению", потому что привык, что тюки с полотном были примерно тех же
размеров, что и ящики. Этот тюк был несколько сдвинут к стенке трюма и,
следовательно, должен был торчать с другой стороны. Но он не торчал — ни на
один дюйм. "Значит,-- подумал я,-- этот тюк меньше, чем другие".
Я решил обследовать тюк более тщательно. С помощью пальцев и лезвия
ножа я убедился, что это вовсе не тюк, а деревянный ящичек. Он был покрыт
сверху чем-то мягким, вроде войлока,-- вот почему я ошибся.
Снова у меня возникла надежда проложить ход прямо вверх, по вертикали.
Я быстро удалю войлочную упаковку и потом поступлю с этим ящиком так же, как
с другими.
Конечно, я больше не думал о кружных путях с правой или с левой стороны
— я сразу переменил планы и решил двигаться прямо вверх.
Не стану описывать, как я пробил себе дорогу в ящик, покрытый войлоком.
Я прорезал и сорвал одну из досок на крышке ящика из-под материи. Около меня
было свободное место, образованное выгибом борта, и мне было легко
действовать клинком среди досок.
Вслед за первой доской последовала вторая, что далось без особого
труда. И вот передо мной дно обернутого ящика. Я сорвал войлок и очистил
дерево — это была обыкновенная ель.
Я недолго раздумывал.
Поскольку ящик лежал на расстоянии двенадцати дюймов от балок корабля,
один из его углов был почти рядом со мной. Проведя рукой по нему, я нащупал
шляпки гвоздей. Их было немного, и, казалось, они не слишком плотно
заколочены. Я очень обрадовался, заметив, что здесь нет никаких железных
скреп. Надо будет, пожалуй, вскрыть одну из досок, действуя ножом как
рычагом, и это избавит меня от долгого, утомительного просверливания.
В ту минуту мне это казалось удачей, и я поздравлял себя с успехом.
Увы! В действительности это было причиной большого несчастья, которое через
пять минут бросило меня в бездну величайшего отчаяния и горя.
В нескольких словах объясню, что произошло.
Я подсунул лезвие ножа под доску. Я не думал взламывать ящик таким
образом, я только хотел попробовать, насколько сильно доска будет
сопротивляться, чтобы найти подходящий рычаг.
На свою беду, я слишком надавил на стальное лезвие — короткий, сухой
звук потряс меня сильнее выстрела... Нож сломался!
Глава LIX. СЛОМАННОЕ ЛЕЗВИЕ
Да, лезвие сломалось и застряло между досками. Черенок остался у меня в
руке. Я ощупал его большим пальцем — лезвие отломилось до самой пружины,
так что в рукоятке осталось не больше десятой части дюйма.
Трудно описать, как огорчило меня это событие. Это было самое тяжкое
несчастье: что мне было делать без ножа?!
Я был теперь совершенно беспомощен. Я не мог продолжать прокладку
туннеля — я должен забыть о попытке, на которую возлагал столько надежд.
Другими словами, я должен был отбросить все планы дальнейшего продвижения и
предаться ожидающей меня горестной судьбе.
Еще за минуту до этого я был полон уверенности, что смогу успешно
продвигаться вперед, и радовался своим успехам. Неожиданное несчастье
уничтожило все и б...
