begush
страница №2
... Страшно удивив меня, Гез поспешно и взволнованно произнес:- Да, я виноват, простите! Я расстроен! Я взбешен! Вы не пожалеете в
случае неудачи у Брауна. Впрочем, обстоятельства складываются так, что нам с
вами не по пути. Желаю вам всего лучшего!
Не знаю, что подействовало неприятнее, - грубость Геза или этот его
странный порыв. Пожав плечами, я спустился на берег и, значительно отойдя,
обернулся, еще раз увидев высокие мачты "Бегущей по волнам", с уверенностью,
что Гез, или Браун, или оба вместе должны будут отнестись к моему намерению
самым положительным образом.
Я направился домой, не замечая, где иду, потеряв чувство места и
времени. Потрясение еще не улеглось. Ход предчувствий, неуловимых, как
только я начинал подробно разбирать их, был слышен в глубине сердца, не
даваясь сознанию. Ряд никогда не испытанных состояний, из которых я не
выбрал бы ни одного, отмечался в мыслях моих редкими сочетаниями слов,
подобных разговору во сне, и я был не властен прогнать их. Одно, противу
рассудка, я чувствовал, без всяких объяснений и доказательств, - это, что
корабль Геза и неизвестная девушка Биче Сениэль должны иметь связь. Будь я
спокоен, я отнесся бы к своей идее о сближении корабля с девушкой как к
дикому суеверию, но теперь было иначе, - представления возникали с той
убедительностью, как бывает при горе или испуге.
Ночь прошла скверно. Я видел сны, - много тяжелых и затейливых снов.
Меня мучила жажда. Я просыпался, пил воду и засыпал снова, преследуемый
нашествием мыслей, утомительных, как неправильная задача с ускользнувшей
ошибкой. Это были расчеты чувств между собой после события, расстроившего их
естественное течение.
В девять часов утра я был на ногах и поехал к Филатру в наемном
автомобиле. Только с ним мог я говорить о делах этой ночи, и мне было
необходимо, существенно важно знать, что он думает о таком повороте "трещины
на стекле".
Глава VI
Хотя было рано, Филатр заставил ждать себя очень недолго. Через три
минуты, как я сел в его кабинете, он вошел, уже одетый к выходу, и
предупредил, что должен быть к десяти часам в госпитале. Тотчас он обратил
внимание на мой вид, сказав:
- Мне кажется, что с вами что-то произошло!
- Между конторой Угольного синдиката и углом набережной, - сказал я, -
стоит замечательное парусное судно. Я увидел его ночью, когда мы расстались.
Название этого корабля - "Бегущая по волнам".
- Как! - сказал Филатр, изумленный более, чем даже я ожидал. - Это не
шутка?! Но... позвольте... Ничего, я слушаю вас.
- Оно стоит и теперь.
Мы взглянули друг на друга и некоторое время сидели молча. Филатр
опустил глаза, медленно приподняв брови; по выразительному его лицу прошел
нервный ток. Он снова посмотрел на меня.
- Да, это бьет, - заметил он. - Но есть продолжение, конечно?
Предупреждая его невысказанное подозрение, что я мог видеть "Бегущую по
волнам" раньше, чем пришел вчера к Стерсу, я сказал о том отрицательно и
передал разговор с Гезом.
- Вы согласитесь, - прибавил я при конце своего рассказа, - что у меня
могло быть только {это} желание. Никакое иное действие не подходит.
По-видимому, я должен ехать, если не хочу остаться на всю жизнь с
беспомощным и глупым раскаянием.
- Да, - сказал Филатр, протягивая сигару в воздух к воображаемой
пепельнице. - Все так, положение, как ни верти, щекотливое. Впрочем, это -
часто вопрос денег. Мне кажется, я вам помогу. Дело в том, что я лечил жену
Брауна, когда, по мнению других врачей, не было уже смысла ее лечить. Назло
им или из любезности ко мне, но она спаслась. Как я вижу, Гез ссылается на
Брауна, сам будучи против вас, и это верная примета, что Браун сошлется на
Геза. Поэтому я попрошу вас передать Брауну письмо, которое сейчас напишу.
Договаривая последние слова, Филатр быстро уселся за стол и взял перо.
- С трудом соображаю, что писать, - сказал он, оборачиваясь ко мне
виском и углом глаза.
Он потер лоб и начал писать, произнося написанное вслух по мере того,
как оно заполняло лист бумаги.
- Заметьте, - сказал Филатр, останавливаясь, - что Браун - человек
дела, выгоды, далекий от нас с вами, и все, что, по его мнению, напоминает
причуду, тотчас замыкает его. Теперь дальше. "Когда-то, в счастливый для вас
и для меня день, вы сказали, что исполните мое любое желание. От всей души я
надеялся, что такая минута не наступит; затруднить вас я считал
непростительным эгоизмом. Однако случилось, что мой пациент и
родственник..."
- Эта дипломатическая неточность или, короче говоря, безвредная ложь,
надеюсь, не имеет значения? - спросил Филатр; затем продолжал писать и
читать: "... родственник, Томас Гарвей, вручитель сего письма, нуждается в
путешествии на обыкновенном парусном судне. Это ему полезно и необходимо
после болезни. Подробности он сообщит лично. Как я его понял, он не прочь
был бы сделать рейс-другой в каюте..."
- Как странно произносить эти слова, - перебил себя Филатр. - А я их
даже пишу: "... каюте корабля "Бегущая по волнам", который принадлежит вам.
Вы крайне обяжете меня содействием Гарвею. Надеюсь, что здоровье вашей
глубоко симпатичной супруги продолжает не внушать беспокойства. Прошу
вас..."
- ... и так далее, - прикончил Филатр, покрывая конверт размашистыми
строками адреса.
Он вручил мне письмо и пересел рядом со мной. Пока он писал, меня начал
мучить страх, что судно Геза ушло.
- Простите, Филатр, - сказал я, объяснив ему это. - Нетерпение мое
велико!
Я встал. Пристально, с глубокой задумчивостью смотря на меня, встал и
доктор. Он сделал рукой полуудерживающий жест, коснувшись моего плеча;
медленно отвел руку, начал ходить по комнате, остановился у стола, рассеянно
опустил взгляд и потер руки.
- Как будто следует нам еще что-то сказать друг другу, не правда ли?
- Да, но что? - ответил я. - Я не знаю. Я, как вы, любитель
догадываться. Заниматься этим теперь было бы то же, что рисовать в темноте с
натуры.
- Вы правы, к сожалению. Да. Со мной никогда не было ничего подобного.
Уверяю вас, я встревожен и поглощен всем этим. Но вы напишете мне с дороги?
Я узнаю, что произошло с вами?
Я обещал ему и прибавил:
- А не уложите ли и вы свой чемодан, Филатр?! Вместе со мной?!
Филатр развел руками и улыбнулся.
- Это заманчиво, - сказал он, - но... но... но... - Его взгляд одно
мгновение задержался на небольшом портрете, стоявшем среди бронзовых вещиц
письменного стола. Только теперь увидел и я этот портрет - фотографию
красивой молодой женщины, смотрящей в упор, чуть наклонив голову.
- Ничто не вознаградит меня, - сказал Филатр, закуривая и резко бросая
спичку. - Как ни своеобразен, как ни аскетичен, по-своему, конечно, ваш
внутренний мир, - вы, дорогой Гарвей, хотите увидеть смеющееся лицо счастья.
Не отрицайте. Но на этой дороге я не получу ничего, потому что мое желание
не может быть выполнено никем. Оно просто и точно, но оно не сбудется
никогда. Я вылечил много людей, но не сумел вылечить свою жену. Она жива, но
все равно что умерла. Это ее портрет. Она не вернется сюда. Все остальное не
имеет для меня никакого смысла.
Сказав так и предупреждая мои слова, даже мое молчание, которые, при
всей их искренности, должны были только затруднить этот внезапный момент
взгляда на открывшееся чужое сердце, Филатр позвонил и сказал слуге, чтобы
подали экипаж. Не прощаясь окончательно, мы условились, что я сообщу ему о
посещении мной Брауна.
Мы вышли вместе и расстались у подъезда. Вспрыгнув на сиденье, Филатр
отъехал и обернулся, крикнув:
- Да, я этим не... - Остальное я не расслышал.
Глава VII
Контора Брауна "Арматор и Груз", как большинство контор такого типа,
помещалась на набережной, очень недалеко, так что не стоило брать
автомобиль. Я отпустил шофера и, едва вошел в гавань, бросил тревожный
взгляд к молу, где видел вчера "Бегущую по волнам". Хотя она была теперь
сравнительно далеко от меня, я немедленно увидел ее мачты и бушприт на том
же месте, где они были ночью. Я испытал полное облегчение.
День был горяч, душен, как воздух над раскаленной плитой. Несколько
утомясь, я задержал шаг и вошел под полотняный навес портовой таверны
утолить жажду.
Среди немногих посетителей я увидел взволнованного матроса, который,
размахивая забытым, в возбуждении, стаканом вина и не раз собираясь его
выпить, но опять забывая, крепил свою речь резкой жестикуляцией, обращаясь к
компании моряков, занимавших угловой стол. Пока я задерживался у стойки,
стукнуло мне в слух слово "Гез", отчего я, также забыв свой стакан,
немедленно повернулся и вслушался.
- Я его не забуду, - говорил матрос. - Я плаваю двадцать лет. Я видел
столько капитанов, что если их сразу сюда впустить, не хватит места всем
стать на одной ноге. Я понимаю так, что Гез сущий дьявол. Не приведи бог
служить под его командой. Если ему кто не понравится, он вымотает из него
все жилы. Я вам скажу: это бешеный человек. Однажды он так хватил плотника
по уху, что тот обмер и не мог встать более часа: только стонал. Мне самому
попало; больше за мои ответы. Я отвечать люблю так, чтобы человек весь
позеленел, а придраться не мог. Но пусть он бешеный, это еще с полгоря. Он
вредный, мерзавец. Ничего не угадаешь по его роже, когда он подзывает тебя.
Может быть, даст стакан водки, а может быть - собьет с ног. Это у него -
вдруг. Бывает, что говорит тихо и разумно, как человек, но если не так
взглянул или промолчал - "понимай, мол, как знаешь, отчего я молчу" - и
готово. Мы все измучились и сообща решили уйти. Ходит слух, что уж не первый
раз команда бросала его посреди рейса. Что же?! На его век дураков хватит!
Он умолк, оставшись с открытым ртом и смотря на свой стакан в злобном
недоумении, как будто видел там ненавистного капитана; потом разом осушил
стакан и стал сердито набивать трубку. Все это касалось меня.
- О каком Гезе вы говорите? - спросил я. - Не о том ли, чье судно
называется "Бегущая по волнам"?
- Он самый, сударь, - ответил матрос, тревожно посмотрев мне в лицо. -
Вы, значит, знаете, что это за человек, если только он человек, а не бешеная
собака!
- Я слышал о нем, - сказал я, поддерживая разговор с целью узнать как
можно больше о человеке, в обществе которого намеревался пробыть
неопределенное время. - Но я не встречался с ним. Действительно ли он изверг
и негодяй?
- Совершенная... - начал матрос, поперхнувшись и побагровев, с
торжественной медленностью присяги, должно быть, намереваясь прибавить -
"истина", как за моей спиной, перебивая ответ матроса, вылетел неожиданный,
резкий возглас: "Чепуха!" Человек подошел к нам. Это был тоже матрос,
опрятно одетый, грубого и толкового вида.
- Совершенная чепуха, - сказал он, обращаясь ко мне, но смотря на
первого матроса. - Я не знаю, какое вам дело до капитана Геза, но я - а вы
видите, что я не начальство, что я такой же матрос, как этот горлан, - он
презрительно уставил взгляд в лицо опешившему оратору, - и я утверждаю, что
капитан Гез, во-первых, настоящий моряк, а во-вторых, отличнейший и
добрейшей души человек. Я служил у него с января по апрель. Почему я ушел -
это мое дело, и Гез в том не виноват. Мы сделали два рейса в Гор-Сайн. Из
всей команды он не сказал никому дурного слова, а наш брат - что там вилять
- сами знаете, народ пестрый. Теперь этот человек говорит, что Гез избил
плотника. Из остальных делал котлеты. Кто же поверит этакому вранью? Мы
получали порцион лучший, чем на военных судах. По воскресеньям нам выдавали
бутылку виски на троих. Боцману и скорому на расправу Бутлеру, старшему
помощнику, капитан при мне задал здоровенный нагоняй за то, что тот погрозил
повару кулаком. Тогда же Бутлер сказал: "Черт вас поймет!" Капитан Гез
собирал нас, бывало, и читал вслух такие истории, о каких мы никогда не
слыхивали. И если промеж нас случалась ссора, Гез говорил одно: "Будьте
добры друг к другу. От зла происходит зло".
Кончив, но, видимо, имея еще много чего сказать в пользу капитана Геза,
матрос осмотрел всех присутствующих, махнул рукой и, с выражением
терпеливого неодобрения, стал слушать взбешенного хулителя Геза. Я видел,
что оба они вполне искренни и что речь заступника возмутила обвинителя до
совершенного неистовства. В одну минуту проревел он не менее десятка имен,
взывая к их свидетельскому отсутствию. Он клялся, предлагал идти с ним на
какое-то судно, где есть люди, пострадавшие от Геза еще в прошлом году, и
закончил ехидным вопросом: отчего защитник так мало служил на "Бегущей по
волнам"? Тот с достоинством, но с не меньшей запальчивостью рассказал, как
он заболел, отчего взял расчет по прибытии в Лисс. Запутавшись в крике, оба
стали ссылаться на одних и тех же лиц, так как выяснилось, что хулитель и
защитник знают многих из тех, кто служил у Геза в разное время. Начались
бесконечные попреки и оценки, брань и ярость фактов, сопровождаемых биением
кулака в грудь. Как ни был я поглощен этим столкновением, я все же должен
был спешить к Брауну.
Вывеска конторы "Арматор и Груз" была отсюда через три дома. Я вошел в
прохладное помещение с опущенными на солнечной стороне занавесями, где среди
деловых столов, перестрелки пишущих машин и сдержанных разговоров служащих
ко мне вышел угрюмый человек в золотых очках.
Прошло несколько минут ожидания, пока он, доложив обо мне, появился из
кабинета Брауна; уже не угрюмо, а приветливо поклонясь, он открыл дверь, и
я, войдя в кабинет, увидел одного из главных хозяев, с которым мне следовало
теперь говорить.
Глава VIII
Я был очень рад, что вижу дельца, настоящего дельца, один вид которого
создавал ясное настроение дела и точных ощущений текущей минуты. Так как я
разговаривал с ним первый раз в жизни, а он меня совершенно не знал, - не
было опасений, что наш разговор выйдет из делового тона в сомнительный,
сочувствующий тон, почти неизбежный, если дело касается лечебной морской
прогулки. В противном случае, по обстоятельствам дела, я мог возбудить
подозрение в сумасбродстве, вызывающее натянутость. Но Браун едва ли любил
рассматривать яйцо на свет. Как собеседник, это был человек хронически
несвободной минуты, пожертвованной ближнему ради морально обязывающего пойти
навстречу письма.
Рыжие остриженные волосы Брауна торчали с правильностью щетины на
щетке. Сухая, высокая голова с гладким затылком, как бы намеренно крепко
сжатые губы и так же крепко, цепко направленный прямо в лицо взгляд черных
прищуренных глаз производили впечатление точного математического прибора. Он
был долговяз, нескладен, уверен и внезапен в движениях; одет элегантно;
разговаривая, он держал карандаш, гладя его концами пальцев. Он гладил его
то быстрее, то тише, как бы дирижируя порядок и появление слов. Прочтя
письмо бесстрастным движением глаз, он согнул угол бритого рта в заученную
улыбку, откинулся на кресло и громким, хорошо поставленным голосом объявил
мне, что ему всегда приятно сделать что-нибудь для Филатра или его друзей.
- Но, - прибавил Браун, скользнув пальцами по карандашу вверх, -
возникла неточность. Судно это не принадлежит мне; оно собственность Геза, и
хотя он, как я думаю, - тут, повертев карандаш, Браун уставил его конец в
подбородок, - не откажет мне в просьбе уступить вам каюту, вы все же сделали
бы хорошо, потолковав с капитаном.
Я ответил, что разговор был и что капитан Гез не согласился взять меня
пассажиром на борт "Бегущей по волнам". Я прибавил, что говорю с ним,
Брауном, единственно по указанию Геза о принадлежности корабля ему. Это
положение дела я представил без всех его странностей, как обычный случай или
естественную помеху.
У Брауна мелькнуло в глазах неизвестное мне соображение. Он сделал по
карандашу три задумчивые скольжения, как бы сосчитывая главные свои мысли, и
дернул бровью так, что не было сомнения в его замешательстве. Наконец,
приняв прежний вид, он посвятил меня в суть дела.
- Относительно капитана Геза, - задумчиво сказал Браун, - я должен вам
сообщить, что этот человек почти навязал мне свое судно. Гез некогда служил
у меня. Да, юридически я являюсь собственником этого крайне мне надоевшего
корабля; и так произошло оттого, что Вильям Гез обладает воистину змеиным
даром горячего, толкового убеждения, - правильнее, способности закружить
голову человеку тем, что ему совершенно не нужно. Однажды он задолжал
крупную сумму. Спасая корабль от ареста, Гез сумел вытащить от меня согласие
внести корабль в мой реестр. По запродажным документам, не стоившим мне ни
гроша, оно значится моим, но не более. Когда-то я знал отца Геза. Сын
ухитрился привести с собою тень покойника - очень хорошего, неглупого
человека - и яростно умолял меня спасти "Бегущую по волнам". Как вы видите,
- Браун показал через плечо карандашом на стену, где в щегольских рамах
красовались фотографии пароходов, числом более десяти, - никакой особой
корысти извлечь из такой сделки я не мог бы при всем желании, а потому не
вижу греха, что рассказал вам. Итак, у нас есть козырь против капризов Геза.
Он лежит в моих с ним взаимных отношениях. Вы едете; это решено, и я напишу
Гезу записку, содержание которой даст ему случай оказать вам любезный прием.
Гез - сложный, очень тяжелый человек. Советую вам быть с ним настороже, так
как никогда нельзя знать, как он поступит.
Я выслушал Брауна без смущения. В моей душе накрепко была закрыта та
дверь, за которой тщетно билось и не могло выбиться ощущение щекотливости,
даже, строго говоря, насилия, к которому я прибегал среди этих особых
обстоятельств действия и места.
Окончив речь, Браун повернулся к столу и покрыл размашистым почерком
лист блокнота, запечатав его в конверт резким, успокоительным движением. Я
спросил, не знает ли он истории корабля, на что, несколько помедлив, Браун
ответил:
- Оно приобретено Гезом от частного лица. Но не могу вам точно сказать,
от кого и за какую сумму. Красивое судно, согласен, Теперь оно отчасти
приспособлено для грузовых целей, но его тип - парусный особняк. Оно очень
быстроходно, и, отправляясь завтра, вы, как любитель, испытаете удовольствие
скользить как бы на огромном коньке, если будет хороший ветер. - Браун
взглянул на барометр. - Должен быть ветер.
- Гез сказал мне, что простоит месяц.
- Это ему мгновенно пришло в голову. Он уже был сегодня и говорил про
завтрашний день. Я знаю даже его маршрут: Гель-Гью, Тоуз, Кассет, Зурбаган.
Вы еще зайдете в Дагон за грузом железных изделий. Но это лишь несколько
часов расстояния.
- Однако у него не осталось ни одного матроса.
- О, не беспокойтесь об этом. Такие для других трудности - для Геза все
равно, что снять шляпу с гвоздя. Уверен, что он уже набил кубрик
головорезами, которым только мигни, как их явится легион.
Я поблагодарил Брауна и, получив крепкое напутственное рукопожатие,
вышел с намерением употребить все усилия, чтобы смягчить Гезу явную
неловкость его положения.
Глава IX
Не зная еще, как взяться за это, я подошел к судну и увидел, что Браун
прав: на палубе виднелись матросы. Но это не был отборный, красивый народ
хорошо поставленных корабельных хозяйств. По-видимому, Гез взял первых
попавшихся под руку.
Справясь, я разыскал Геза в капитанской каюте. Он сидел за столом с
Бутлером, проверяя бумаги и отсчитывая на счетах.
- Очень рад вас видеть, - сказал Гез после того, как я поздоровался и
уселся. Бутлер слегка улыбнулся, и мне показалось, что его улыбка относится
к Гезу. - Вы были у Брауна?
Я отдал ему письмо. Он распечатал, прочел, взглянул на меня, на
Бутлера, который смотрел в сторону, и откашлялся.
- Следовательно, вы устроились, - сказал Гез, улыбаясь и засовывая
письмо в жилетный карман. - Я искренно рад за вас. Мне неприятно вспоминать
ночной разговор, так как я боюсь, не поняли ли вы меня превратно. Я считаю
большой честью знакомство с вами. Но мои правила действительно против
присутствия пассажиров на грузовом судне. Это надо понимать в порядке
дисциплины, и ни в каком более. Впрочем, я уверен, что у нас с вами
установятся хорошие отношения. Я вижу, вы любите море. Море! Когда
произнесешь это слово, кажется, что вышел гулять, посматривая на горизонт.
Море... - Он задумался, потом продолжал: - Если Браун так сильно желает, я
искренно уступаю и перехожу в другой галс. Завтра чуть свет мы снимаемся.
Первый заход в Дагон. Оттуда повезем груз в Гель-Гью. Когда вам будет угодно
перебраться на судно?
- Я сказал, что мое желание - перевезти вещи немедленно. Почти
приятельский тон Геза, его нежное отношение к морю, вчерашняя брань и
сегодняшняя учтивость заставили меня думать, что, по всей видимости, я имею
дело с человеком неуравновешенным, импульсивным, однако умеющим обуздать
себя. Итак, я захотел узнать размер платы, а также, если есть время,
взглянуть на свою каюту.
- Вычтите из итога и накиньте комиссионные, - сказал, вставая, Гез
Бутлеру. Затем он провел меня по коридору и, открыв дверь, стал на пороге,
сделав рукой широкий, приглашающий жест.
- Это одна из лучших кают, - сказал Гез, входя за мной. - Вот
умывальник, шкап для книг и несколько еще мелких шкапчиков и полок для
разных вещей. Стол - общий, а впрочем, по вашему желанию, слуга доставит
сюда все, что вы пожелаете. Матросами я не могу похвастаться. Я взял их на
один рейс. Но слуга попался хороший, славный такой мулат; он служил у меня
раньше, на "Эригоне".
Я был - смешно сказать - тронут: так теперешнее обращение капитана
звучало непохоже на его дрянной, искусственно флегматичный и - потом -
зверский тон сегодняшней ночи. Неоспоримо-хозяйские права Геза начали меня
смущать; вздумай он категорически заявить их, я, по всей вероятности, счел
бы нужным извиниться за свое вторжение, замаскированное мнимыми правами
Брауна. Но отступить, то есть отказаться от плавания, я теперь не мог. Я
надеялся, что Гез передумает сам, желая извлечь выгоду. К великому моему
удовольствию, он заговорил о плате, одном из наилучших регуляторов всех
запутанных положений.
- Относительно денег я решил так, - сказал Гез, выходя из каюты, - вы
уплачиваете за стол, помещение и проезд двести фунтов. Впрочем, если это для
вас дорого, мы можем потолковать впоследствии.
Мне показалось, что из глаза в глаз Геза, когда он умолк, перелетела
острая искра удовольствия назвать такую сумасшедшую цифру. Взбешенный, я
пристально всмотрелся в него, но не выдал ничем своего удивления. Я быстро
сообразил, что это мой козырь. Уплатив Гезу двести фунтов, я мог более не
считать себя обязанным ему ввиду того, как обдуманно он оценил свою
уступчивость.
- Хорошо, - сказал я, - я нахожу сумму незатруднительной. Она
справедлива.
- Так, - ответил Гез тоном испорченного вдруг настроения. Возникла
натянутость, но он тотчас ее замял, начав жаловаться на уменьшение фрахтов;
потом, как бы спохватясь, попрощался: - Накануне отплытия всегда много
хлопот. Итак, это дело решенное.
Мы расстались, и я отправился к себе, где немедленно позвонил Филатру.
Он был рад услышать, что дело слажено, и мы условились встретиться в четыре
часа дня на "Бегущей по волнам", куда я рассчитывал приехать значительно
раньше. После этого мое время прошло в сборах. Я позавтракал и уложил вещи,
устав от мыслей, за которые ни один дельный человек не дал бы ломаного
гроша; затем велел вынести багаж и приехал к кораблю в то время, когда Гез
сходил на набережную. Его сопровождали Бутлер и второй помощник - Синкрайт,
молодой человек с хитрым, неприятным лицом. Увидев меня, Бутлер вежливо
поклонился, а Гез, небрежно кивнув, отвернулся, взял под руку Синкрайта и
стал говорить с ним. Он оглянулся на меня, затем все трое скрылись в арке
Трехмильного проезда.
На корабле меня, по-видимому, ждали. Из дверей кухни выглянула голова в
колпаке, скрылась, и немедленно явился расторопный мулат, который взял мои
вещи, поместив их в приготовленную каюту.
Пока он разбирал багаж, а я, сев в кресло, делал ему указания, мы
понемногу разговорились. Слугу звали Гораций, что развеселило меня, как
уместное напоминание о Шекспире в одном из наиболее часто цитируемых его
текстов. Гораций подтвердил указанное Брауном направление рейса, как сам
слышал это, но в его болтовне я не отметил ничего странного или особенного
по отношению к кораблю. Особенное было только во мне. "Бегущая по волнам"
шла без груза в Дагон, где предстояло грузить ее тремястами ящиков железных
изделий. Наивно и представительно красуясь здоровенной грудью, обтянутой
кокосовой сеткой, выпячивая ее, как петух, и скаля на каждом слове крепкие
зубы, Гораций, наконец, проговорился. Эта интимность возникла вследствие
золотой монеты и разрешения докурить потухшую сигару. Его сообщение
встревожило меня больше, чем предсказания шторма.
- Я должен вам сказать, господин, - проговорил Гораций, потирая ладони,
- что будет очень, очень весело. Вы не будете скучать, если правда то, что я
подслушал. В Дагоне капитан хочет посадить девиц, дам - прекрасных синьор.
Это его знакомые. Уже приготовлены две каюты. Там уже поставлены: духи,
хорошее мыло, одеколон, зеркала; постлано тонкое белье. А также закуплено
много вина. Вино будет всем - и мне и матросам.
- Недурно, - сказал я, начиная понимать, какого рода дам намерен
пригласить Гез в Дагоне. - Надеюсь, они не его родственницы?
В выразительном лице Горация перемигнулось все, от подбородка до
вывернутых белков глаз. Он щелкнул языком, покачал головой, увел ее в плечи
и стал хохотать.
- Я не приму участия в вашем веселье, - сказал я. - Но Гез может,
конечно, развлекаться, как ему нравится.
С этим я отослал мулата и запер дверь, размышляя о слышанном.
Зная свойство слуг всячески раздувать сплетню, а также, в ожидании
наживы, присочинять небылицы, которыми надеются угодить, я ограничился тем,
что принял пока к сведению веселые планы Геза, и так как вскоре после того
был подан обед в каюту (капитан отправился обедать в гостиницу), я съел его,
очень довольный одиночеством и кушаньями. Я докуривал сигару, когда Гораций
постучал в дверь, впустив изнемогающего от зноя Филатра. Доктор положил на
койку коробку и сверток. Он взял мою руку левой рукой и сверху дружески
прикрыл правой.
- Что же это? - сказал он. - Я поверил по-настоящему, только когда
увидел на корме {ваши} слова и - теперь - вас; я окончательно убедился. Но
трудно сказать, в чем сущность моего убеждения. В этой коробке лежат карты
для пасьянсов и шоколад, более ничего. Я знаю, что вы любите пасьянсы, как
сами говорили об этом: "Пирамида" и "Красное-черное".
Я был тронут. По молчаливому взаимному соглашению мы больше не говорили
о впечатлении случая с "Бегущей по волнами, как бы опасаясь повредить его
странно наметившееся хрупкое очертание. Разговор был о Гезе. После моего
свидания с Брауном Филатр говорил с ним в телефон, получив более полную
характеристику капитана.
- По-видимому, ему нельзя верить, - сказал Филатр. - Он вас,
разумеется, возненавидел, но деньги ему тоже нужны; так что хотя ругать вас
он остережется, но я боюсь, что его ненависть вы почувствуете. Браун
настаивал, чтобы я вас предупредил. Ссоры Геза многочисленны и ужасны. Он
легко приходит в бешенство, редко бывает трезв, а к чужим деньгам относится
как к своим. Знайте также, что, насколько я мог понять из намеков Брауна,
"Бегущая по волнам" присвоена Гезом одним из тех наглых способов, в
отношении которых закон терзается, но молчит. Как вы относитесь ко всему
этому?
- У меня два строя мыслей теперь, - ответил я. - Их можно сравнить с
положением человека, которому вручена шкатулка с условием: отомкнуть ее по
приезде на место. Мысли о том, что может быть в шкатулке, - это один строй.
А второй - обычное чувство путешественника, озабоченного вдобавок душевным
скрипом отношений к тем, с кем придется жить.
Филатр пробыл у меня около часа. Вскоре разговор перешел к интригам,
которые велись в госпитале против него, и обещаниям моим написать Филатру о
том, что будет со мной, но в этих обыкновенных речах неотступно
присутствовали слова: "Бегущая по волнам", хотя мы и не произносили их. Наш
внутренний разговор был другой. След утреннего признания Филатра еще мелькал
в его возбуждении. Я думал о неизвестном. И сквозь слова каждый понимал
другого в его тайном полнее, чем это возможно в заразительном, увлекающем
признании.
Я проводил его и вышел с ним на набережную. Расставаясь, Филатр сказал:
- Будьте с легкой душой и хорошим ветром! Но по ощущению его крепкой,
горячей руки и взгляду я услышал больше, как раз то, что хотел слышать.
Надеюсь, что он также услышал невысказанное пожелание мое в моем
ответе:
- Что бы ни случилось, я всегда буду помнить о вас. Когда Филатр
скрылся, я поднялся на палубу и сел в тени кормового тента. Взглянув на звук
шагов, я увидел Синкрайта, остановившегося неподалеку и сделавшего
нерешительное движение подойти. Ничего не имея против разговора с ним, я
повернулся, давая понять улыбкой, что угадал его намерение. Тогда он
подошел, и лишь теперь я заметил, что Синкрайт сильно навеселе, сам
чувствует это, но хочет держаться твердо. Он представился, пробормотал о
погоде и, думая, может быть, что для меня самое важное - обрести чувство
устойчивости, заговорил о Гезе.
- Я слышал, - сказал он, присматриваясь ко мне, - что вы не поладили с
капитаном. Верно, поладить с ним трудно, но, если уж вы с ним поладили, -
этот человек сделает все. Я всей душой на его стороне; скажу прямо: это -
моряк. Может быть, вы слышали о нем плохие вещи; смею вас уверить, - все
клевета. Он вспыльчив и самолюбив, - о, очень горяч! Замечательный человек!
Стоит вам пожелать - и Гез составит партию в карты хоть с самим чертом.
Велик в работе и маху не даст в баре: три ночи может не спать. У нас есть
также библиотека. Хотите, я покажу ее вам? Капитан много читает. Он и сам
покупает книги. Да, это образованный человек. С ним стоит поговорить.
Я согласился посмотреть библиотеку и пошел с Синкрайтом. Остановясь у
одной двери, Синкрайт вынул ключи и открыл ее. Это была большая каюта,
обтянутая узорным китайским шелком. В углу стоял мраморный умывальник с
серебряным зеркалом и туалетным прибором. На столе черного дерева,
замечательной работы, были бронзовые изделия, морские карты, бинокль, часы в
хрустальном столбе; на стенах - атмосферические приборы. Хороший ковер и
койка с тонким бельем, с шелковым одеялом, - все отмечало любовь к красивым
вещам, а также понимание их тонкого действия. Из полуоткрытого стенного
углубления с дверцей виднелась аккуратно уложенная стопа книг; несколько
книг валялось на небольшом диване. Ящик с книгами стоял между стеной и
койкой.
Я осматривался с недоумением, так как это помещение не могло быть
библиотекой. Действительно, Синкрайт тотчас сказал:
- Каково живет капитан? Это его каюта. Я ее показал затем, что здесь во
всем самый тонкий вкус. Вот сколько книг! Он очень много читает. Видите, все
это книги, и самые разные..
Не сдержав досады, я ответил ему, что мои правила против залезания в
чужое жилье без ведома и согласия хозяина.
- Это вы виноваты, - прибавил я. - Я не знал, куда иду. Разве это
библиотека?
Синкрайт озадаченно помолчал: так, видимо, изумили его мои слова.
- Хорошо, - сказал он угасшим тоном. - Вы сделали мне замечание. Оно,
допустим, правильное замечание, однако у меня вторые ключи от всех
помещений, и „. - Не зная, что еще сказать, он закончил: - Я думаю, это
пустяки. Да, это пустяки, - уверенно повторил Синкрайт. - Мы здесь все -
свои люди.
- Пройдем в библиотеку, - предложил я, не желая останавливаться на его
запутанных объяснениях.
Синкрайт запер каюту и провел меня за салон, где открыл дверь
помещения, окруженного по стенам рядами полок. Я определил на глаз
количество томов тысячи в три. Вдоль полок, поперек корешков книг, были
укреплены сдвижные медные полосы, чтобы книги не выпадали во время качки.
Кроме дубового стола с письменным прибором и складного стула, здесь были
ящики, набитые журналами и брошюрами.
Синкрайт объяснил, что библиотека устроена прежним владельцем судна, но
за год, что служит Синкрайт, Гез закупил еще томов триста.
- Браун не ездит с вами? - спросил я. - Или он временно передал корабль
Гезу?
На мою хитрость, цель которой была заставить Синкрайта разговориться,
штурман ответил уклончиво, так что, оставив эту тему, я занялся книгами. За
моим плечом Синкрайт восклицал: "Смотрите, совсем новая книга, и уже листы
разрезаны!" или: "Впору университету такая библиотека". Вместе с тем завел
он разговор обо мне, но я, сообразив, что люди этого сорта каждое излишне
сказанное слово обращают для своих целей, ограничился внешним положением
дела, пожаловавшись, для разнообразия, на переутомление.
Я люблю книги, люблю держать их в руках, пробегая заглавия, которые
звучат как голос за таинственным входом или наивно открывают содержание
текста. Я нашел книги на испанском, английском, французском и немецком
языках и даже на русском. Содержание их было различное: история, математика,
философия, редкие издания с описаниями старинных путешествий, морских битв,
книги по мореходству и справочники, но более всего романы, где рядом с
Теккереем и Мопассаном пестрели бесстыдные обложки парижской альковной
макулатуры.
Между тем смеркалось; я взял несколько книг и пошел к себе. Расставшись
с Синкрайтом, провел в своей отличной каюте часа два, рассматривая карты -
подарок Филатра. Я улыбнулся, взглянув на крап: одна колода была с
миниатюрой корабля, плывущего на всех парусах в резком ветре, крап другой
колоды был великолепный натюрморт - золотой кубок, полный до краев алым
вином, среди бархата и цветов. Филатр думал, какие колоды купить, ставя себя
на мое место. Немедленно я разложил трудный пасьянс, и, хотя он вышел, я
подозреваю, что только по невольной в чем-то ошибке.
В половине восьмого Гораций возвестил, что капитан просит меня к столу
- ужинать.
Когда я вошел, Гез, Бутлер, Синкрайт уже были за столом в общем салоне.
Глава Х
Гез кратко приветствовал меня, и я заметил, что он не в духе, так как
избегал моего взгляда.
Бутлер, наиболее симпатичный человек в этой компании, откашлявшись,
сделал попытку завязать общий разговор путем рассуждения о предстоящем
рейсе, но Гез перебил его хозяйственными замечаниями касательно провизии и
портовых сборов. На мои вопросы, относящиеся к плаванию, Гез кратко отвечал:
"Да", "нет", "увидим". В течение ужина он ни разу сам не обратился ко мне.
Перед ним стоял большой графин с водкой, которую он пил методически,
медленно и уверенно, пока не осушил весь графин. Его разговор с помощниками
показал мне, что новая, наспех нанятая команда - лишь наполовину кое-что
стоящие матросы; остальные были просто портовый сброд, требующий неусыпного
надзора. Они говорили еще о людях и отношениях, которые мне были неизвестны.
Бутлер с Синкрайтом пили если и не так круто, как Гез, то все же порядочно.
Никто не настаивал, чтобы я пил больше, чем хочу сам. Я выпил немного.
Прислуживая, Гораций возился с моим прибором несколько тщательнее, чем у
других, желая, должно быть, показать, как надо обходиться с гостями. Гез,
приметив это, косо посмотрел на него, но ничего не сказал.
Из всего, что было сказано за этой неловкой и мрачной трапезой, меня
заинтересовали следующие слова Синкрайта:
- Луиза пишет, что она пригласила Мари, а та, должно быть, никак не
сможет расстаться с Юлией, почему придется дать им две каюты.
Все расхохотались своим, имеющим, конечно, особое значение, мыслям.
- У нас будут дамы, - сказал, вставая из-за стола и взглядом наблюдая
меня, Гез. - Вас это не беспокоит? Я ответил, что мне все равно.
- Тем лучше, - заявил Гез.
Наверху раздался крик, но не крик драки, а крик делового
замешательства, какие часто бывают на корабле. Бутлер отправился узнать, в
чем дело; за ним вскоре вышел Синкрайт. Капитан, стоя, курил, и я
воспользовался уходом помощников, чтобы передать ему деньги. Он взял
ассигнации особым надменным жестом, очень тщательно пересчитал и подчеркнуто
поклонился. В его глазах появился значительный и веселый блеск.
- Партию в шахматы? - сказал он учтиво. - Если вам угодно.
Я согласился. Мы поставили шахматный столик и сели. Фигуры были
отличной слоновой кости, хорошей художественной работы. Я выразил удивление,
что вижу на грузовом судне много красивых вещей.
Хотя Гез был наверняка пьян, пьян привычно и естественно для него, - он
не выказал своего опьянения ничем, кроме голоса, ставшего отрывистым, так
как он боролся с желудком,
- Да, - сказал Гез, - были ухлопаны деньги. Как вы, конечно, заметили,
"Бегущая по волнам" - бригантина, но на особый лад. Она выстроена согласно
личному вкусу одного... он потом разорился. Итак, - Гез повертел королеву, -
с женщинами входит шум, трепет, крики; конечно - беспокойство. Что вы
скажете о путешествии с женщинами?
- Я не составил взгляда на такое обстоятельство, - ответил я, делая
ход.
- Вам это должно нравиться, - продолжал Гез, делая соответствующий ход
так рассеянно, что я увидел всю партию. - Должно, потому что вы - я говорю
это без мысли обидеть вас - появились на корабле более чем оригинально. Я
угадываю дух человека.
- Надеюсь, вы пригласили женщин не для меня? Он молчал, трудясь над
задачей, которую я поставил ему ферязью и конем. Внезапно он смешал фигуры и
объявил, что проиграл партию. Так повторилось два раза; наконец я обманул
его ложной надеждой и объявил мат в семь ходов. Гез был красен от
раздражения. Когда он ссыпал шахматы в ящик стола, его руки дрожали.
- Вы сильный игрок, - объявил Гез. - Истинное наслаждение было мне
играть с вами. Теперь поговорим о деле. Мы выходим утром в Дагон, там берем
груз и плывем в Гель-Гью. Вы не были в Гель-Гью? Он лежит по курсу на
Зурбаган, но в Зурбагане мы будем не раньше как через двадцать - двадцать
пять дней.
Разговор кончился, и я ушел к себе, думая, что общество капитана
несколько утомительно.
Остаток вечера я просидел за книгой, уступая время от времени нашествию
мыслей, после чего забывал, что читаю. Я заснул поздно. Эта первая ночь на
судне прошла хорошо. Изредка просыпаясь, чтобы повернуться на другой бок или
поправить подушки, я чувствовал едва заметное покачивание своего жилища и
засыпал опять, думая о чужом, новом, неясном.
Глава XI
Я еще не совсем выспался, когда, пробудясь на рассвете, понял, что
"Бегущая по волнам" больше не стоит у мола. Каюта опускалась и поднималась в
медленном темпе крутой волны. Начало звякать и скрипеть по углам; было то
всегда невидимое соотношение вещей, которому обязаны мы бываем ощущением
движения. Шарахающийся плеск вдоль борта, неровное сотрясение,
неустойчивость тяжести собственного тела, делающегося то грузнее, то легче,
отмечали каждый размах судна.
На палубе раздавались шага, как когда ходят по крыше над головой.
Встав, я посмотрел в иллюминатор на море и увидел, что оно омрачено ветром с
мелким дождем. По радости, охватившей меня, я понял, как бессознательно еще
вчера испытывал неуверенность, неуверенность бессвязную, выразить которую
ясной причиной сознание не может по отсутствию материала. Я оделся и
позвонил, чтобы принесли кофе. Скоро пришел Гораций, объявив, что повар
только начал топить плиту, почему предложил вина, но я решил обождать кофе,
а от вина отказался, ограничиваясь полустаканом холодного пунша, который
держал всегда в дороге и дома. Спросив, где мы находимся, я узнал, что, не
будь дождя, Лисс был бы виден на расстоянии часа пути.
- Хороший ветер, - прибавил Гораций. - Капитан Гез держит вахту, так
что вам завтракать без него.
При этом он посмотрел на меня просто, как бы без умысла, но я понял,
что этот человек подмечает все отношения.
Первые часы отплытия всегда праздничны и напряженны, при солнце или
дожде, - все равно; поэтому я с нетерпением вышел на палубу. Меня охватило
хорошо знакомое, любимое мною чувство полного хода, не лишенное беспричинной
гордости и сознания живописного соучастия. Я был всегда плохим знатоком
парусной техники как по бегучему, так и по стоячему такелажу, но зрелище
развернутых парусов над закинутым, если смотреть вверх, лицом таково, что
видеть их, двигаясь с ними, - одно из бескорыстнейших удовольствий, не
требующих специального знания. Просвечивающие, стянутые к концам рей острыми
углами, великолепные парусные изгибы нагромождены вверху и вокруг. Их полет
заключен среди резко неподвижных снастей. Паруса мчат медленно ныряющий
корпус, а в них, давя вперед, нагнетая и выпирая, запутался ветер.
"Бегущая по волнам" шла на резком попутном ветре со скоростью, как я
взглянул на лаг, пятнадцати морских миль. В серых пеленах неба таилось
неопределенное обещание солнечного луча. У компаса ходил Гез. Увидев меня,
он сделал вид, что не заметил, и отвернулся, говоря с рулевым.
Пробыв на палубе более получаса, я сошел вниз, где застал Бутлера,
дожидающегося завтрака; и мы повели разговор. Я ожидал расспросов с его
стороны, но этот человек вел себя так, как если бы давно знал меня; мне
такая манера нравилась. Вскоре явился Синкрайт, отсыревший и просвеженный;
вчерашний хмель сказывался у него бледностью; руки дрожали. В то время как
сумрачный Бутлер говорил мало, Синкрайт говорил много и надоедливо. Так, он
подробно, мелочно ругал каждого из матросов, обращаясь ко мне с
разъяснениями, которых я не спрашивал. Потом он начал напоминать Бутлеру
подробности вчерашнего обеда в гостинице, копаясь в отношениях с
неизвестными мне людьми. Им овладела похмельная нервность. Между тем, желая
точно знать направление и все заходы корабля, я обратился к Бутлеру с
просьбой рассказать течение рейса, так как не полагался на слова Геза.
Не дав ничего сказать Бутлеру, которому было, пожалуй, все равно -
говорить или не говорить, Синкрайт тотчас предложил сходить вместе с ним в
каюту Геза, где есть подробная карта. Мне не хотелось лезть к Гезу,
относительно которого следовало, даже в мелочах, держаться настороже, тем
более - с Синкрайтом, сильно не нравящимся мне всей своей повадкой, и я
колебался, но, подумав, решил, что идти все-таки лучше, чем просить
Синкрайта об одолжении принести карту. Я встал, и мы прошли в каюту Геза,
где Синкрайт вынул из клеенчатой папки несколько морских карт, разыскав ту,
которая требовалась.
- Я слышал, - сказал Синкрайт, - что вам все равно, куда мы плывем,
поэтому вначале я удивился, услышав ваше желание.
- Мне это действительно все равно, - ответил я, морщась от его
угодливой улыбки, - но такое отношение не мешает законному любопытству.
Синкрайт ненатурально и без нужды захохотал, вызвав тем у меня желание
хлопнуть его по плечу, сказав: "Вы подделываетесь ко мне на всякий случай,
но, милый мой, я это отлично вижу".
Я стоял у стола, склонясь над картой. Раскладывая ее, Синкрайт отвел
верхний угол карты рукой, сделав движение вправо от меня, и, машинально
взглянув по этому направлению, я увидел сбоку чернильного прибора фотографию
под стеклом. Это было изображение девушки, сидевшей на чемоданах.
Глава XII
Я узнал ее сразу благодаря искусству фотографа и особенности некоторых
лиц быть узнанными без колебания на любом, даже плохом изображении, так как
их черты вырезаны твердой рукой сильного впечатления, возникшего при особых
условиях. Но это было не плохое изображение. Неизвестная сидела, облокотясь
правой рукой; левая рука лежала на сдвинутых коленях. Особый, интимный
наклон головы к плечу смягчал чинность позы. На девушке было темное платье с
кружевным вырезом. Снимаясь, она улыбнулась, и след улыбки остался на ее
светлом лице.
Главной моей заботой было теперь, чтобы Синкрайт не заметил, куда я
смотрю. Узнав девушку, я тотчас опустил взгляд, продолжая видеть портрет
среди меридианов и параллелей, и перестал понимать слова штурмана. Соединить
мысли с мыслями Синкрайта хотя бы мгновением на этом портрете - казалось мне
нестерпимо.
Хотя я видел девушку всего раз, на расстоянии, и не говорил с ней, -
это воспоминание стояло в особом порядке. Увидеть ее портрет среди вещей
Геза было для меня словно живая встреча. Впечатление повторилось, но
{теперь} - резко и тяжело; оно неестественно соединялось с личностью Геза. В
это время Синкрайт сказал:
- Отсюда идет течение; даже при слабом ветре можно сделать...
- От десяти до двенадцати миль, - сказал Гез позади меня. Я не слышал,
как он вошел. - Синкрайт, - продолжал Гез, - ваша вахта началась четыре
минуты назад. Ступайте, я покажу карту.
Синкрайт, спохватясь, ринулся и исчез.
Обветренное лицо Геза носило следы плохо проведенной ночи. Он курил
сигару. Не снимая дождевого плаща и сдвинув на затылок фуражку, Гез оперся
рукой о карту, водя по ней дымящимся концом сигары и говоря о значении
пунктиров, красных линий, сигналов. Я понял лишь, что он рассчитывает быть в
Гель-Гью дней через пять-шесть. Затем он скинул кожаный плащ, фуражку и сел,
вытянув ноги. Я сел к портрету затылком, чтобы избежать случайного,
щекотливого для меня разговора. Я чувствовал, что мой интерес к Биче Сениэль
еще слишком живо всколыхнут, чтобы пройти незамеченным такому пройдохе, как
Гез, - навязчивое самовнушение, обычно приводящее к результату, которого
стремишься избежать.
Взгляд Геза был устремлен на пуговицы моего жилета. Он медленно
поднимал голову; встретясь наконец с моим взглядом, капитан, прокашлявшись,
стал протирать глаза, отгоняя рукой дым сигары.
- Как вам нравится Синкрайт? - сказал он, протягивая руку к столу -
стряхнуть пепел. При этом, не поворачиваясь, я знал, что, взглянув мельком
на стол, он посмотрел на портрет. Этот рассеянный взгляд ничего не сказал
мне. Я рассматривал Геза по-новому. Он предстал теперь на фоне потаенного,
внезапно установленного мной отношения к {той} девушке, и от сильного
желания понять суть отношения - но понять без расспросов - я придал его
взгляду на портрет разнообразное значение. Как бы там ни было, Филатр
оказался прав, когда заметил, что "обозначается действие", а он сказал это.
Я сам, открыв портрет, был уже твердо, окончательно убежден, что события
приведут к действию.
Итак, я ответил на вопрос о Синкрайте:
- Синкрайт, как всякий человек первого дня пути, - человек, похожий на
всех: с руками и головой.
- Дрянь человек, - сказал Гез. Его несколько злобное утомление исчезло;
он погасил окурок, стал вдруг улыбаться и тщательно расспросил меня, как я
себя чувствую - во всех отношениях жизни на корабле. Ответив, как надо, то
есть бессмысленно по существу и прилично-разумно по форме, я встал, полагая,
что Гез отправится завтракать. Но на мое о том замечание Гез отрицательно
покачал головой, выпрямился, хлопнул руками по коленям и вынул из нижнего
ящика стола скрипку.
Увидев это, я поддался соблазну сесть снова. Задумчиво рассматривая
меня, как если бы я был нотный лист, капитан Гез тронул струны, подвинтил
колки и наладил смычок, говоря:
- Если будет очень противно, скажите немедленно. Я молча ждал. Зрелище
человека с желтым лицом, с опухшими глазами, сунувшего скрипку под бороду и
делающего головой движения, чтобы удобнее пристроить инструмент, вызвало у
меня улыбку, которую Гез заметил, немедленно улыбнувшись сам, снисходительно
и застенчиво. Я не ожидал хорошей игры от его больших рук и был удивлен,
когда первый же такт показал значительное искусство. Это был этюд Шопена.
Играя, Гез встал, смотря в угол, за мою спину; затем его взгляд, блуждая,
остановился на портрете. Он снова перевел его на меня и, доигрывая, опустил
глаза.
Спенсер советует устраивать скрипичные концерты в помещениях, обитых
тонкими сосновыми досками на полфута от основной стены, чтобы извлечь
резонанс, необходимый, по его мнению, для ограниченной силы звука скрипки.
Но не для всякой композиции хорош этот рецепт, и есть вещи, сила которых в
их содержании. Шепот на ухо может иногда потрясти, как гром, а гром -
вызвать взрыв смеха. Этот страстный этюд и порывистая манера Геза вызвали
все напряжение, какое мы отдаем оркестру. Два раза Гез покачнулся при
колебании судна, но с нетерпением возобновлял прерванную игру. Я услышал
резкие и гордые стоны, жалобу и призыв; затем несколько ворчаний, улыбок,
смолкающий напев о былом - Гез, отняв скрипку, стал сумрачно ее настраивать,
причем сел, вопросительно взглядывая на меня.
Я похвалил его игру. Он, если и был польщен, ничем не показал этого.
Снова взяв инструмент, Гез принялся выводить дикие фиоритуры, томительные
скрипучие диссонансы - и так, притворно, увлекся этим, что я понял
необходимость уйти. Он меня выпроваживал.
Видя, что я решительно встал, Гез опустил смычок и пожелал приятно
провести день - несколько насмешливым тоном, на который теперь я уже не
обращал внимания. И я сам хотел быть один, чтобы подумать о происшедшем.
Глава XIII
Ища случая разрешить загадку портрета, хотя и не имел для этого ни
определенных надежд, ни обдуманного, готового плана, я перебрался на палубу
и уселся в шезлонг.
Единственным человеком, которого без особого морального насилия над
собой я мог бы вовлечь в интересующий меня разговор, был Бутлер. Куря, я
стал ожидать его появления. У меня было предч...
