vechnyi
страница №4
... спуская с него глаз, сидел на тумбе,поддерживаемый одною из дам. Он понял наконец, и лицо его как-то вдруг
осунулось.
- Умерла... - как-то странно прошептал он. Усмехнулся ли он спьяна
своею скверною длинною улыбкой, или у него скривилось что-то в лице, -
Вельчанинов не мог разобрать, но мгновение спустя Павел Павлович поднял с
усилием свою дрожавшую правую руку, чтоб перекреститься; крест, однако ж, не
сложился, и дрожавшая рука опустилась. Немного погодя он медленно привстал с
тумбы, схватился за свою даму и, опираясь на нее, пошел своей дорогой далее,
как бы в забытьи, - точно и не было тут Вельчанинова. Но тот ухватил его
опять за плечо.
- Понимаешь ли ты, пьяный изверг, что без тебя ее и похоронить нельзя
будет! - прокричал он задыхаясь.
Тот повернул к нему голову.
- Артиллерии... прапорщика... помните? - промямлил он тупо ворочавшимся
языком.
- Что-о-о? - завопил Вельчанинов, болезненно вздрогнув.
- Вот тебе и отец! Ищи его... хоронить...
- Лжешь! - закричал Вельчанинов как потерянный. - Ты со злости... я так
и знал, что ты это мне приготовишь!
Не помня себя, он занес свой страшный кулак над головою Павла
Павловича. Еще мгновение - и он, может быть, убил бы его одним ударом; дамы
взвизгнули и отлетели прочь, но Павел Павлович не смигнул даже глазом.
Какое-то исступление самой зверской злобы исказило ему все лицо.
- А знаешь ты, - произнес он гораздо тверже, почти как не пьяный, -
нашу русскую ....... ? (И он проговорил самое невозможное в печати
ругательство.) Ну так и убирайся к ней! - Затем с силою рванулся из рук
Вельчанинова, оступился и чуть не упал. Дамы подхватили его и в этот раз уже
побежали, визжа и почти волоча Павла Павловича за собою. Вельчанинов не
преследовал.
Назавтра, в час пополудни, на дачу Погорельцевых явился один весьма
приличный чиновник средних лет, в вицмундире и вежливо вручил Клавдии
Петровне адресованный на ее имя пакет от имени Павла Павловича Трусоцкого. В
пакете заключалось письмо со вложением трехсот рублей и с необходимыми
свидетельствами о Лизе. Павел Павлович писал коротко, чрезвычайно
почтительно и весьма прилично. Он весьма благодарил ее превосходительство
Клавдию Петровну за ее добродетельное участие к сироте, за которое может ей
воздать только один бог. Неясно упоминал, что крайнее нездоровье не позволит
ему явиться лично похоронить нежно им любимую и несчастную дочь, и возлагал
в этом все надежды на ангельскую доброту души ее превосходительства. Триста
же рублей назначались, как разъяснил он далее в письме, - на похороны и
вообще на расходы, причиненные болезнию. Если же бы и осталось что из этой
суммы, то покорнейше и почтительнейше просит употребить их на вечное
поминовение за упокой души усопшей Лизы. Чиновник, доставивший письмо, не
мог ничего более объяснить; даже оказалось из некоторых его слов, что он
только по усиленной просьбе Павла Павловича взялся доставить лично пакет ее
превосходительству. Погорельцев почти обиделся выражением "о расходах,
причиненных болезнию", и определил, оставив пятьдесят рублей на погребение,
- так как нельзя же было воспретить отцу хоронить свое дитя, - остальные
двести пятьдесят рублей возвратить немедленно господину Трусоцкому. Клавдия
Петровна решила окончательно возвратить не двести пятьдесят рублей, а
расписку из кладбищенской церкви в получении этих денег на вечное
поминовение души усопшей отроковицы Елизаветы. Расписка была выдана потом
Вельчанинову для вручения немедленно; он отослал ее по почте в номер.
После похорон он исчез с дачи. Целые две недели слонялся он по городу,
безо всякой цели, один, и натыкался на людей в задумчивости. Иногда же по
целым дням лежал, протянувшись у себя на диване, забывая о самых
обыкновенных вещах. Погорельцевы много раз присылали звать его к себе; он
обещал и тотчас же забывал. Клавдия Петровна даже приезжала к нему сама, но
не заставала его дома. То же случилось и с его адвокатом; а между тем
адвокату было что сообщить: тяжебное дело было им весьма ловко улажено, и
противники соглашались на мировую с вознаграждением весьма незначительной
долею оспариваемого ими наследства. Оставалось получить только согласие
самого Вельчанинова. Застав его наконец у себя, адвокат был удивлен
чрезвычайною вялостью и равнодушием, с которыми он, еще недавно такой
беспокойный клиент, его выслушал.
Настали самые жаркие июльские дни, но Вельчанинов забывал самое время.
Его горе наболело в его душе, как созревший нарыв, и выяснялось ему
поминутно в мучительно-сознательной мысли. Главное страдание его состояло в
том, что Лиза не успела узнать его и умерла, не зная, как он мучительно
любил ее! Вся цель его жизни, мелькнувшая перед ним в таком радостном свете,
вдруг померкла в вечной тьме. Эта цель состояла бы именно в том, - поминутно
думал он об этом теперь, - чтобы Лиза каждый день, каждый час и всю жизнь
беспрерывно ощущала его любовь на себе. "Выше нет никакой цели ни у кого из
людей и не может быть! - задумывался он иногда в мрачном восторге. - Если и
есть другие цели, то ни одна из них не может быть святее этой!" "Любовью
Лизы, - мечтал он, - очистилась и искупилась бы вся моя прежняя смрадная и
бесполезная жизнь; взамен меня, праздного, порочного и отжившего, - я
взлелеял бы для жизни чистое и прекрасное существо, и за это существо все
было бы мне прощено, и все бы я сам простил себе".
Все эти сознательные мысли представлялись ему всегда нераздельно с
ярким, всегда близким и всегда поражавшим его душу воспоминанием об умершем
ребенке. Он воссоздавал себе ее бледное личико, припоминал каждое выражение
его; он вспоминал ее и в гробу, в цветах, и прежде бесчувственную, в жару, с
открытыми и неподвижными глазами. Он вспомнил вдруг, что, когда она лежала
уже на столе, он заметил у ней один бог знает от чего почерневший в болезни
пальчик; это так его поразило тогда, и так жалко ему стало этот бедный
пальчик, что тут и вошло ему тогда в голову, в первый раз, отыскать сейчас
же и убить Павла Павловича, - до того же времени он "был как
бесчувственный". Гордость ли оскорбленная замучила это детское сердечко, три
ли месяца страданий от отца, переменившего вдруг любовь на ненависть и
оскорбившего ее позорным словом, смеявшегося над ее испугом и выбросившего
ее, наконец, к чужим людям? Все это он представлял себе беспрерывно и
варьировал на тысячу ладов. "Знаете ли, что такое была для меня Лиза?" -
припомнил он вдруг восклицание пьяного Трусоцкого и чувствовал, что это
восклицание было уже не кривлянье, а правда и что тут была любовь. "Как же
мог быть так жесток этот изверг к ребенку, которого так любил, и вероятно ли
это?" Но каждый раз он поскорее бросал этот вопрос и как бы отмахивался от
него; что-то ужасное было в этом вопросе, что-то невыносимое для него и -
нерешенное.
В один день, и почти сам не помня как, он забрел на кладбище, на
котором похоронили Лизу, и отыскал ее могилку. Ни разу с самых похорон он не
был на кладбище; ему все казалось, что будет уже слишком много муки, и он не
смел пойти. Но странно, когда он приник на ее могилку и поцеловал ее, ему
вдруг стало легче. Был ясный вечер, солнце закатывалось; кругом, около
могил, росла сочная, зеленая трава; недалеко в шиповнике жужжала пчела;
цветы и венки, оставленные на могилке Лизы после погребения детьми и
Клавдией Петровной, лежали тут же, с облетевшими наполовину листочками.
Какая-то даже надежда в первый раз после долгого времени освежила ему
сердце. "Как легко!" - подумал он, чувствуя эту тишину кладбища и глядя на
ясное, спокойное небо. Прилив какой-то чистой безмятежной веры во что-то
наполнил ему душу. "Это Лиза послала мне, это она говорит со мной", -
подумалось ему.
Совсем уже смеркалось, когда он пошел с кладбища обратно домой. Не так
далеко от кладбищенских ворот, по дороге, в низеньком деревянном домике,
помещалось что-то вроде харчевни или распивочной; в отворенных окнах
виднелись посетители, сидевшие за столами. Ему вдруг показалось, что один из
них, помещавшийся у самого окна, - Павел Павлович и что он тоже видит его и
любопытно его высматривает из окошка. Он пошел далее и вскоре услышал, что
его догоняют; за ним бежал и в самом деле Павел Павлович; должно быть,
примирительное выражение в лице Вельчанинова привлекло и ободрило его, когда
он наблюдал из окошка. Поравнявшись, он, робея, улыбнулся, но уже не прежней
пьяной улыбкой; он даже и совсем не был пьян.
- Здравствуйте, - сказал он.
- Здравствуйте, - отвечал Вельчанинов.
XI
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ ЖЕНИТСЯ
Ответив это "здравствуйте", он сам себе удивился. Ужасно странно
показалось ему, что встречает теперь этого человека вовсе без злобы и что в
его чувствах к нему в эту минуту что-то совсем другое и даже какой-то позыв
к чему-то новому.
- Вечер какой приятный, - проговорил, засматривая ему в глаза, Павел
Павлович.
- Вы еще не уехали, - промолвил Вельчанинов, как бы не спрашивая, а
только обдумывая и продолжая идти.
- Затянулось у меня, но - место я получил-с, с повышением-с. Отъезжаю
послезавтра наверно.
- Получили место? - на этот раз уже спросил он.
- Почему же бы и нет-с? - покривился вдруг Павел Павлович.
- Я только так сказал... - отговорился Вельчанинов и, нахмурившись,
покосился на Павла Павловича. К его удивлению, одежда, шляпа с крепом и весь
вид г-на Трусоцкого были несравненно приличнее, чем две недели назад. "Зачем
он сидел в этой распивочной?" - все думалось ему.
- Я вам, Алексей Иванович, намеревался и про другую мою радость
сообщить, - начал опять Павел Павлович.
- Радость?
- Я женюсь-с.
- Как?
- После скорби и радость-с, так всегда в жизни-с; я, Алексей Иванович,
очень бы желал-с... но - не знаю, может, вы теперь спешите, потому что у вас
такой вид-с...
- Да, я спешу и... да, я нездоров.
Ему ужасно вдруг захотелось отделаться; готовность к какому-то новому
чувству вмиг исчезла.
- А я бы желал-с...
Павел Павлович не договорил, чего он желал; Вельчанинов промолчал.
- В таком случае уже после-с, если только повстречаемся...
- Да, да, после, после, - скороговоркой бормотал Вельчанинов, не глядя
на него и не останавливаясь. Еще помолчали с минуту; Павел Павлович все еще
продолжал идти подле.
- В таком случае до свиданья-с, - вымолвил он наконец.
- До свиданья; желаю...
Вельчанинов воротился домой опять совсем расстроенный. Столкновение с
"этим человеком" было ему не под силу. Ложась спать, он опять подумал:
"Зачем он был у кладбища?"
На другой день поутру он решился наконец съездить к Погорельцевым,
решился неохотно; ему слишком тяжело было теперь чье-нибудь участие, даже и
от Погорельцевых. Но они так о нем беспокоились, что непременно надо было
поехать. Ему вдруг представилось, что ему станет почему-то очень стыдно при
первой с ними встрече. "Ехать или не ехать?" - думал он, спеша окончить
завтрак, как вдруг, к чрезвычайному его изумлению, к нему вошел Павел
Павлович.
Несмотря на вчерашнюю встречу, Вельчанинов и представить не мог, что
этот человек когда-нибудь опять зайдет к нему, и был так озадачен, что
глядел на него и не знал, что сказать. Но Павел Павлович распорядился сам,
поздоровался и уселся на том же самом стуле, на котором сидел три недели
назад в последнее свое посещение. Вельчанинову вдруг особенно ярко
припомнилось то посещение. Беспокойно и с отвращением смотрел он на гостя.
- Удивляетесь-с? - начал Павел Павлович, угадавший взгляд Вельчанинова.
Вообще он казался гораздо развязнее, чем вчера, и в то же время
проглядывало, что он и робел еще больше вчерашнего. Наружный вид его был
особенно любопытен. Г-н Трусоцкий был не только прилично, но и франтовски
одет - в легком летнем пиджаке, в светлых брюках в обтяжку, в светлом
жилете; перчатки, золотой лорнет, для чего-то вдруг появившийся, белье -
были безукоризненны; от него даже пахло духами. Во всей фигуре его было
что-то и смешное и в то же время наводившее на какую-то странную и
неприятную мысль.
- Конечно, Алексей Иванович, - продолжал он коробясь, - я вас удивил
приходом-с, и - чувствую-с. Но между людьми, я так думаю-с, всегда
сохраняется, - а по-моему, так и должно храниться-с, - нечто высшее, так
ли-с? То есть высшее относительно всех условий и даже самых неприятностей,
могущих выйти... так ли-с?
- Павел Павлович, скажите все поскорее и без церемоний, - нахмурился
Вельчанинов.
- В двух словах-с, - заспешил Павел Павлович, - я женюсь и отправляюсь
теперь к невесте, сейчас-с. Они тоже на даче-с. Я желал бы получить глубокую
честь, чтобы осмелиться познакомить вас с этим домом-с, и пришел-с с
необычайною просьбою (Павел Павлович покорно нагнул голову) просить вас,
чтобы мне сопутствовать-с...
- Куда сопутствовать? - Вельчанинов вытаращил глаза.
- К ним-с, то есть на дачу-с. Простите, я как в лихорадке говорю и,
может, спутал; но и так уж вашего отказа боюсь-с...
И он плачевно посмотрел на Вельчанинова.
- Вы хотите, чтобы я с вами ехал теперь к вашей невесте? - переговорил
Вельчанинов, быстро его оглядывая и не веря ни ушам, ни глазам своим.
- Да-с, - ужасно оробел вдруг Павел Павлович. - Вы не рассердитесь,
Алексей Иванович, тут не дерзость-с; я только покорнейше и необычайно прошу.
Я помечтал, что, может быть, вы и не захотели бы при этом отказать...
- Во-первых, это вовсе невозможно, - беспокойно заворочался
Вельчанинов.
- Это только мое чрезмерное желание и не более-с, - продолжал тот
умолять, - я не скрою тоже, что есть тут и причина-с. Но о причине этой
хотел бы открыть лишь после-с, а теперь лишь необычайно прошу-с...
И он даже встал со стула от почтения.
- Но во всяком случае это невозможно же, согласитесь сами... -
Вельчанинов тоже встал с места.
- Это очень возможно-с, Алексей Иванович, - я при этом вас располагал
познакомить-с, так, как приятеля-с; а во-вторых, вы ведь и без того там
знакомы-с; ведь это к Захлебинину, на дачу. Статский советник Захлебинин-с.
- Как так? - вскричал Вельчанинов. Это был тот самый статский советник,
которого он с месяц назад все искал и не заставал дома, действовавший, как
оказалось, в пользу противной стороны в его тяжбе.
- Ну да, ну да, - улыбался Павел Павлович, как бы ободренный
чрезвычайным удивлением Вельчанинова, - тот самый, вот еще помните, когда вы
тогда шли с ним и разговаривали, а я глядел на вас и стоял напротив; я тогда
выжидал, чтобы к нему подойти после вас. Назад лет двадцать вместе даже
служили-с, а тогда, когда я подойти хотел после вас-с, у меня еще не было
мысли. Теперь только внезапно пришла, с неделю назад-с.
- Но послушайте, ведь это, кажется, весьма порядочное семейство? -
наивно удивился Вельчанинов.
- Так почему же-с, если порядочное? - покривился Павел Павлович.
- Нет, разумеется, я не про то... но сколько я заметил, там бывши...
- Они помнят, они помнят-с, как вы были, - радостно подхватил Павел
Павлович, - только вы семейства не могли тогда увидеть-с; а сам он помнит-с
и вас уважает. Я им почтительно об вас говорил.
- Но как же, если вы только три месяца вдовеете?
- Да ведь не сейчас свадьба-то-с; свадьба через девять или через десять
месяцев будет, так что ровно год траура и пройдет-с. Поверьте, что все
хорошо-с. Во-первых, Федосей Петрович меня даже с малолетства знает, знал
покойную супругу мою, знает, как я жил, на каком счету-с, и, наконец, у меня
есть состояние, а теперь вот и место с повышением получаю, - так это все и
на весу-с.
- Что ж, это дочь его?
- Я вам все это расскажу в подробности-с, - приятно съежился Павел
Павлович, - позвольте папиросочку закурю. К тому же вы сами сегодня увидите.
Во-первых, такие дельцы, как Федосей Петрович, здесь, в Петербурге, иногда
очень на службе ценятся, если успеют обратить внимание-с. Но ведь кроме
жалованья и пуще того - прибавочных, наградных, дополнительных, столовых или
там единовременных пособий-с - ничего ведь и нет-с, то есть основного-то-с,
составляющего капитал. Живут хорошо, а скопить никак невозможно, если при
семействе-с. Сообразите сами: восемь девиц у Федосея Петровича и один только
сын малолеток. Умри он сейчас - останется ведь только пенсия жиденькая-с. А
тут восемь девиц, - нет, вы только сообразите-с, сообразите-с: ведь это если
каждой по башмакам, так и тут что составит! Из восьми девиц пять уж
невест-с, старшей-то двадцать четыре года (прелестнейшая девица, сами
увидите-с!), а шестой - пятнадцать лет, еще в гимназии учится. Ведь для
пяти-то старших девиц надо женихов приискать, что по возможности
заблаговременнее делать следует, отцу-с надо, стало быть, вывозить-с, - чего
же это стоит, я вас спрошу-с? И вдруг я появляюсь, еще первый жених у них в
доме-с, и им известен заведомо, то есть в том смысле, что при действительном
состоянии-с. Ну вот и все-с.
Павел Павлович объяснял с упоением.
- Вы к старшей посватались?
- Н-нет-с, я... не к старшей; я вот к этой шестой посватался, вот
которая еще продолжает учение в гимназии.
- Как? - невольно усмехнулся Вельчанинов. - Да ведь вы же говорите, ей
пятнадцать лет!
- Пятнадцать-с теперь; но через девять месяцев ей будет шестнадцать,
шестнадцать лет и три месяца, так почему же-с? А так как теперь все это
неприлично-с, то гласного покамест и нет ничего, а только с родителями...
Поверьте, что все хорошо-с!
- Стало быть, еще не решено?
- Нет, решено, все решено-с. Поверьте, что все хорошо-с.
- А она знает?
- То есть это только вид такой, для приличия, что будто и не говорят; а
ведь как же не знать-с? - приятно прищурился Павел Павлович. - Что же,
осчастливите, Алексей Иванович? - ужасно робко закончил он.
- Да зачем мне-то туда? Впрочем, - прибавил он торопливо, - так как я
во всяком случае не поеду, то и не выставляйте мне никаких причин.
- Алексей Иванович...
- Да неужели же я с вами рядом сяду и поеду, подумайте!
Отвратительное и неприязненное ощущение возвратилось опять к нему после
минутного развлечения болтовней Павла Павловича о невесте. Еще бы, кажется,
минута, и он прогнал бы его вовсе. Он злился даже на себя за что-то.
- Сядьте, Алексей Иванович, сядьте рядом и не раскаетесь! - проникнутым
голосом умолял Павел Павлович. - Нет-нет-нет! - замахал он руками, поймав
нетерпеливый и решительный жест Вельчанинова. - Алексей Иванович, Алексей
Иванович, подождите предрешать-с! Я вижу, что вы, может быть, превратно меня
поняли: ведь я слишком хорошо понимаю, что ни вы мне, ни я вам - мы не
товарищи-с; я ведь не до того уж нелеп-с, чтобы уж этого не понять-с. И что
теперешняя услуга, о которой прошу, ни к чему в дальнейшем вам не вменяется.
Да и сам я послезавтра уеду совсем-с, совершенно-с; значит, как бы и не было
ничего. Пусть этот день будет один только случай-с. Я к вам шел и надежду
основал на благородстве особенных чувств вашего сердца, Алексей Иванович, -
именно на тех самых чувствах, которые в последнее время могли быть в вашем
сердце возбуждены-с... Ясно ведь, кажется, я говорю или еще нет-с?
Волнение Павла Павловича возросло до чрезвычайности. Вельчанинов
странно глядел на него.
- Вы просите о какой-то услуге с моей стороны, - спросил он
задумываясь, - и ужасно настаиваете, - это мне подозрительно; я хочу больше
знать.
- Вся услуга лишь в том, что вы со мной поедете. А потом, когда приедем
обратно, я все разверну перед вами как на исповеди. Алексей Иванович,
доверьтесь!
Но Вельчанинов все еще отказывался, и тем упорнее, что ощущал в себе
одну какую-то тяжелую, злобную мысль. Эта злая мысль уже давно зашевелилась
в нем, с самого начала, как только Павел Павлович возвестил о невесте:
простое ли это было любопытство, или какое-то совершенно еще неясное
влечение, но его тянуло - согласиться. И чем больше тянуло, тем более он
оборонялся. Он сидел, облокотясь на руку, и раздумывал. Павел Павлович юлил
около него и упрашивал.
- Хорошо, поеду, - согласился он вдруг беспокойно и почти тревожно,
вставая с места. Павел Павлович обрадовался чрезмерно.
- Нет уж вы, Алексей Иванович, теперь приоденьтесь, - юлил он радостно
вокруг одевавшегося Вельчанинова, - получше, по-вашему оденьтесь.
"И чего он сам туда лезет, странный человек?" - думал про себя
Вельчанинов.
- А ведь я не одной этой услуги от вас, Алексей Иванович, ожидаю-с. Уж
коли дали согласие, так уж будьте и руководителем-с.
- Например?
- Например, большой вопрос-с: креп-с? Что приличнее: снять или с крепом
остаться?
- Как хотите.
- Нет, я вашего решения желаю-с, как бы вы поступили сами, то есть если
бы имели креп-с? Моя собственная мысль была, что если сохранить, так это на
постоянство чувств-с укажет-с, а стало быть, лестно отрекомендует.
- Разумеется, снимите.
- Неужто уж и разумеется? - Павел Павлович задумался. - Нет, уж я бы
лучше сохранил-с...
- Как хотите. "Однако он мне не доверяет, это хорошо", - подумал
Вельчанинов.
Они вышли; Павел Павлович с довольством приглядывался к
принарядившемуся Вельчанинову; даже как будто больше почтения и важности
проявилось в его лице. Вельчанинов дивился на него и еще больше на себя
самого. У ворот стояла поджидавшая их превосходная коляска.
- А у вас уже и коляска была готова? Стало быть, вы были уверены, что я
поеду?
- Коляску я взял для себя-с, но почти уверен был, что вы согласитесь
поехать, - ответил Павел Павлович с видом совершенно счастливого человека.
- Эй, Павел Павлович, - как-то раздражительно засмеялся Вельчанинов,
когда уже уселись и тронулись, - не слишком ли вы во мне уверены?
- Но ведь не вам же, Алексей Иванович, не вам же сказать мне за это,
что я дурак? - твердо и проникнутым голосом ответил Павел Павлович.
"А Лиза?" - подумал Вельчанинов и тотчас же бросил об этом думать, как
бы испугавшись какого-то кощунства. И вдруг ему показалось, что он сам так
мелок, так ничтожен в эту минуту; показалось, что мысль, его соблазнявшая, -
такая маленькая, такая скверненькая мысль... и во что бы то ни стало
захотелось ему опять все бросить и хоть сейчас выйти из коляски, даже если б
надо было для этого прибить Павла Павловича. Но тот заговорил, и соблазн
опять охватил его сердце.
- Алексей Иванович, знаете вы толк в драгоценных вещах-с?
- В каких драгоценных вещах?
- В бриллиантовых-с.
- Знаю.
- Я бы хотел подарочек свезти. Руководите: надо или нет?
- По-моему - не надо.
- А я так бы очень хотел-с, - заворочался Павел Павлович, - только вот
что же бы купить-с? Весь ли прибор, то есть брошь, серьги, браслет, или одну
только вещицу?
- Вы сколько хотите заплатить?
- Да уж рублей четыреста или пятьсот-с.
- Ух!
- Много, что ли? - встрепенулся Павел Павлович.
- Купите один браслет, во сто рублей.
Павел Павлович даже огорчился. Ему ужасно как хотелось заплатить дороже
и купить "весь" прибор. Он настаивал. Заехали в магазин. Кончилось тем,
однако же, что купили только один браслет и не тот, который хотелось Павлу
Павловичу, а тот, на который указал Вельчанинов. Павлу Павловичу хотелось
взять оба. Когда купец, запросивший сто семьдесят пять рублей за браслет,
спустил за сто пятьдесят, - то ему стало даже досадно; он с приятностию
заплатил бы и двести, если бы с него запросили, так уж хотелось ему
заплатить подороже.
- Это ничего, что я так подарками спешу, - изливался он в упоении,
когда опять поехали, - там ведь не высший свет, там просто-с. Невинность
любит подарочки, - хитро и весело улыбнулся он. - Вы вот усмехнулись давеча,
Алексей Иванович, на то, что пятнадцать лет; а ведь мне это-то и в голову
стукнуло, - именно, что вот в гимназию еще ходит, с мешочком на руке, в
котором тетрадки и перушки, хе-хе! Мешочек-то и пленил мои мысли! Я,
собственно, для невинности, Алексей Иванович. Дело для меня не столько в
красоте лица, сколько в этом-с. Хихикают там с подружкой в уголку, и как
смеются, и боже мой! А чему-с: весь-то смех из того, что кошечка с комода на
постельку соскочила и клубочком свернулась... Так тут ведь свежим яблочком
пахнет-с! Аль снять уж креп?
- Как хотите.
- Сниму! - Он снял шляпу, сорвал креп и выбросил на дорогу. Вельчанинов
видел, что лицо его засияло самой ясной надеждой, когда он надел опять шляпу
на свою лысую голову.
"Да неужто он и в самом деле такой? - подумал он в настоящей уже злобе,
- неужто тут нет никакой штуки в том, что он меня пригласил? Неужто и в
самом деле на благородство мое рассчитывает? - продолжал он, почти
обидевшись последним предположением. - Что это, шут, дурак или "вечный муж"?
Да невозможно же, наконец!.."
XII
У ЗАХЛЕБИНИНЫХ
Захлебинины были действительно "очень порядочное семейство", как
выразился давеча Вельчанинов, а сам Захлебинин был весьма солидный чиновник
и на виду. Правда была и все то, что говорил Павел Павлович насчет их
доходов: "Живут, кажется, хорошо, а умри человек, и ничего не останется".
Старик Захлебинин прекрасно и дружески встретил Вельчанинова и из
прежнего "врага" совершенно обратился в приятеля.
- Поздравляю, так-то лучше, - заговорил он с первого слова, с приятным
и осанистым видом, - я сам на мировой настаивал, а Петр Карлович (адвокат
Вельчанинова) золотой на этот счет человек. Что ж? Тысяч шестьдесят получите
и без хлопот, без проволочек, без ссор! А на три года могло затянуться дело!
Вельчанинов тотчас был представлен и m-me Захлебининой, весьма
расплывшейся пожилой даме, с простоватым и усталым лицом. Стали выплывать и
девицы, одна за другой или парами. Но что-то очень уж много явилось девиц;
мало-помалу собралось их до десяти или до двенадцати, - Вельчанинов и
сосчитать не мог; одни входили, другие выходили. Но в числе их было много
дачных соседок-подружек. Дача Захлебининых - большой деревянный дом, в
неизвестном, но причудливом вкусе, с разновременными пристройками -
пользовалась большим садом; но в этот сад выходили еще три или четыре другие
дачи с разных сторон, так что большой сад был общий, что, естественно, и
способствовало сближению девиц с дачными соседками. Вельчанинов с первых же
слов разговора заметил, что его уже здесь ожидали и что приезд его в
качестве Павла Павловичева друга, желающего познакомиться, был чуть ли не
торжественно возвещен. Зоркий и опытный в этих делах его взгляд скоро
отличил тут даже нечто особенное: по слишком любезному приему родителей, по
некоторому особенному виду девиц и их наряду (хотя, впрочем, день был
праздничный) у него замелькало подозрение, что Павел Павлович схитрил и
очень могло быть, что внушил здесь, не говоря, разумеется, прямых слов,
нечто вроде предположения об нем как о скучающем холостяке, "хорошего
общества", с состоянием и который, очень и очень может быть, наконец, вдруг
решится "положить предел" и устроиться, - "тем более что и наследство
получил". Кажется, старшая m-lle Захлебинина, Катерина Федосеевна, именно
та, которой было двадцать четыре года и о которой Павел Павлович выразился
как о прелестной особе, была несколько настроена на этот тон. Она особенно
выдавалась перед сестрами своим костюмом и какою-то оригинальною уборкою
своих пышных волос. Сестры же и все другие девицы глядели так, как будто и
им уже было твердо известно, что Вельчанинов знакомится "для Кати" и приехал
ее "посмотреть". Их взгляды и некоторые даже словечки, промелькнувшие
невзначай в продолжение дня, подтвердили ему потом эту догадку. Катерина
Федосеевна была высокая, полная до роскоши блондинка, с чрезвычайно милым
лицом, характера, очевидно, тихого и непредприимчивого, даже сонливого.
"Странно, что такая засиделась, - невольно подумал Вельчанинов, с
удовольствием к ней приглядываясь, - пусть без приданого и скоро совсем
расплывется, но покамест на это столько любителей..." Все остальные сестры
были тоже не совсем дурны собой, а между подружками мелькало несколько
забавных и даже хорошеньких личик. Это стало его забавлять; а впрочем, он и
вошел с особенными мыслями.
Надежда Федосеевна, шестая, гимназистка и предполагаемая невеста Павла
Павловича, заставила себя подождать. Вельчанинов ждал ее с нетерпением, чему
сам дивился, и усмехался про себя. Наконец она показалась, и не без эффекта,
в сопровождении одной бойкой и вострой подружки, Марьи Никитишны, брюнетки с
смешным лицом и которой, как оказалось сейчас же, чрезвычайно боялся Павел
Павлович. Эта Марья Никитишна, девушка лет уже двадцати трех, зубоскалка и
даже умница, была гувернанткой маленьких детей в одном соседнем и знакомом
семействе и давно уже считалась как родная у Захлебининых, а девицами
ценилась ужасно. Видно было, что она особенно необходима теперь и Наде. С
первого взгляда разглядел Вельчанинов, что девицы были все против Павла
Павловича, даже и подружки, а во вторую минуту после выхода Нади он решил,
что и она его ненавидит. Заметил тоже, что Павел Павлович совершенно этого
не примечает или не хочет примечать. Бесспорно, Надя была лучше всех сестер
- маленькая брюнетка, с видом дикарки и с смелостью нигилистки; вороватый
бесенок с огненными глазками, с прелестной улыбкой, хотя часто и злой, с
удивительными губками и зубками, тоненькая, стройненькая, с зачинавшеюся
мыслью в горячем выражении лица, в то же время почти совсем еще детского.
Пятнадцать лет сказывались в каждом ее шаге, в каждом слове. Оказалось
потом, что и действительно Павел Павлович увидал ее в первый раз с
клеенчатым мешочком в руках; но теперь уже она его не носила.
Подарок браслета совершенно не удался и произвел впечатление даже
неприятное. Павел Павлович, только лишь завидел вошедшую невесту, тотчас же
подошел к ней ухмыляясь. Дарил он под предлогом "приятного удовольствия,
ощущенного им в предыдущий раз по поводу спетого Надеждой Федосеевной
приятного романса за фортепьянами..." Он сбился, не докончил и стоял как
потерянный, протягивая и втыкая в руку Надежды Федосеевны футляр с
браслетом, который та не хотела брать, и, покраснев от стыда и гнева,
отводила свои руки назад. Дерзко оборотилась она к мамаше, на лице которой
выражалось замешательство, и громко сказала:
- Я не хочу брать, maman!
- Возьми и поблагодари, - промолвил отец с покойною строгостью, но и он
был тоже недоволен. - Лишнее, лишнее! - пробормотал он назидательно Павлу
Павловичу. Надя, нечего делать, футляр взяла и, опустив глазки, присела, как
приседают маленькие девочки, то есть вдруг бултыхнулась вниз и вдруг тотчас
же привскочила, как на пружинке. Одна из сестер подошла посмотреть, и Надя
передала ей футляр, еще и не раскрытый, тем показывая, что сама и глядеть не
хочет. Браслет вынули, и он стал обходить всех из рук в руки; но все
смотрели молча, а иные так и насмешливо. Одна только мамаша промямлила, что
браслет очень мил. Павел Павлович готов был провалиться сквозь землю.
Выручил Вельчанинов.
Он вдруг громко и охотно заговорил, схватив первую попавшуюся мысль, и
не прошло еще пяти минут, как он уже овладел вниманием всех бывших в
гостиной. Он великолепно изучил искусство болтать в светском обществе, то
есть искусство казаться совершенно простодушным и показывать в то же время
вид, что и слушателей своих считает за таких же простодушных, как сам,
людей. Чрезвычайно натурально мог прикинуться он, когда надо, веселейшим и
счастливейшим человеком. Очень ловко умел тоже вставить между словами острое
и задирающее словцо, веселый намек, смешной каламбур, но совершенно как бы
невзначай, как бы и не замечая, - тогда как и острота, и каламбур, и
самый-то разговор, может быть, давным-давно уже были заготовлены и заучены и
уже не раз употреблялись. Но в настоящую минуту к его искусству
присоединилась и сама природа: он чувствовал, что настроен, что его что-то
влечет; чувствовал в себе полнейшую и победительную уверенность, что через
несколько минут все эти глаза будут обращены на него, все эти люди будут
слушать только его одного, говорить только с ним, смеяться только тому, что
он скажет. И действительно, вскоре послышался смех, мало-помалу в разговор
ввязались и другие, - а он в совершенстве овладел умением затягивать в
разговор и других, - раздавались уже по три и по четыре говорившие голоса
разом. Скучное и усталое. лицо госпожи Захлебининой озарилось почти
радостью; то же было и с Катериной Федосеевной, которая слушала и смотрела
как очарованная. Надя зорко вглядывалась в него исподлобья; заметно было,
что она против него уже предубеждена. Это еще более подожгло Вельчанинова.
"Злая" Марья Никитишна сумела-таки ввернуть в разговор одну довольно
чувствительную колкость на его счет; она выдумала и утверждала, что будто бы
Павел Павлович отрекомендовал его здесь вчера своим другом детства, и таким
образом прибавляла к его годам, ясно намекнув на это, целых семь лет лишних.
Но и злой Марье Никитишне он понравился. Павел Павлович решительно был
озадачен. Он, конечно, имел понятие о средствах, которыми обладает его друг,
и вначале даже был рад его успеху, сам подхихикивал и вмешивался в разговор;
но почему-то он мало-помалу стал впадать как бы в раздумье, даже, наконец, в
уныние, что ясно выражалось в его встревоженной физиономии.
- Ну, вы такой гость, которого и занимать не надо, - весело порешил
наконец старик Захлебинин, вставая со стула, чтобы отправиться к себе
наверх, где у него, несмотря на праздничный день, уже приготовлено было
несколько деловых бумаг для просмотру, - а ведь, представьте, я вас считал
самым мрачным ипохондриком из всех молодых людей. Вот как ошибаешься!
В зале стоял рояль; Вельчанинов спросил, кто занимается музыкой, и
вдруг обратился к Наде.
- А вы, кажется, поете?
- Кто вам сказал? - отрезала Надя.
- Павел Павлович говорил давеча.
- Неправда; я только на смех пою; у меня и голосу нет.
- Да и у меня голосу нет, а пою же.
- Так вы споете нам? Ну так и я вам спою, - сверкнула глазками Надя, -
только не теперь, а после обеда. Я терпеть не могу музыки, - прибавила она,
- надоели эти фортопьяны; у нас ведь с утра до ночи все играют и поют - одна
Катя чего стоит.
Вельчанинов тотчас привязался к слову, и оказалось, что Катерина
Федосеевна одна из всех серьезно занимается на фортепьяно. Он тотчас к ней
обратился с просьбой сыграть. Всем, видимо, стало приятно, что он обратился
к Кате, а maman так даже покраснела от удовольствия. Катерина Федосеевна
встала улыбаясь, и пошла к роялю, и вдруг, себе неожиданно, тоже вся
закраснелась, и ужасно ей вдруг стало стыдно, что вот она такая большая, и
уже двадцати четырех лет, и такая полная, а краснеет как девочка, - и все
это было написано на ее лице, когда она садилась играть. Сыграла она что-то
из Гайдна и сыграла отчетливо, хотя и без выражения; но она оробела. Когда
она кончила, Вельчанинов стал ужасно хвалить ей не ее, а Гайдна и особенно
ту маленькую вещицу, которую она сыграла, - и ей, видимо, стало так приятно,
и она так благодарно и счастливо слушала похвалы не себе, а Гайдну, что
Вельчанинов невольно посмотрел на нее и ласковее и внимательнее. "Э, да ты
славная?" - засветилось в его взгляде - и все как бы разом поняли этот
взгляд, а особенно сама Катерина Федосеевна.
- У вас славный сад, - обратился он вдруг ко всем, смотря на стеклянные
двери балкона, - знаете, пойдемте-ка все в сад!
- Пойдемте, пойдемте! - раздались радостные взвизги, точно он угадал
самое главное всеобщее желание.
В саду прогуляли до обеда. Госпожа Захлебинина, которой давно уже
хотелось пойти заснуть, тоже не удержалась и вышла погулять со всеми, но
благоразумно осталась посидеть и отдохнуть на балконе, где тотчас и
задремала. В саду взаимные отношения Вельчанинова и всех девиц стали еще
дружественнее. Он заметил, что с соседних дач присоединилось два-три очень
молодых человека; один был студент, а другой и просто гимназист. Эти тотчас
же подскочили каждый к своей девице, и видно было, что и пришли для них;
третий же "молодой человек", очень мрачный и взъерошенный двадцатилетний
мальчик, в огромных синих очках, стал торопливо и нахмуренно шептаться о
чем-то с Марьей Никитишной и Надей. Он строго осматривал Вельчанинова и,
казалось, считал себя обязанным относиться к нему с необыкновенным
презрением. Некоторые девицы предлагали поскорее начать играть. На вопрос
Вельчанинова, во что они играют, отвечали, что во все игры и в горелки, но
что вечером будут играть в пословицы, то есть все садятся и один на время
отходит; все же сидящие выбирают пословицу, например: "Тише едешь, дальше
будешь", и когда того призовут, то каждый или каждая по порядку должны
приготовить и сказать ему по одной фразе. Первый непременно говорит такую
фразу, в которой есть слово "тише", второй - такую, в которой есть слово
"едешь", и т. д. А тот должен непременно подхватить все эти словечки и по
ним угадать пословицу.
- Это должно быть очень забавно, - заметил Вельчанинов.
- Ах нет, прескучно, - ответили два-три голоса разом.
- А то мы в театр тоже играем, - заметила Надя, обращаясь к нему. - Вот
видите это толстое дерево, около которого скамьей обведено: там, за деревом,
будто бы кулисы и там актеры сидят, ну там король, королева, принцесса,
молодой человек - как кто захочет; каждый выходит, когда ему вздумается, и
говорит, что на ум придет, ну что-нибудь и выходит.
- Да это славно! - похвалил еще раз Вельчанинов.
- Ах нет, прескучно! Сначала каждый раз весело выходит, а под конец
каждый раз бестолково, потому что никто не умеет кончить; разве вот с вами
будет занимательнее. А то мы думали про вас, что вы друг Павла Павловича, а
выходит, что он просто нахвастал. Я очень рада, что вы приехали... по одному
случаю, - весьма серьезно и внушительно посмотрела она на Вельчанинова и
тотчас же отошла к Марье Никитишне.
- В пословицы вечером будут играть, - вдруг конфиденциально шепнула
Вельчанинову одна подружка, которую он до сих пор едва даже заметил и ни
слова еще с нею не выговорил, - вечером над Павлом Павловичем все станут
смеяться, так и вы тоже.
- Ах, как хорошо, что вы приехали, а то у нас все так скучно, -
дружески проговорила ему другая подружка, которую он уже и совсем до сих пор
не заметил, бог знает вдруг откуда явившаяся, рыженькая, с веснушками и с
ужасно смешно разгоревшимся от ходьбы и от жару лицом.
Беспокойство Павла Павловича возрастало все более и более. В саду под
конец Вельчанинов совершенно уже успел сойтись с Надей; она уже не
выглядывала, как давеча, исподлобья и отложила, кажется, мысль его
осматривать подробнее, а хохотала, прыгала, взвизгивала и раза два даже
схватила его за руку; она была счастлива ужасно, на Павла же Павловича
продолжала не обращать ни малейшего внимания, как бы не замечая его.
Вельчанинов убедился, что существует положительный заговор против Павла
Павловича; Надя с толпой девушек отвлекала Вельчанинова в одну сторону, а
другие подружки под разными предлогами заманивали Павла Павловича в другую;
но тот вырывался и тотчас же опрометью прибегал прямо к ним, то есть к
Вельчанинову и Наде, и вдруг вставлял свою лысую и беспокойно подслушивающую
голову между ними. Под конец он уже даже и не стеснялся; наивность его
жестов и движений была иногда удивительная. Не мог не обратить еще раз
особенного внимания Вельчанинов и на Катерину Федосеевну; ей, конечно, уже
стало ясно теперь, что он вовсе не для нее приехал, а слишком уже
заинтересовался Надей; но лицо ее было так же мило и благодушно, как давеча.
Она, казалось, уже тем одним была счастлива, что находится тоже подле них и
слушает то, что говорит новый гость; сама же, бедненькая, никак не умела
ловко вмешаться в разговор.
- А какая славная у вас сестрица Катерина Федосеевна! - сказал
Вельчанинов вдруг потихоньку Наде.
- Катя-то! Да добрее разве может быть душа, как у ней? Наш общий ангел,
я в нее влюблена, - отвечала та восторженно.
Настал наконец и обед в пять часов, и тоже очень заметно было, что обед
устроен не по-обыкновенному, а нарочно для гостя. Явилось два-три кушанья,
очевидно прибавочные к обычному столу, довольно мудреные, а одно из них так
и совсем какое-то странное, так что его и назвать никто бы не мог. Кроме
обыкновенных столовых вин, появилась тоже, очевидно, придуманная для гостя
бутылка токайского; под конец обеда для чего-то подали и шампанское. Старик
Захлебинин, выпив лишнюю рюмку, был в самом благодушном настроении и готов
был смеяться всему, что говорил Вельчанинов. Кончилось тем, что Павел
Павлович наконец не выдержал: увлекшись соревнованием, он вдруг задумал тоже
сказать какой-нибудь каламбур и сказал: на конце стола, где он сидел подле
m-me Захлебининой, послышался вдруг громкий смех обрадовавшихся девиц.
- Папаша, папаша! Павел Павлович тоже каламбур сказал, - кричали две
средние Захлебинины в один голос, - он говорит, что мы "девицы, на которых
нужно дивиться..."
- А, и он каламбурит! Ну, какой же он сказал каламбур? - степенным
голосом отозвался старик, покровительственно обращаясь к Павлу Павловичу и
заранее улыбаясь ожидаемому каламбуру.
- Да вот же он и говорит, что мы "девицы, на которых нужно дивиться".
- Д-да! Ну так что ж? - старик все еще не понимал и еще добродушнее
улыбался в ожидании.
- Ах, папаша, какой вы, не понимаете! Ну девицы и потом дивиться;
девицы похоже на дивиться, девицы, на которых нужно дивиться...
- А-а-а! - озадаченно протянул старик. - Гм! Ну, - он в другой раз
получше скажет! - и старик весело рассмеялся.
- Павел Павлович, нельзя же иметь все совершенства разом! - громко
поддразнила Марья Никитишна. - Ах, боже мой, он костью подавился! -
воскликнула она и вскочила со стула.
Поднялась даже суматоха, но Марье Никитишне только того и хотелось.
Павел Павлович только захлебнулся вином, за которое он схватился, чтобы
скрыть свой конфуз, но Марья Никитишна уверяла и клялась на все стороны, что
это "рыбья кость, что она сама видела и что от этого умирают".
- Постукать по затылку! - крикнул кто-то.
- В самом деле и самое лучшее! - громко одобрил Захлебинин, но уже
явились и охотницы: Марья Никитишна, рыженькая подружка (тоже приглашенная к
обеду) и, наконец, сама мать семейства, ужасно перепугавшаяся, - все хотели
стукать Павла Павловича по затылку. Выскочивший из-за стола Павел Павлович
отвертывался и целую минуту должен был уверять, что он только поперхнулся
вином и что кашель сейчас пройдет, - пока наконец-то догадались, что все это
- проказы Марьи Никитишны.
- Ну, однако, уж ты, забияка!.. - строго заметила m-me Захлебинина
Марье Никитишне, - но тотчас не выдержала и расхохоталась так, как с нею
редко случалось, что тоже произвело своего рода эффект. После обеда все
вышли на балкон пить кофе.
- И какие славные стоят дни! - благосклонно похвалил природу старик, с
удовольствием смотря в сад, - только бы вот дождя... Ну, а я пойду
отдохнуть. С богом, с богом, веселитесь! И ты веселись! - стукнул он,
выходя, по плечу Павла Павловича.
Когда все опять сошли в сад, Павел Павлович вдруг подбежал к
Вельчанинову и дернул его за рукав.
- На одну минутку-с, - прошептал он в нетерпении.
Они вышли в боковую, уединенную дорожку сада.
- Нет, уж здесь извините-с, нет, уж здесь я не дам-с... - яростно
захлебываясь, прошептал он, ухватив Вельчанинова за рукав.
- Что? Чего? - спрашивал Вельчанинов, сделав большие глаза. Павел
Павлович молча смотрел на него, шевелил губами и яростно улыбнулся.
- Куда же вы? Где же вы тут? Все уж готово! - послышались зовущие и
нетерпеливые голоса девиц. Вельчанинов пожал плечами и воротился к обществу.
Павел Павлович тоже бежал за ним.
- Бьюсь об заклад, что он у вас платка носового просил, - сказала Марья
Никитишна, - прошлый раз он тоже забыл.
- Вечно забудет! - подхватила средняя Захлебинина.
- Платок забыл! Павел Павлович платок забыл! Maman, Павел Павлович
опять платок носовой забыл, maman, у Павла Павловича опять насморк! -
раздавались голоса.
- Так чего же он не скажет! Какой вы, Павел Павлович, щепетильный! -
нараспев протянула m-me Захлебинина, - с насморком опасно шутить; я вам
сейчас пришлю платок. И с чего у него все насморк! - прибавила она уходя,
обрадовавшись случаю воротиться домой.
- У меня два платка-с и нет насморка-с! - прокричал ей вслед Павел
Павлович, но та, видно, не разобрала, и через минуту, когда Павел Павлович
трусил вслед за всеми и все поближе к Наде и Вельчанинову, запыхавшаяся
горничная догнала его и принесла-таки ему платок.
- Играть, играть, в пословицы играть! - кричали со всех сторон, точно и
бог знает чего ждали от "пословиц".
Выбрали место и уселись на скамейках; досталось отгадывать Марье
Никитишне; потребовали, чтоб она ушла как можно дальше и не подслушивала; в
отсутствие ее выбрали пословицу и роздали слова. Марья Никитишна воротилась
и мигом отгадала. Пословица была: "Страшен сон, да милостив бог".
За Марьей Никитишной последовал взъерошенный молодой человек в синих
очках. От него потребовали еще больше предосторожности, - чтоб он стал у
беседки и оборотился лицом совсем к забору. Мрачный молодой человек исполнял
свою должность с презрением и даже как будто ощущал некоторое нравственное
унижение. Когда его кликнули, он ничего не мог угадать, обошел всех и
выслушал, что ему говорили по два раза, долго и мрачно соображал, но ничего
не выходило. Его пристыдили. Пословица была: "За богом молитва, а за царем
служба не пропадают!"
- И пословица-то мерзость! - с негодованием проворчал уязвленный юноша,
ретируясь на свое место.
- Ах, как скучно! - послышались голоса.
Пошел Вельчанинов; его спрятали еще дальше всех; он тоже не угадал.
- Ах, как скучно! - послышалось еще больше голосов.
- Ну теперь я пойду, - сказала Надя.
- Нет, нет, теперь Павел Павлович пойдет, очередь Павлу Павловичу, -
закричали все и оживились немножко.
Павла Павловича отвели к самому забору, в угол, и поставили туда лицом,
а чтобы он не оглянулся, приставили за ним смотреть рыженькую. Павел
Павлович, уже ободрившийся и почти снова развеселившийся, намерен был свято
исполнить свой долг и стоял как пень, смотря на забор и не смея обернуться.
Рыженькая сторожила его в двадцати шагах позади, ближе к обществу, у
беседки, и о чем-то перемигивалась в волнении с девицами; видно было, что и
все чего-то ожидали с некоторым даже беспокойством; что-то приготовлялось.
Вдруг рыженькая замахала из-за беседки руками. Мигом все вскочили и
бросились бежать куда-то сломя голову.
- Бегите, бегите и вы! - шептали Вельчанинову десять голосов чуть не в
ужасе оттого, что он не бежит.
- Что такое? Что случилось? - спрашивал он, поспевая за всеми.
- Тише, не кричите! Пусть он там стоит и смотрит на забор, а мы все
убежим. Вот и Настя бежит.
Рыженькая (Настя) бежала сломя голову, точно бог знает что случилось, и
махала руками. Прибежали наконец все за пруд, совсем на другой конец сада.
Когда дошел сюда и Вельчанинов, то увидел, что Катерина Федосеевна сильно
спорила со всеми девицами и особенно с Надей и с Марьей Никитишной.
- Катя, голубчик, не сердись! - целовала ее Надя.
- Ну хорошо, я мамаше не скажу, но сама уйду, потому что это очень
нехорошо. Что он, бедный, должен там у забора почувствовать.
Она ушла - из жалости, но все остальные пребыли неумолимы и безжалостны
по-прежнему. От Вельчанинова строго потребовали, чтобы и он, когда воротится
Павел Павлович, не обращал на него внимания, как будто ничего и не
случилось. "А мы все давайте играть в горелки!" - прокричала в упоении
рыженькая.
Павел Павлович присоединился к обществу по крайней мере только через
четверть часа. Две трети этого времени он, наверное простоял у забора.
Горелки были в полном ходу и удались отлично, - все кричали и веселились.
Обезумев от ярости, Павел Павлович прямо подскочил к Вельчанинову и опять
схватил его за рукав.
- На одну минуточку-с!
- О господи, что он все с своими минуточками!
- Опять платок просит, - прокричали им вслед.
- Ну уж этот раз это вы-с; тут уж теперь вы-с, вы причиной-с!.. - Павел
Павлович даже стучал зубами, выговаривая это.
Вельчанинов прервал его и мирно посоветовал ему быть веселее, а то его
совсем задразнят: "Оттого вас и дразнят, что вы злитесь, когда всем весело".
К его удивлению, слова и совет ужасно поразили Павла Павловича; он тотчас
притих, до того даже, что воротился к обществу как виноватый и покорно
принял участие в общих играх; затем его несколько времени не беспокоили и
играли с ним, как со всеми, - и не прошло получасу, как он опять почти что
развеселился. Во всех играх он ангажировал себе в пару, когда надо было,
преимущественно изменницу рыженькую или одну из сестер Захлебининых. Но, к
еще пущему своему удивлению, Вельчанинов заметил, что Павел Павлович ни разу
почти не осмелился сам заговорить с Надей, хотя беспрерывно юлил подле или
невдалеке от нее; по крайней мере свое положение не примечаемого и
презираемого ею он принимал как бы так и должное, натуральное. Но под конец
с ним все-таки опять сыграли штучку.
Игра была "прятаться". Спрятавшийся мог, впрочем, перебегать по всему
тому месту, где позволено было ему спрятаться. Павлу Павловичу, которому
удалось схоронить себя, влезши в густой куст, вдруг вздумалось, перебегая,
вскочить в дом. Раздались крики, его увидели; он по...
