Иван Сергеевич Тургенев. Отцы и дети
страница №2
...на просьбы приятелей, на увещания начальников, иотправился вслед за княгиней; года четыре провел он в чужих краях, то
гоняясь за нею, то с намерением теряя ее из виду; он стыдился самого себя,
он негодовал на свое малодушие... но ничто не помогало. Ее образ, этот
непонятный, почти бессмысленный, но обаятельный образ слишком глубоко
внедрился в его душу. В Бадене он как-то опять сошелся с нею по-прежнему;
казалось, никогда еще она так страстно его не любила... но через месяц все
уже было кончено: огонь вспыхнул в последний раз и угас навсегда.
Предчувствуя неизбежную разлуку, он хотел, по крайней мере, остаться ее
другом, как будто дружба с такою женщиной была возможна... Она тихонько
выехала из Бадена и с тех пор постоянно избегала Кирсанова. Он вернулся в
Россию, попытался зажить старою жизнью, но уже не мог попасть в прежнюю
колею. Как отравленный, бродил он с места на место; он еще выезжал, он
сохранил все привычки светского человека; он мог похвастаться двумя, тремя
новыми победами; но он уже не ждал ничего особенного ни от себя, ни от
других и ничего не предпринимал. Он состарился, поседел; сидеть по вечерам в
клубе, желчно скучать, равнодушно поспорить в холостом обществе стало для
него потребностию, - знак, как известно, плохой. О женитьбе он, разумеется,
и не думал. Десять лет прошло таким образом, бесцветно, бесплодно и быстро,
страшно быстро. Нигде время так не бежит, как в России; в тюрьме, говорят,
оно бежит еще скорей. Однажды, за обедом, в клубе, Павел Петрович узнал о
смерти княгини Р. Она скончалась в Париже, в состоянии близком к
помешательству. Он встал из-за стола и долго ходил по комнатам клуба,
останавливаясь как вкопанный близ карточных игроков, но не вернулся домой
раньше обыкновенного. Через несколько времени он получил пакет, адресованный
на его имя: в нем находилось данное им княгине кольцо. Она провела по
сфинксу крестообразную черту и велела ему сказать, что крест - вот разгадка.
Это случилось в начале 48-го года, в то самое время, когда Николай
Петрович, лишившись жены, приезжал в Петербург. Павел Петрович почти не
видался с братом с тех пор, как тот поселился в деревне: свадьба Николая
Петровича совпала с самыми первыми днями знакомства Павла Петровича с
княгиней. Вернувшись из-за границы, он отправился к нему с намерением
погостить у него месяца два, полюбоваться его счастием, но выжил у него одну
только неделю. Различие в положении обоих братьев было слишком велико. В
48-м году это различие уменьшилось: Николай Петрович потерял жену, Павел
Петрович потерял свои воспоминания; после смерти княгини он старался не
думать о ней. Но у Николая оставалось чувство правильно проведенной жизни,
сын вырастал на его глазах; Павел, напротив, одинокий холостяк, вступал в то
смутное, сумеречное время, время сожалений, похожих на надежды, надежд,
похожих на сожаления, когда молодость прошла, а старость еще не настала.
Это время было труднее для Павла Петровича, чем для всякого другого:
потеряв свое прошедшее, он все потерял.
- Я не зову теперь тебя в Марьино, - сказал ему однажды Николай
Петрович (он назвал свою деревню этим именем в честь жены), - ты и при
покойнице там соскучился, а теперь ты, я думаю, там с тоски пропадешь.
- Я был еще глуп и суетлив тогда, - отвечал Павел Петрович, - с тех пор
я угомонился, если не поумнел. Теперь, напротив, если ты позволишь, я готов
навсегда у тебя поселиться.
Вместо ответа Николай Петрович обнял его; но полтора года прошло после
этого разговора, прежде чем Павел Петрович решился осуществить свое
намерение. Зато, поселившись однажды в деревне, он уже не покидал ее даже и
в те три зимы, которые Николай Петрович провел в Петербурге с сыном. Он стал
читать, все больше по-английски; он вообще всю жизнь свою устроил на
английский вкус, редко видался с соседями и выезжал только на выборы, где он
большею частию помалчивал, лишь изредка дразня и пугая помещиков старого
покроя либеральными выходками и не сближаясь с представителями нового
поколения. И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за
его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то, что
он прекрасно одевался и всегда останавливался в лучшем номере лучшей
гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал с
Веллингтоном у Людовика-Филиппа; за то, что он всюду возил с собою настоящий
серебряный несессер и походную ванну; за то, что от него пахло какими-то
необыкновенными, удивительно "благородными" духами; за то, что он мастерски
играл в вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его
безукоризненную честность. Дамы находили его очаровательным меланхоликом, но
он не знался с дамами...
- Вот видишь ли, Евгений, - промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ,
- как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том, что он не раз
выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, - имение, ты, может быть,
не знаешь, у них не разделено, - но он всякому рад помочь и, между прочим,
всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает
одеколон...
- Известное дело: нервы, - перебил Базаров.
- Может быть, только у него сердце предоброе. И он далеко не глуп.
Какие он мне давал полезные советы... особенно... особенно насчет отношений
к женщинам.
- Ага! На своем молоке обжегся, на чужую воду дует. Знаем мы это!
- Ну, словом, - продолжал Аркадий, - он глубоко несчастлив, поверь мне;
презирать его - грешно.
- Да кто его презирает? - возразил Базаров. - А я все-таки скажу, что
человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и когда ему
эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен,
этакой человек - не мужчина, не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе
лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен, что он не шутя
воображает себя дельным человеком, потому что читает Галиньяшку и раз в
месяц избавит мужика от экзекуции.
- Да вспомни его воспитание, время, в которое он жил, - заметил
Аркадий.
- Воспитание? - подхватил Базаров. - Всякий человек сам себя воспитать
должен - ну хоть как я, например... А что касается до времени - отчего я от
него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня. Нет, брат, это все
распущенность, пустота! И что за таинственные отношения между мужчиной и
женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка
анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду?
Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
И оба приятеля отправились в комнату Базарова, в которой уже успел
установиться какой-то медицинско-хирургический запах, смешанный с запахом
дешевого табаку.
VIII
Павел Петрович недолго присутствовал при беседе брата с управляющим,
высоким и худым человеком с сладким чахоточным голосом и плутовскими
глазами, который на все замечания Николая Петровича отвечал: "Помилуйте-с,
известное дело-с" - и старался представить мужиков пьяницами и ворами.
Недавно заведенное на новый лад хозяйство скрипело, как немазаное колесо,
трещало, как домоделанная мебель из сырого дерева. Николай Петрович не
унывал, но частенько вздыхал и задумывался: он чувствовал, что без денег
дело не пойдет, а деньги у него почти все перевелись. Аркадий сказал правду:
Павел Петрович не раз помогал своему брату; не раз, видя, как он бился и
ломал себе голову, придумывая, как бы извернуться, Павел Петрович медленно
подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: "Mais je
puis vous donner de l'argent"* - и давал ему денег; но в этот день у него
самого ничего не было, и он предпочел удалиться. Хозяйственные дрязги
наводили на него тоску; притом ему постоянно казалось, что Николай Петрович,
несмотря на все свое рвение и трудолюбие, не так принимается за дело, как бы
следовало; хотя указать, в чем собственно ошибается Николай Петрович, он не
сумел бы. "Брат не довольно практичен, - рассуждал он сам с собою, - его
обманывают". Николай Петрович, напротив, был высокого мнения о практичности
Павла Петровича и всегда спрашивал его совета. "Я человек мягкий, слабый,
век свой провел в глуши, - говаривал он, - а ты недаром так много жил с
людьми, ты их хорошо знаешь: у тебя орлиный взгляд". Павел Петрович в ответ
на эти слова только отворачивался, но не разуверял брата.
______________
* Но я могу дать вам денег (франц.).
Оставив Николая Петровича в кабинете, он отправился по коридору,
отделявшему переднюю часть дома от задней, и, поравнявшись с низенькою
дверью, остановился в раздумье, подергал себе усы и постучался в нее.
- Кто там? Войдите, - раздался голос Фенечки.
- Это я, - проговорил Павел Петрович и отворил дверь.
Фенечка вскочила со стула, на котором она уселась с своим ребенком, и,
передав его на руки девушки, которая тотчас же вынесла его вон из комнаты,
торопливо поправила свою косынку.
- Извините, если я помешал, - начал Павел Петрович, не глядя на нее, -
мне хотелось только попросить вас... сегодня, кажется, в город посылают...
велите купить для меня зеленого чаю.
- Слушаю-с, - отвечала Фенечка, - сколько прикажете купить?
- Да полфунта довольно будет, я полагаю. А у вас здесь, я вижу,
перемена, - прибавил он, бросив вокруг быстрый взгляд, который скользнул и
по лицу Фенечки. - Занавески вот, - промолвил он, видя, что она его не
понимает.
- Да-с, занавески; Николай Петрович нам их пожаловал; да уж они давно
повешены.
- Да и я у вас давно не был. Теперь у вас здесь очень хорошо.
- По милости Николая Петровича, - шепнула Фенечка.
- Вам здесь лучше, чем в прежнем флигельке? - спросил Павел Петрович
вежливо, но без малейшей улыбки.
- Конечно, лучше-с.
- Кого теперь на ваше место поместили?
- Теперь там прачки.
- А!
Павел Петрович умолк. "Теперь уйдет", - думала Фенечка, но он не
уходил, и она стояла перед ним как вкопанная; слабо перебирая пальцами.
- Отчего вы велели вашего маленького вынести? - заговорил, наконец,
Павел Петрович. - Я люблю детей: покажите-ка мне его.
Фенечка вся покраснела от смущения и от радости. Она боялась Павла
Петровича: он почти никогда не говорил с ней.
- Дуняша, - кликнула она, - принесите Митю (Фенечка всем в доме
говорила вы). А не то погодите; надо ему платьице надеть.
Фенечка направилась к двери.
- Да все равно, - заметил Павел Петрович.
- Я сейчас, - ответила Фенечка и проворно вышла.
Павел Петрович остался один и на этот раз с особенным вниманием
оглянулся кругом. Небольшая, низенькая комнатка, в которой он находился,
была очень чиста и уютна. В ней пахло недавно выкрашенным полом, ромашкой и
мелиссой. Вдоль стен стояли стулья с задками в виде лир; они были куплены
еще покойником генералом в Польше, во время похода; в одном углу возвышалась
кроватка под кисейным пологом, рядом с кованым сундуком с круглою крышкой. В
противоположном углу горела лампадка перед большим темным образом
Николая-чудотворца; крошечное фарфоровое яичко на красной ленте висело на
груди святого, прицепленное к сиянию; на окнах банки с прошлогодним
вареньем, тщательно завязанные, сквозили зеленым светом; на бумажных их
крышках сама Фенечка написала крупными буквами: "кружовник"; Николай
Петрович любил особенно это варенье. Под потолком, на длинном шнурке, висела
клетка с короткохвостым чижом; он беспрестанно чирикал и прыгал, и клетка
беспрестанно качалась и дрожала: конопляные зерна с легким стуком падали на
пол. В простенке, над небольшим комодом, висели довольно плохие
фотографические портреты Николая Петровича в разных положениях, сделанные
заезжим художником; тут же висела фотография самой Фенечки, совершенно не
удавшаяся: какое-то безглазое лицо напряженно улыбалось в темной рамочке, -
больше ничего нельзя было разобрать; а над Фенечкой - Ермолов, в бурке,
грозно хмурился на отдаленные Кавказские горы, из-под шелкового башмачка для
булавок, падавшего ему на самый лоб.
Прошло минут пять; в соседней комнате слышался шелест и шепот. Павел
Петрович взял с комода замасленную книгу, разрозненный том Стрельцов
Масальского, перевернул несколько страниц... Дверь отворилась, и вошла
Фенечка с Митей на руках. Она надела на него красную рубашечку с галуном на
вороте, причесала его волосики и утерла лицо: он дышал тяжело, порывался
всем телом и подергивал ручонками, как это делают все здоровые дети; но
щегольская рубашечка видимо на него подействовала: выражение удовольствия
отражалось на всей его пухлой фигурке. Фенечка и свои волосы привела в
порядок, и косынку надела получше, но она могла бы остаться, как была. И в
самом деле, есть ли на свете что-нибудь пленительнее молодой красивой матери
с здоровым ребенком на руках?
- Экой бутуз, - снисходительно проговорил Павел Петрович и пощекотал
двойной подбородок Мити концом длинного ногтя на указательном пальце;
ребенок уставился на чижа и засмеялся.
- Это дядя, - промолвила Фенечка, склоняя к нему свое лицо и слегка его
встряхивая, между тем как Дуняша тихонько ставила на окно зажженную
курительную свечку, подложивши под нее грош.
- Сколько бишь ему месяцев? - спросил Павел Петрович.
- Шесть месяцев; скоро вот седьмой пойдет, одиннадцатого числа.
- Не восьмой ли, Федосья Николаевна? - не без робости вмешалась Дуняша.
- Нет, седьмой; как можно! - Ребенок опять засмеялся, уставился на
сундук и вдруг схватил свою мать всею пятерней за нос и за губы. - Баловник,
- проговорила Фенечка, не отодвигая лица от его пальцев.
- Он похож на брата, - заметил Павел Петрович.
"На кого ж ему и походить?" - подумала Фенечка.
- Да, - продолжал, как бы говоря с самим собой, Павел Петрович, -
несомненное сходство. - Он внимательно, почти печально посмотрел на Фенечку.
- Это дядя, - повторила она, уже шепотом.
- А! Павел! вот где ты! - раздался вдруг голос Николая Петровича.
Павел Петрович торопливо обернулся и нахмурился; но брат его так
радостно, с такою благодарностью глядел на него, что он не мог не ответить
ему улыбкой.
- Славный у тебя мальчуган, - промолвил он и посмотрел на часы, - а я
завернул сюда насчет чаю...
И, приняв равнодушное выражение, Павел Петрович тотчас же вышел вон из
комнаты.
- Сам собою зашел? - спросил Фенечку Николай Петрович.
- Сами-с; постучались и вошли.
- Ну, а Аркаша больше у тебя не был?
- Не был. Не перейти ли мне во флигель, Николай Петрович?
- Это зачем?
- Я думаю, не лучше ли будет на первое время.
- Н... нет, - произнес с запинкой Николай Петрович и потер себе лоб. -
Надо было прежде... Здравствуй, пузырь, - проговорил он с внезапным
оживлением и, приблизившись к ребенку, поцеловал его в щеку; потом он
нагнулся немного и приложил губы к Фенечкиной руке, белевшей, как молоко, на
красной рубашечке Мити.
- Николай Петрович! что вы это? - пролепетала она и опустила глаза,
потом тихонько подняла их... Прелестно было выражение ее глаз, когда она
глядела как бы исподлобья да посмеивалась ласково и немножко глупо.
Николай Петрович познакомился с Фенечкой следующим образом. Однажды,
года три тому назад, ему пришлось ночевать на постоялом дворе в отдаленном
уездном городе. Его приятно поразила чистота отведенной ему комнаты,
свежесть постельного белья. "Уж не немка ли здесь хозяйка?" - пришло ему на
мысль; но хозяйкой оказалась русская, женщина лет пятидесяти, опрятно
одетая, с благообразным умным лицом и степенною речью. Он разговорился с ней
за чаем; очень она ему понравилась. Николай Петрович в то время только что
переселился в новую свою усадьбу и, не желая держать при себе крепостных
людей, искал наемных; хозяйка, с своей стороны, жаловалась на малое число
проезжающих в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему в
дом в качестве экономки; она согласилась. Муж у ней давно умер, оставив ей
одну только дочь, Фенечку. Недели через две Арина Савишна (так звали новую
экономку) прибыла вместе с дочерью в Марьино и поселилась во флигельке.
Выбор Николая Петровича оказался удачным, Арина завела порядок в доме. О
Фенечке, которой тогда минул уже семнадцатый год, никто не говорил, и редкий
ее видел: она жила тихонько, скромненько, и только по воскресеньям Николай
Петрович замечал в приходской церкви, где-нибудь в сторонке, тонкий профиль
ее беленького лица. Так прошло более года.
В одно утро Арина явилась к нему в кабинет и, по обыкновению, низко
поклонившись, спросила его, не может ли он помочь ее дочке, которой искра из
печки попала в глаз. Николай Петрович, как все домоседы, занимался лечением
и даже выписал гомеопатическую аптечку. Он тотчас велел Арине привести
больную. Узнав, что барин ее зовет, Фенечка очень перетрусилась, однако
пошла за матерью. Николай Петрович подвел ее к окну и взял ее обеими руками
за голову. Рассмотрев хорошенько ее покрасневший и воспаленный глаз, он
прописал ей примочку, которую тут же сам составил, и, разорвав на части свой
платок, показал ей, как надо примачивать. Фенечка выслушала его и хотела
выйти. "Поцелуй же ручку у барина, глупенькая", - сказала ей Арина. Николай
Петрович не дал ей своей руки и, сконфузившись, сам поцеловал ее в
наклоненную голову, в пробор. Фенечкин глаз скоро выздоровел, но
впечатление, произведенное ею на Николая Петровича, прошло не скоро. Ему все
мерещилось это чистое, нежное, боязливо приподнятое лицо; он чувствовал под
ладонями рук своих эти мягкие волосы, видел эти невинные, слегка раскрытые
губы, из-за которых влажно блистали на солнце жемчужные зубки. Он начал с
большим вниманием глядеть на нее в церкви, старался заговаривать с нею.
Сначала она его дичилась и однажды, перед вечером, встретив его на узкой
тропинке, проложенной пешеходами через ржаное поле, зашла в высокую, густую
рожь, поросшую полынью и васильками, чтобы только не попасться ему на глаза.
Он увидал ее головку сквозь золотую сетку колосьев, откуда она высматривала,
как зверок, и ласково крикнул ей:
- Здравствуй, Фенечка! Я не кусаюсь.
- Здравствуйте, - прошептала она, не выходя из своей засады.
Понемногу она стала привыкать к нему, но все еще робела в его
присутствии, как вдруг ее мать Арина умерла от холеры. Куда было деваться
Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность
и степенность; но она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам
такой добрый и скромный... Остальное досказывать нечего...
- Так-таки брат к тебе и вошел? - спрашивал ее Николай Петрович. -
Постучался и вошел?
- Да-с.
- Ну, это хорошо. Дай-ка мне покачать Митю.
И Николай Петрович начал его подбрасывать почти под самый потолок, к
великому удовольствию малютки и к немалому беспокойству матери, которая при
всяком его взлете протягивала руки к обнажавшимся его ножкам.
А Павел Петрович вернулся в свой изящный кабинет, оклеенный по стенам
красивыми обоями дикого цвета, с развешанным оружием на пестром персидском
ковре, с ореховою мебелью, обитой темно-зеленым трипом, с библиотекой
renaissance* из старого черного дуба, с бронзовыми статуэтками на
великолепном письменном столе, с камином... Он бросился на диван, заложил
руки за голову и остался неподвижен, почти с отчаяньем глядя в потолок.
Захотел ли он скрыть от самых стен, что у него происходило на лице, по
другой ли какой причине, только он встал, отстегнул тяжелые занавески окон и
опять бросился на диван.
______________
* в стиле эпохи Возрождения (франц.).
IX
В тот же день и Базаров познакомился с Фенечкой. Он вместе с Аркадием
ходил по саду и толковал ему, почему иные деревца, особенно дубки, не
принялись.
- Надо серебристых тополей побольше здесь сажать, да елок, да, пожалуй,
липок, подбавивши чернозему. Вон беседка принялась хорошо, - прибавил он, -
потому что акация да сирень - ребята добрые, ухода не требуют. Ба, да тут
кто-то есть.
В беседке сидела Фенечка с Дуняшей и Митей. Базаров остановился, а
Аркадий кивнул головою Фенечке, как старый знакомый.
- Кто это? - спросил его Базаров, как только они прошли мимо. - Какая
хорошенькая!
- Да ты о ком говоришь?
- Известно о ком: одна только хорошенькая.
Аркадий, не без замешательства, объяснил ему в коротких словах, кто
была Фенечка.
- Ага! - промолвил Базаров, - у твоего отца, видно, губа не дура. А он
мне нравится, твой отец, ей-ей! Он молодец. Однако надо познакомиться, -
прибавил он и отправился назад к беседке.
- Евгений! - с испугом крикнул ему вослед Аркадий, - осторожней, ради
Бога.
- Не волнуйся, - проговорил Базаров, - народ мы тертый, в городах
живали.
Приблизясь к Фенечке, он скинул картуз.
- Позвольте представиться, - начал он с вежливым поклоном, - Аркадию
Николаевичу приятель и человек смирный.
Фенечка приподнялась со скамейки и глядела на него молча.
- Какой ребенок чудесный! - продолжал Базаров. - Не беспокойтесь, я еще
никого не сглазил. Что это у него щеки такие красные? Зубки, что ли,
прорезаются?
- Да-с, - промолвила Фенечка, - четверо зубков у него уже прорезались,
а теперь вот десны опять припухли.
- Покажите-ка... да вы не бойтесь, я доктор.
Базаров взял на руки ребенка, который, к удивлению и Фенечки и Дуняши,
не оказал никакого сопротивления и не испугался.
- Вижу, вижу... Ничего, все в порядке: зубастый будет. Если что
случится, скажите мне. А сами вы здоровы?
- Здорова, слава Богу.
- Слава Богу - лучше всего. А вы? - прибавил Базаров, обращаясь к
Дуняше.
Дуняша, девушка очень строгая в хоромах и хохотунья за воротами, только
фыркнула ему в ответ.
- Ну и прекрасно. Вот вам ваш богатырь. Фенечка приняла ребенка к себе
на руки.
- Как он у вас тихо сидел, - промолвила она вполголоса.
- У меня все дети тихо сидят, - отвечал Базаров, - я такую штуку знаю.
- Дети чувствуют, кто их любит, - заметила Дуняша.
- Это точно, - подтвердила Фенечка. - Вот и Митя, к иному ни за что на
руки не пойдет.
- А ко мне пойдет? - спросил Аркадий, который, постояв некоторое время
в отдалении, приблизился к беседке.
Он поманил к себе Митю, но Митя откинул голову назад и запищал, что
очень смутило Фенечку.
- В другой раз, когда привыкнуть успеет, - снисходительно промолвил
Аркадий, и оба приятеля удалились.
- Как бишь ее зовут? - спросил Базаров.
- Фенечкой... Федосьей, - ответил Аркадий.
- А по батюшке? Это тоже нужно знать.
- Николаевной.
- Bene*. Мне нравится в ней то, что она не слишком конфузится? Иной,
пожалуй, это-то и осудил бы в ней. Что за вздор? чего конфузиться? Она мать
- ну и права.
______________
* Хорошо (лат.).
- Она-то права, - заметил Аркадий, - но вот отец мой...
- И он прав, - перебил Базаров.
- Ну, нет, я не нахожу.
- Видно, лишний наследничек нам не по нутру?
- Как тебе не стыдно предполагать во мне такие мысли! - с жаром
подхватил Аркадий. - Я не с этой точки зрения почитаю отца неправым; я
нахожу, что он должен бы жениться на ней.
- Эге-ге! - спокойно проговорил Базаров. - Вот мы какие великодушные!
Ты придаешь еще значение браку; я этого от тебя не ожидал.
Приятели сделали несколько шагов в молчанье.
- Видел я все заведения твоего отца, - начал опять Базаров. - Скот
плохой, и лошади разбитые. Строения тоже подгуляли, и работники смотрят
отъявленными ленивцами; а управляющий либо дурак, либо плут, я еще не
разобрал хорошенько.
- Строг же ты сегодня, Евгений Васильевич.
- И добрые мужички надуют твоего отца всенепременно. Знаешь поговорку:
"Русский мужик бога слопает".
- Я начинаю соглашаться с дядей, - заметил Аркадий, - ты решительно
дурного мнения о русских.
- Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе
прескверного мнения. Важно то, что дважды два четыре, а остальное все
пустяки.
- И природа пустяки? - проговорил Аркадий, задумчиво глядя вдаль на
пестрые поля, красиво и мягко освещенные уже невысоким солнцем.
- И природа пустяки в том значении, в каком ты ее понимаешь. Природа не
храм, а мастерская, и человек в ней работник.
Медлительные звуки виолончели долетели до них из дому в это самое
мгновение. Кто-то играл с чувством, хотя и неопытною рукою "Ожидание"
Шуберта, и медом разливалась по воздуху сладостная мелодия.
- Это что? - произнес с изумлением Базаров.
- Это отец.
- Твой отец играет на виолончели?
- Да.
- Да сколько твоему отцу лет?
- Сорок четыре.
Базаров вдруг расхохотался.
- Чему же ты смеешься?
- Помилуй! в сорок четыре года человек, pater familias*, в ...м уезде -
играет на виолончели!
______________
* отец семейства (лат.).
Базаров продолжал хохотать; но Аркадий, как ни благоговел перед своим
учителем, на этот раз даже не улыбнулся.
X
Прошло около двух недель. Жизнь в Марьине текла своим порядком: Аркадий
сибаритствовал, Базаров работал. Все в доме привыкли к нему, к его небрежным
манерам, к его немногосложным и отрывочным речам. Фенечка, в особенности, до
того с ним освоилась, что однажды ночью велела разбудить его: с Митей
сделались судороги; и он пришел и, по обыкновению, полушутя, полузевая,
просидел у ней часа два и помог ребенку. Зато Павел Петрович всеми силами
души своей возненавидел Базарова: он считал его гордецом, нахалом, циником,
плебеем; он подозревал, что Базаров не уважает его, что он едва ли не
презирает его - его, Павла Кирсанова! Николай Петрович побаивался молодого
"нигилиста" и сомневался в пользе его влияния на Аркадия; но он охотно его
слушал, охотно присутствовал при его физических и химических опытах. Базаров
привез с собой микроскоп и по целым часам с ним возился. Слуги также
привязались к нему, хотя он над ними подтрунивал: они чувствовали, что он
все-таки свой брат, не барин. Дуняша охотно с ним хихикала и искоса,
значительно посматривала на него, пробегая мимо "перепелочкой"; Петр,
человек до крайности самолюбивый и глупый, вечно с напряженными морщинами на
лбу, человек, которого все достоинство состояло в том, что он глядел учтиво,
читал по складам и часто чистил щеточкой свой сюртучок, - и тот ухмылялся и
светлел, как только Базаров обращал на него внимание; дворовые мальчишки
бегали за "дохтуром", как собачонки. Один старик Прокофьич не любил его, с
угрюмым видом подавал ему за столом кушанья, называл его "живодером" и
"прощелыгой" и уверял, что он с своими бакенбардами - настоящая свинья в
кусте. Прокофьич, по-своему, был аристократ не хуже Павла Петровича.
Наступили лучшие дни в году - первые дни июня. Погода стояла
прекрасная; правда, издали грозилась опять холера, но жители ...й губернии
успели уже привыкнуть к ее посещениям. Базаров вставал очень рано и
отправлялся версты за две, за три, не гулять - он прогулок без дела терпеть
не мог, - а собирать травы, насекомых. Иногда он брал с собой Аркадия. На
возвратном пути у них обыкновенно завязывался спор, и Аркадий обыкновенно
оставался побежденным, хотя говорил больше своего товарища.
Однажды они как-то долго замешкались; Николай Петрович вышел к ним
навстречу в сад и, поравнявшись с беседкой, вдруг услышал быстрые шаги и
голоса обоих молодых людей. Они шли по ту сторону беседки и не могли его
видеть.
- Ты отца недостаточно знаешь, - говорил Аркадий.
Николай Петрович притаился.
- Твой отец добрый малый, - промолвил Базаров, - но он человек
отставной, его песенка спета.
Николай Петрович приник ухом... Аркадий ничего не отвечал.
"Отставной человек" постоял минуты две неподвижно и медленно поплелся
домой.
- Третьего дня, я смотрю, он Пушкина читает, - продолжал между тем
Базаров. - Растолкуй ему, пожалуйста, что это никуда не годится. Ведь он не
мальчик: пора бросить эту ерунду. И охота же быть романтиком в нынешнее
время! Дай ему что-нибудь дельное почитать.
- Что бы ему дать? - спросил Аркадий.
- Да, я думаю, Бюхнерово "Stoff und Kraft"* на первый случай.
______________
* "Материя и сила" (нем.).
- Я сам так думаю, - заметил одобрительно Аркадий. - "Stoff und Kraft"
написано популярным языком...
- Вот как мы с тобой, - говорил в тот же день после обеда Николай
Петрович своему брату, сидя у него в кабинете, - в отставные люди попали,
песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь,
одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а
выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не
можем.
- Да почему он ушел вперед? И чем он от нас так уж очень отличается? -
с нетерпением воскликнул Павел Петрович. - Это все ему в голову синьор этот
вбил, нигилист этот. Ненавижу я этого лекаришку; по-моему, он просто
шарлатан; я уверен, что со всеми своими лягушками он и в физике недалеко
ушел.
- Нет, брат, ты этого не говори: Базаров умен и знающ.
- И самолюбие какое противное, - перебил опять Павел Петрович.
- Да, - заметил Николай Петрович, - он самолюбив. Но без этого, видно,
нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не
отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей
губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с
современными требованиями, - а они говорят, что песенка моя спета. Да что,
брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.
- Это почему?
- А вот почему. Сегодня я сижу да читаю Пушкина... помнится, "Цыгане"
мне попались... Вдруг Аркадий подходит ко мне и молча, с этаким ласковым
сожалением на лице, тихонько, как у ребенка, отнял у меня книгу и положил
передо мной другую, немецкую... улыбнулся, и ушел, и Пушкина унес.
- Вот как! Какую же он книгу тебе дал?
- Вот эту.
И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру
Бюхнера, девятого издания. Павел Петрович повертел ее в руках.
- Гм! - промычал он. - Аркадий Николаевич заботится о твоем воспитании.
Что ж, ты пробовал читать?
- Пробовал.
- Ну и что же?
- Либо я глуп, либо это все - вздор. Должно быть, я глуп.
- Да ты по-немецки не забыл? - спросил Павел Петрович.
- Я по-немецки понимаю.
Павел Петрович опять повертел книгу в руках и исподлобья взглянул на
брата. Оба помолчали.
- Да, кстати, - начал Николай Петрович, видимо желая переменить
разговор. - Я получил письмо от Колязина.
- От Матвея Ильича?
- От него. Он приехал в *** ревизовать губернию. Он теперь в тузы вышел
и пишет мне, что желает, по-родственному, повидаться с нами и приглашает нас
с тобой и с Аркадием в город.
- Ты поедешь? - спросил Павел Петрович.
- Нет; а ты?
- И я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть.
Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него
губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный
советник! Если б я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь
был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
- Да, брат; видно, пора гроб заказывать и ручки складывать крестом на
груди, - заметил со вздохом Николай Петрович.
- Ну, я так скоро не сдамся, - пробормотал его брат. - У нас еще будет
схватка с этим лекарем, я это предчувствую.
Схватка произошла в тот же день за вечерним чаем. Павел Петрович сошел
в гостиную уже готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только
предлога, чтобы накинуться на врага; но предлог долго не представлялся.
Базаров вообще говорил мало в присутствии "старичков Кирсановых" (так он
называл обоих братьев), а в тот вечер он чувствовал себя не в духе и молча
выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович весь горел нетерпением; его желания
сбылись наконец.
Речь зашла об одном из соседних помещиков. "Дрянь, аристократишко", -
равнодушно заметил Базаров, который встречался с ним в Петербурге.
- Позвольте вас спросить, - начал Павел Петрович, и губы его задрожали,
- по вашим понятиям слова: "дрянь" и "аристократ" одно и то же означают?
- Я сказал: "аристократишко", - проговорил Базаров, лениво отхлебывая
глоток чаю.
- Точно так-с: но я полагаю, что вы такого же мнения об аристократах,
как и об аристократишках. Я считаю долгом объявить вам, что я этого мнения
не разделяю. Смею сказать, меня все знают за человека либерального и
любящего прогресс; но именно потому я уважаю аристократов - настоящих.
Вспомните, милостивый государь (при этих словах Базаров поднял глаза на
Павла Петровича), вспомните, милостивый государь, - повторил он с
ожесточением, - английских аристократов. Они не уступают йоты от прав своих,
и потому они уважают права других; они требуют исполнения обязанностей в
отношении к ним, и потому они сами исполняют свои обязанности. Аристократия
дала свободу Англии и поддерживает ее.
- Слыхали мы эту песню много раз, - возразил Базаров, - но что вы
хотите этим доказать?
- Я эфтим хочу доказать, милостивый государь (Павел Петрович, когда
сердился, с намерением говорил: "эфтим" и "эфто", хотя очень хорошо знал,
что подобных слов грамматика не допускает. В этой причуде сказывался остаток
преданий Александровского времени. Тогдашние тузы, в редких случаях, когда
говорили на родном языке, употребляли одни - эфто, другие - эхто: мы, мол,
коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется
пренебрегать школьными правилами), я эфтим хочу доказать, что без чувства
собственного достоинства, без уважения к самому себе, - а в аристократе эти
чувства развиты, - нет никакого прочного основания общественному... bien
public*, общественному зданию. Личность, милостивый государь, - вот главное:
человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней все
строится. Я очень хорошо знаю, например, что вы изволите находить смешными
мои привычки, мой туалет, мою опрятность наконец, но это все проистекает из
чувства самоуважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга. Я живу в деревне,
в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе человека.
______________
* общественному благу (франц.).
- Позвольте, Павел Петрович, - промолвил Базаров, - вы вот уважаете
себя и сидите сложа руки; какая ж от этого польза для bien public? Вы бы не
уважали себя и то же бы делали.
Павел Петрович побледнел.
- Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе не приходится объяснять вам
теперь, почему я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться. Я хочу только
сказать, что аристократизм - принсип, а без принсипов жить в наше время
могут одни безнравственные или пустые люди. Я говорил это Аркадию на другой
день его приезда и повторяю теперь вам. Не так ли, Николай?
Николай Петрович кивнул головой.
- Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, - говорил между тем
Базаров, - подумаешь, сколько иностранных... и бесполезных слов! Русскому
человеку они даром не нужны.
- Что же ему нужно, по-вашему? Послушать вас, так мы находимся вне
человечества, вне его законов. Помилуйте - логика истории требует...
- Да на что нам эта логика? Мы и без нее обходимся.
- Как так?
- Да так же. Вы, я надеюсь, не нуждаетесь в логике для того, чтобы
положить себе кусок хлеба в рот, когда вы голодны. Куда нам до этих
отвлеченностей!
Павел Петрович взмахнул руками.
- Я вас не понимаю после этого. Вы оскорбляете русский народ. Я не
понимаю, как можно не признавать принсипов, правил! В силу чего же вы
действуете?
- Я уже говорил вам, дядюшка, что мы не признаем авторитетов, -
вмешался Аркадий.
- Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным, - промолвил
Базаров. - В теперешнее время полезнее всего отрицание - мы отрицаем.
- Все?
- Все.
- Как? не только искусство, поэзию... но и... страшно вымолвить...
- Все, - с невыразимым спокойствием повторил Базаров.
Павел Петрович уставился на него. Он этого не ожидал, а Аркадий даже
покраснел от удовольствия.
- Однако позвольте, - заговорил Николай Петрович. - Вы все отрицаете,
или, выражаясь точнее, вы все разрушаете... Да ведь надобно же и строить.
- Это уже не наше дело... Сперва нужно место расчистить.
- Современное состояние народа этого требует, - с важностью прибавил
Аркадий, - мы должны исполнять эти требования, мы не имеем права предаваться
удовлетворению личного эгоизма.
Эта последняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; от нее веяло
философией, то есть романтизмом, ибо Базаров и философию называл
романтизмом; но он не почел за нужное опровергать своего молодого ученика.
- Нет, нет! - воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, - я не
хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы
представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой,
каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он - патриархальный, он не
может жить без веры...
- Я не стану против этого спорить, - перебил Базаров, - я даже готов
согласиться, что в этом вы правы.
- А если я прав...
- И все-таки это ничего не доказывает.
- Именно ничего не доказывает, - повторил Аркадий с уверенностию
опытного шахматного игрока, который предвидел опасный, по-видимому, ход
противника и потому нисколько не смутился.
- Как ничего не доказывает? - пробормотал изумленный Павел Петрович. -
Стало быть, вы идете против своего народа?
- А хоть бы и так? - воскликнул Базаров. - Народ полагает, что когда
гром гремит, это Илья-пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне
соглашаться с ним? Да притом - он русский, а разве я сам не русский.
- Нет, вы не русский после всего, что вы сейчас сказали! Я вас за
русского признать не могу.
- Мой дед землю пахал, - с надменною гордостию отвечал Базаров. -
Спросите любого из ваших же мужиков, в ком из нас - в вас или во мне - он
скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.
- А вы говорите с ним и презираете его в то же время.
- Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а
кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым
народным духом, во имя которого вы так ратуете?
- Как же! Очень нужны нигилисты!
- Нужны ли они или нет - не нам решать. Ведь и вы считаете себя не
бесполезным.
- Господа, господа, пожалуйста, без личностей! - воскликнул Николай
Петрович и приподнялся.
Павел Петрович улыбнулся и, положив руку на плечо брату, заставил его
снова сесть.
- Не беспокойся, - промолвил он. - Я не позабудусь именно вследствие
того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин...
господин доктор. Позвольте, - продолжал он, обращаясь снова к Базарову, -
вы, может быть, думаете, что ваше учение новость? Напрасно вы это
воображаете. Материализм, который вы проповедуете, был уже не раз в ходу и
всегда оказывался несостоятельным...
- Опять иностранное слово! - перебил Базаров. Он начинал злиться, и
лицо его приняло какой-то медный и грубый цвет. - Во-первых, мы ничего не
проповедуем; это не в наших привычках...
- Что же вы делаете?
- А вот что мы делаем. Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что
чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни
правильного суда...
- Ну да, да, вы обличители, - так, кажется, это называется. Со многими
из ваших обличений и я соглашаюсь, но...
- А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах
не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали,
что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не
годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве,
бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о
чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит,
когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что
оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой
хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад
самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
- Так, - перебил Павел Петрович, - так: вы во всем этом убедились и
решились сами ни за что серьезно не приниматься.
- И решились ни за что не приниматься, - угрюмо повторил Базаров.
Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился
перед этим барином.
- А только ругаться?
- И ругаться.
- И это называется нигилизмом?
- И это называется нигилизмом, - повторил опять Базаров, на этот раз с
особенною дерзостью.
Павел Петрович слегка прищурился.
- Так вот как! - промолвил он странно спокойным голосом. - Нигилизм
всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за что же вы
других-то, хоть бы тех же обличителей, честите? Не так же ли вы болтаете,
как и все?
- Чем другим, а этим грехом не грешны, - произнес сквозь зубы Базаров.
- Так что ж? вы действуете, что ли? Собираетесь действовать?
Базаров ничего не отвечал. Павел Петрович так и дрогнул, но тотчас же
овладел собою.
- Гм!.. Действовать, ломать... - продолжал он. - Но как же это ломать,
не зная даже почему?
- Мы ломаем, потому что мы сила, - заметил Аркадий.
Павел Петрович посмотрел на своего племянника и усмехнулся.
- Да, сила - так и не дает отчета, - проговорил Аркадий и выпрямился.
- Несчастный! - возопил Павел Петрович; он решительно не был в
состоянии крепиться долее, - хоть бы ты подумал, что в России ты
поддерживаешь твоею пошлою сентенцией! Нет, это может ангела из терпения
вывести! Сила! И в диком калмыке, и в монголе есть сила - да на что нам она?
Нам дорога цивилизация, да-с, да-с, милостивый государь, нам дороги ее
плоды. И не говорите мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип
barbouilleur, тапер, которому дают пять копеек за вечер, и те полезнее вас,
потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы! Вы
воображаете себя передовыми людьми, а вам только в калмыцкой кибитке сидеть!
Сила! Да вспомните, наконец, господа сильные, что вас всего четыре человека
с половиною, а тех - миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои
священнейшие верования, которые раздавят вас!
- Коли раздавят, туда и дорога, - промолвил Базаров. - Только бабушка
еще надвое сказала. Нас не так мало, как вы полагаете.
- Как? Вы не шутя думаете сладить, сладить с целым народом?
- От копеечной свечи, вы знаете, Москва сгорела, - ответил Базаров.
- Так, так. Сперва гордость почти сатанинская, потом глумление. Вот,
вот чем увлекается молодежь, вот чему покоряются неопытные сердца мальчишек!
Вот, поглядите, один из них рядом с вами сидит, ведь он чуть не молится на
вас, полюбуйтесь. (Аркадий отворотился и нахмурился.) И эта зараза уже
далеко распространилась. Мне сказывали, что в Риме наши художники в Ватикан
ни ногой. Рафаэля считают чуть не дураком, потому что это, мол, авторитет; а
сами бессильны и бесплодны до гадости, а у самих фантазия дальше "Девушки у
фонтана" не хватает, хоть ты что! И написана-то девушка прескверно.
По-вашему, они молодцы, не правда ли?
- По-моему, - возразил Базаров. - Рафаэль гроша медного не стоит, да и
они не лучше его.
- Браво! браво! Слушай, Аркадий... вот как должны современные молодые
люди выражаться! И как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям
приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле
трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! - и дело в шляпе.
Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто были болваны, а
теперь они вдруг стали нигилисты.
- Вот и изменило вам хваленое чувство собственного достоинства, -
флегматически заметил Базаров, между тем как Аркадий весь вспыхнул и
засверкал глазами. - Спор наш зашел слишком далеко... Кажется, лучше его
прекратить. А я тогда буду готов согласиться с вами, - прибавил он, вставая,
- когда вы представите мне хоть одно постановление в современном нашем быту,
в семейном или общественном, которое бы не вызывало полного и беспощадного
отрицания.
- Я вам миллионы таких постановлений представлю, - воскликнул Павел
Петрович, - миллионы! Да вот хоть община, например.
Холодная усмешка скривила губы Базарова.
- Ну, насчет общины, - промолвил он, - поговорите лучше с вашим
братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле, что такое община, круговая
порука, трезвость и тому подобные штучки.
- Семья наконец, семья, так, как она существует у наших крестьян! -
закричал Павел Петрович.
- И этот вопрос, я полагаю, лучше для вас же самих не разбирать в
подробности. Вы, чай, слыхали о снохачах? Послушайте меня, Павел Петрович,
дайте себе денька два сроку, сразу вы едва ли что-нибудь найдете. Переберите
все наши сословия да подумайте хорошенько над каждым, а мы пока с Аркадием
будем...
- Надо всем глумиться, - подхватил Павел Петрович.
- Нет, лягушек резать. Пойдем, Аркадий; до свидания, господа.
Оба приятеля вышли. Братья остались наедине и сперва только
посматривали друг на друга.
- Вот, - начал наконец Павел Петрович, - вот вам нынешняя молодежь! Вот
они - наши наследники!
- Наследники, - повторил с унылым вздохом Николай Петрович. Он в
течение всего спора сидел как на угольях и только украдкой болезненно
взглядывал на Аркадия. - Знаешь, что я вспомнил, брат? Однажды я с
покойницей матушкой поссорился: она кричала, не хотела меня слушать... Я
наконец сказал ей, что вы, мол, меня понять не можете; мы, мол, принадлежим
к двум различным поколениям. Она ужасно обиделась, а я подумал: что делать?
Пилюля горька - а проглотить ее нужно. Вот теперь настала наша очередь, и
наши наследники могут сказать нам: вы мол, не нашего поколения, глотайте
пилюлю.
- Ты уже чересчур благодушен и скромен, - возразил Павел Петрович, - я,
напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя
выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilh, и не имеем той
дерзкой самонадеянности... И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь
иного: какого вина вы хотите, красного или белого? "Я имею привычку
предпочитать красное!" - отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто
вся вселенная глядит на него в это мгновение...
- Вам больше чаю не угодно? - промолвила Фенечка, просунув голову в
дверь: она не решалась войти в гостиную, пока в ней раздавались голоса
споривших.
- Нет, ты можешь велеть самовар принять, - отвечал Николай Петрович и
поднялся к ней навстречу. Павел Петрович отрывисто сказал ему: bon soir*, и
ушел к себе в кабинет.
______________
* добрый вечер (франц.).
XI
Полчаса спустя Николай Петрович отправился в сад, в свою любимую
беседку. На него нашли грустные думы. Впервые он ясно сознал свое
разъединение с сыном; он предчувствовал, что с каждым днем оно будет
становиться все больше и больше. Стало быть, напрасно он, бывало, зимою в
Петербурге по целым дням просиживал над новейшими сочинениями; напрасно
прислушивался к разговорам молодых людей; напрасно радовался, когда ему
удавалось вставить и свое слово в их кипучие речи. "Брат говорит, что мы
правы, - думал он, - и, отложив всякое самолюбие в сторону, мне самому
кажется, что они дальше от истины, нежели мы, а в то же время я чувствую,
что за ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами...
Молодость? Нет: не одна только молодость. Не в том ли состоит это
преимущество, что в них меньше следов барства, чем в нас?"
Николай Петрович потупил голову и провел рукой по лицу.
"Но отвергать поэзию? - подумал он опять, - не сочувствовать
художеству, природе?.."
И он посмотрел кругом, как бы желая понять, как можно не сочувствовать
природе. Уже вечерело; солнце скрылось за небольшую осиновую рощу, лежавшую
в полверсте от сада: тень от нее без конца тянулась через неподвижные поля.
Мужичок ехал рысцой на белой лошадке по темной узкой дорожке вдоль самой
рощи; он весь был ясно виден, весь, до заплаты на плече, даром что ехал в
тени; приятно-отчетливо мелькали ноги лошадки. Солнечные лучи с своей
стороны забирались в рощу и, пробиваясь сквозь чащу, обливали стволы осин
таким теплым светом, что они становились похожи на стволы сосен, а листва их
почти синела и над нею поднималось бледно-голубое небо, чуть обрумяненное
зарей. Ласточки летали высоко; ветер совсем замер; запоздалые пчелы лениво и
сонливо жужжали в цветах сирени; мошки толклись столбом над одинокою, далеко
протянутою веткою. "Как хорошо, Боже мой!" - подумал Николай Петрович, и
любимые стихи пришли было ему на уста; он вспомнил Аркадия, Stoff und Kraft
- и умолк, но продолжал сидеть, продолжал предаваться горестной и отрадной
игре одиноких дум. Он любил помечтать; деревенская жизнь развила в нем эту
способность. Давно ли он так же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике,
а с тех пор уже произошла перемена, уже определились, тогда еще неясные,
отношения... и как! Представилась ему опять покойница жена, но не такою,
какою он ее знал в течение многих лет, не домовитою, доброю хозяйкою, а
молодою девушкой с тонким станом, невинно-пытливым взглядом и туго
закрученною косой над детскою шейкой. Вспомнил он, как он увидал ее в первый
раз. Он был тогда еще студентом. Он встретил ее на лестнице квартиры, в
которой он жил, и, нечаянно толкнув ее, обернулся, хотел извиниться и только
мог пробормотать: "Pardon, monsieur"*, - а она наклонила голову, усмехнулась
и вдруг как будто испугалась и побежала, а на повороте лестницы быстро
взглянула на него, приняла серьезный вид и покраснела. А потом первые робкие
посещения, полуслова, полуулыбки, и недоумение, и грусть, и порывы, и,
наконец, эта зад...
