bogema

I
КАК СУЩЕСТВОВАТЬ ПРИ ПОМОЩИ ЛИТЕРАТУРЫ
ВЕРХОМ НА ПЬЕСЕ В ТИФЛИС

      Как перед истинным Богом, скажу, если кто меня спросит, чего я заслуживаю: заслуживаю я каторжных работ.
      Впрочем, это не за Тифлис, в Тифлисе я ничего плохого не сделал. Это за Владикавказ.
      Доживал я во Владикавказе последние дни, и грозный призрак голода (штамп! штамп!.. "грозный п р и з р а к"... Впрочем, плевать! Эти записки никогда не увидят света!), так я говорю - грозный призрак голода постучался в мою скромную квартиру, полученную мною по ордеру. А вслед за призраком постучал присяжный поверенный Гензулаев - светлая личность с усами, подстриженными щеточкой, и вдохновенным лицом.
      Между нами произошел разговор. Привожу его здесь стенографически.
      - Что ж это вы так приуныли? (это Гензулаев.)
      - Придется помирать с голоду в этом вашем паршивом Владикавказе...
      - Не спорю. Владикавказ - паршивый город. Вряд ли даже есть на свете город паршивее. Но как же так помирать?
      - Больше делать нечего. Я исчерпал все возможности. В подотделе искусств денег нет и жалованья платить не будут. Вступительные слова перед пьесами кончились. Фельетон в местной владикавказской газете я напечатал и получил за него 1200 рублей и обещание, что меня посадят в особый отдел, если я напечатаю еще что-нибудь похожее на этот первый фельетон.
      - За что? (Гензулаев испугался. Оно и понятно. Хотят посадить - значит, я подозрительный.)
      - За насмешки.
      - Ну-у, вздор. Просто они здесь ни черта не понимают в фельетонах. Знаете что...
      И вот что сделал Гензулаев. Он меня подстрекнул написать вместе с ним революционную пьесу из туземного быта. Оговариваю здесь Гензулаева. Он меня научил: а я по молодости и неопытности согласился. Какое отношение имеет Гензулаев к сочинению пьес? Никакого, понятное дело. Сам он мне тут же признался, что искренно ненавидит литературу, вызвав во мне взрыв симпатии к нему. Я тоже ненавижу литературу и уж, поверьте, гораздо сильнее Гензулаева. Но Гензулаев назубок знает туземный быт, если, конечно, бытом можно назвать шашлычные завтраки на фоне самых постылых гор, какие есть в мире, кинжалы неважной стали, поджарых лошадей, духаны и отвратительную, выворачивающую душу музыку.
      Так, так, стало быть, я буду сочинять, а Гензулаев подсыпать этот быт.
      - Идиоты будут те, которые эту пьесу купят.
      - Идиоты мы будем, если мы эту пьесу не продадим.
      Мы ее написали в семь с половиной дней, потратив, таким образом, на полтора дня больше, чем на сотворение мира. Несмотря на это, она вышла еще хуже, чем Мир.
      Одно могу сказать: если когда-нибудь будет конкурс на самую бессмысленную, бездарную и наглую пьесу, наша получит первую премию (хотя, впрочем... впрочем... вспоминаю сейчас некоторые пьесы 1921 - 1924 гг. и начинаю сомневаться...), ну, не первую, - вторую или третью.
      Словом: после написания этой пьесы на мне несмываемое клеймо, и единственное, на что я надеюсь, - это что пьеса истлела уже в недрах туземного подотдела искусств. Расписка, черт с ней, пусть останется. Она была на 200 000 рублей. Сто - мне. Сто - Гензулаеву. Пьеса прошла три раза (рекорд), и вызывали авторов. Гензулаев выходил и кланялся, приложив руку к ключице. И я выходил и делал гримасы, чтобы моего лица не узнали на фотографической карточке (сцену снимали при магнии). Благодаря этим гримасам в городе расплылся слух, что я гениальный, но и сумасшедший в то же время человек. Было обидно, в особенности потому, что гримасы были вовсе не нужны: снимал нас реквизированный и прикрепленный к театру фотограф, и поэтому на карточке не вышло ничего, кроме ружья, надписи: "Да здравст..." и полос тумана.
      Семь тысяч я съел в 2 дня, а на остальные 93 решил уехать из Владикавказа.
      Почему же? Почему именно в Тифлис? Убейте, теперь не понимаю. Хотя припоминаю: говорили, что:
      1) в Тифлисе открыты все магазины;
      2) - " - есть вино;
      3) - " - очень жарко и дешевы фрукты;
      4) - " - много газет и т.д... и т.д.
      Я решил ехать. И прежде всего уложился. Взял свое имущество - одеяло, немного белья и керосинку.
      В 1921 году было несколько иначе, чем в 1924 г. Именно нельзя было так ездить: снялся и поехал черт знает куда! Очевидно, те, что ведали разъездами граждан, рассуждали приблизительно таким образом:
      - Ежели каждый начнет ездить, то что же это получится?
      Нужно было поэтому получить разрешение. Я немедленно подал куда следует заявление и в графе, в которой спрашивается:
      - А зачем едешь?
      Написал с гордостью:
      - В Тифлис для постановки моей революционной пьесы.
      Во всем Владикавказе был только один человек, не знавший меня в лицо, и это именно тот бравый юноша с пистолетом на бедре, каковой юноша стоял, как пришитый, у стола, где выдавались ордера на проезд в Тифлис.
      Когда очередь дошла до моего ордера и я протянул к нему руку, юноша остановил ее на полпути и сказал голосом звонким и непреклонным:
      - Зачем едете?
      - Для постановки моей революционной пьесы.
      Тогда юноша запечатал ордер в конверт, и конверт, а с ним и меня вручил некоему человеку с винтовкой, молвив:
      - В особый отдел.
      - А зачем? - спросил я.
      На что юноша не ответил.
      Очень яркое солнце (это единственное, что есть хорошего во Владикавказе) освещало меня, пока я шел по мостовой, имея по левую руку от себя человека с винтовкой. Он решил развлечь меня разговором и сказал:
      - Сейчас через базар будем проходить, так ты не вздумай побежать. Грех выйдет,
      - Если бы вы даже упрашивали меня сделать это, я не сделаю, - ответил я совершенно искренно.
      И угостил его папиросой.
      Дружески покуривая, мы пришли в особый отдел. Я бегло, проходя через двор, припомнил все свои преступления. Оказалось - три.
      1) В 1907 г., получив 2 р. 50 коп. на покупку физики Краевича, истратил их на кинематограф;
      2) в 1913 г. женился, вопреки воле матери;
      3) в 1921 г. написал этот знаменитый фельетон.
      Пьеса? Но, позвольте, может, пьеса вовсе не криминал? А наоборот.
      Для сведения лиц, не бывавших в особом отделе: большая комната с ковром на полу, огромнейший, невероятных размеров письменный стол, восемь различных конструкций телефонных аппаратов, к ним шнурки зеленого, оранжевого и серого цвета и за столом маленький человек в военной форме, с очень симпатичным лицом.
      Густые кроны каштанов в открытых окнах. Сидящий за столом, увидав меня, хотел превратить свое лицо из симпатичного в неприветливое и несимпатичное, причем это удалось ему только наполовину.
      Он вынул из ящика стола фотографическую карточку и стал всматриваться по очереди то в меня, то в нее.
      - Э, нет. Это не я, - поспешно заявил я.
      - Усы сбрить можно, - задумчиво отозвался симпатичный,
      - Да, но вы всмотритесь, - заговорил я, - этот черный, как вакса, и ему лет 45. А я блондин, и мне 28.
      - Краска? - неуверенно сказал маленький.
      - А лысина? И кроме того, всмотритесь в нос. Умоляю вас обратить внимание на нос.
      Маленький всмотрелся в мой нос. Отчаяние овладело им.
      - Верно. Не похож.
      Произошла пауза, и солнечный зайчик родился в чернильнице.
      - Вы бухгалтер?
      - Боже меня сохрани.
      Пауза. И кроны каштанов. Лепной потолок. Амуры.
      - А зачем вы в Тифлис едете? Отвечай быстро, не задумываясь, - скороговоркой проговорил маленький.
      - Для постановки моей революционной пьесы, - скороговоркой ответил я.
      Маленький открыл рот и отшатнулся и весь вспыхнул в луче.
      - Пьесы сочиняете?
      - Да. Приходится.
      - Ишь ты. Хорошую пьесу написали?
      В тоне его было что-то, что могло тронуть любое сердце, но только не мое. Повторяю, я заслуживаю каторги. Пряча глаза, я сказал:
      - Да, хорошую.
      Да. Да. Да. Это четвертое преступление, и самое тяжкое из всех. Если б я хотел остаться чистым перед особым отделом, я должен был бы ответить так:
      - Нет. Она не хорошая пьеса. Она - дрянь. Просто мне очень хочется в Тифлис.
      Я смотрел на носки своих разорванных сапог и молчал. Очнулся я, когда маленький вручил мне папиросу и мой ордер на выезд.
      Маленький сказал тому с винтовкой:
      - Проводи литератора наружу.

      Особый отдел! Забудь об этом! Ты видишь, я признался. Я снял бремя трех лет. То, что я учинил в особом отделе, для меня хуже, чем саботаж, контрреволюция и преступление по должности.
      Но забудь!!!

II
ВЕЧНЫЕ СТРАННИКИ

      В 1924 году, говорят, из Владикавказа в Тифлис можно было проехать просто: нанять автомобиль во Владикавказе и по Военно-Грузинской дороге, где необычайно красиво. И всего 210 верст. Но в 1921 году самое слово "нанять" звучало во Владикавказе как слово иностранное.
      Нужно было ехать так: идти с одеялом и керосинкой на вокзал и там ходить по путям, всматриваясь в бесконечные составы теплушек. Вытирая пот, на седьмом пути увидал у открытой теплушки человека в ночных туфлях и в бороде веером. Он полоскал чайник и повторял слово "Баку".
      - Возьмите меня с собой, - попросил я.
      - Не возьму, - ответил бородатый.
      - Пожалуйста, для постановки революционной пьесы, - сказал я.
      - Не возьму.
      Бородач по доске с чайником влез в теплушку. Я сел на одеяло у горячей рельсы и закурил. Очень густой зной вливался в просветы между вагонами, и я напился из крана на пути. Потом опять сел и чувствовал, как пышет в лихорадке теплушка. Борода выглянула.
      - А какая пьеса? - спросила она.
      - Вот.
      Я развязал одеяло и вынул пьесу.
      - Сами написали? - недоверчиво спросил владелец теплушки.
      - Еще Гензулаев.
      - Не знаю такого.
      - Мне необходимо уехать.
      - Ежели не придут двое, тогда, может быть, возьму. Только на нары не претендовать. Вы не думайте, что если вы пьесу написали, то можете выкомаривать. Ехать-то долго, а мы сами из Политпросвета.
      - Я не буду выкомаривать, - сказал я, чувствуя дуновение надежды в расплавленном зное, - на полу могу.
      Бородатый сказал, сидя на нарах:
      - У вас провизии нету?
      - Денег немного есть.
      Бородатый подумал.
      - Вот что... Я вас на наш паек зачислю по дороге. Только вы будете участвовать в нашей дорожной газете. Вы что можете в газете писать?
      - Все что угодно, - уверил я, овладевая пайком и жуя верхнюю корку.
      - Даже фельетон? - спросил он, и по лицу его было видно, что он считает меня вруном.
      - Фельетон - моя специальность.
      Три лица появились в тени нар и одни босые ноги. Все смотрели на меня.
      - Федор! Здесь на нарах одно место есть. Степанов не придет, сукин сын, - басом сказали ноги, - я пущу товарища фельетониста.
      - Ну, пусти, - растерянно сказал Федор с бородой. - А какой фельетон вы напишете?
      - Вечные странники.
      - Как будет начинаться? - спросили нары. - Да вы полезайте к нам чай пить.
      - Очень хорошо - вечные странники, - отозвался Федор, снимая сапоги, - вы бы сразу сказали про фельетон, чем на рельсе сидеть два часа. Поступайте к нам.
      Огромный чудный вечер сменяет во Владикавказе жгучий день. Края для вечера - сизые горы. На них вечерний дым. Дно чаши - равнина. И по дну, потряхивая, пошли колеса. Вечные странники. Навеки прощай, Гензулаев. Прощай, Владикавказ!


Б-90 Булгаков М.А. Записки покойника: (Театральный роман) / Сост. В.И. Лосева. - М.: ООО "Издательство АСТ-ЛТД", Вече, 1998. - 528 стр. - (Библиотека мировой классики).
[Настоящий том сочинений Михаила Булгакова представлен произведениями, которые принято называть автобиографическими. Булгаков мечтал написать собственное жизнеописание, но замысел этот не был осуществлен. И видимо, в этом была какая-то своя логика, ибо художественное жизнеописание он творил в течении двадцати лет. Именно в автобиографических произведениях писатель наиболее ярко раскрыл свой талант художника-сатирика.]