Иван Сергеевич Тургенев. Вешние воды
страница №5
...художества? Картины? или больше -музыку?
- Я люблю искусство... Я все прекрасное люблю.
- И музыку?
- И музыку тоже
- А я ее совсем не люблю. Нравятся мне одни русские песни - то в
деревне, и то весной - с пляской, знаете...Красные кумачи,поднизи, на выгоне
молоденькая травка, дымком попахивает...чудесно!Но не обо мне речь. Говорите
же, рассказывайте.
Марья Николаевна сама шла, а сама то и дело взглядывала на Санина. Она
была высокого роста - ее лицо приходилось почти в уровень с его лицом.
Он принялся рассказывать - сначала неохотно,неумело, а потом
разговорился разболтался даже. Марья Николаевна очень умно слушала; да к
тому же она сама казалась до того откровенной,что невольно и других вызывала
на откровенность. Она обладала тем великим даром "обиходности" - Lе tеrriblе
don dе lа familiaritе, о котором упоминает кардинал Ретц. Санин говорил о
своих путешествиях,о житье в Петербурге о своей молодости...Будь Марья
Николаевна светской дамой,с утонченными манерами-он никогда бы так не
распустился;но она сама называла себя добрым малым, не терпящим никаких
церемоний; она именно так отрекомендовала себя Санину. И в то же время этот
"добрый малый" шел рядом с ним кошачьей походкой, слегка прислоняясь к нему,
и заглядывал
/v 159
ему в лицо; и шел он в образе молодого женского существа, от которого
так и веяло тем разбирающим и томящим, тихим и жгучим соблазном, каким
способны донимать нашего брата - грешного, слабого мужчину, одни - и то
некоторые и то не чистые, а с надлежащей помесью - славянские натуры!
Прогулка Санина с Марьей Николаевной, беседа Санина с Марьей
Николаевной продолжалась час с лишком. И ни разу они не останавливались -
все шли да шли по бесконечным аллеям парка,то поднимаясь в гору и на ходу
любуясь видом, то спускаясь в долину и укрываясь в непроницаемую тень - и
все рука с рукой. Временами Санину даже досадно становилось: он с Джеммой, с
своей милой Джеммой никогда так долго не гулял... а тут эта барыня завладела
им - и баста!
- Не устали ли вы? - спрашивал он ее не однажды.
- Я никогда не устаю,- отвечала она.
Изредка им попадались гуляющие; почти все ей кланялись - иные
почтительно, другие даже подобострастно. Одному из них, весьма красивому,
щегольски одетому брюнету она крикнула издали, с самым лучшим парижским
акцентом: "Соmte, vous savez, il ne faut pas venir me voir- ni aujourd'hui,
ni demain". Тот снял молча шляпу и отвесил низкий поклон.
- Кто это? - спросил Санин, по дурной привычке "любопытствовать",
свойственной всем русским.
- Это? Один французик - их здесь много вертится... За мной ухаживает -
тоже. Однако пора кофе пить. Пойдемте домой; вы, чай, успели проголодаться.
Мой благоверный, должно быть, теперь глаза продрал.
"Благоверный! Глаза продрал!!" - повторил про себя Санин... "И говорит
так отлично по-французски... Что за чудачка!"
Марья Николаевна не ошиблась. Когда она вместе с Саниным вернулась в
гостиницу - "благоверный", или "пышка" сидел уже, с неизменной феской на
голове, перед накрытым столом.
- А я тебя прождался! - воскликнул он, скорчив кислую мину.- Хотел уже
кофе без тебя пить.
- Ничего, ничего,- весело возразила Марья Николаевна.- Ты сердился ?
Это тебе здорово: а то ты совсем застынешь. Я вот гостя привела . Звони
скорее!Давайте пить кофе, кофе - самый лучший кофе - в саксонских чашках, на
белоснежной скатерти! Она скинула шляпу, перчатки - и захлопала в ладоши.
Полозов глянул на нее исподлобья.
- Что это вы сегодня так расскакались, Марья Николаевна? - проговорил
он вполголоса.
- А не ваше дело, Ипполит Сидорыч! Звони! Дмитрий Павлович, садитесь -
и пейте кофе во второй раз! Ах, как весело приказывать! Другого удовольствия
на свете нет.
- Когда слушаются,- проворчал опять супруг.
- Именно, когда слушаются! Оттого-то мне и весело. Особенно с тобою .
Не правда ли, пышна? А вот и кофе. На громадном подносе, с которым появился
кельнер, находилась также и театральная афишка. Марья Николаевна тотчас
ухватилась за нее.
- Драма! - произнесла она с негодованием,- немецкая драма. Все равно:
лучше, чем немецкая комедия. Велите мне взять ложу - бенуар - или нет...
лучше Fremden-Loge,- обратилась она к кельнеру.- Слышите ли: непременно
Fremden-Loge!
- Но если Fremden-Loge уже взята его превосходительством, директором
города (seine Excellenz),- осмелился доложить кельнер.
/v 160
- Дайте его превосходительству десять талеров,- а чтоб ложа у меня
была! Слышите!
Кельнер покорно и печально наклонил голову.
- Дмитрий Павлович, вы поедете со мной в театр? немецкие актеры ужасны,
но вы поедете... Да? Да! Какой вы любезный! Пышка, а ты не пойдешь?
- Как прикажешь,- проговорил Полозов в чашку, которую поднес ко рту.
- Знаешь что: останься. Ты в театре все спишь - да и по-немецки ты
понимаешь плохо. Ты лучше вот что сделай: напиши ответ управляющему -
помнишь, насчет нашей мельницы... насчет крестьянского помолу. Скажи ему,
что я не хочу, не хочу и не хочу! Вот тебе и занятие на целый вечер.
- Слушаю,- ответил Полозов.
- Ну, вот и прекрасно. Ты у меня умница. А теперь, господа, благо мы
заговорили об управляющем, будемте толковать о главном нашем деле . Вот как
только кельнер уберет со стола, вы нам все расскажете, Дмитрий Павлович, о
своем имении - как, что, за какую цену продаете, сколько хотите задатку
вперед,- словом, все! ("Наконец-то,- подумал Санин,- слава богу!") Вы уж мне
кое-что сообщили, сад свой, помнится, чудесно описали, да "пышки" при этом
не было... Пусть он послушает - все что-нибудь пробуркнет! Мне очень приятно
думать, что я могу помочь вам жениться, да я же обещала вам, что после
завтрака займусь вами; а я всегда держу свои обещания; не правда ли, Ипполит
Сидорыч?
Полозов потер себе лицо ладонью.
- Что правда, то правда, вы никого не обманываете.
- Никогда! И никогда никого не обману. Ну, Дмитрий Павлович, излагайте
дело, как мы выражаемся в сенате.
ХХХVII
Санин принялся "излагать дело", то есть опять, во второй раз, описывать
свое имение, но уже не касаясь красот природы и от времени до времени
ссылаясь на Полозова, для подтверждения приводимых "фактов и цифр". Но
Полозов только хмыкал и головой покачивал - одобрительно ли или
неодобрительно - этого, кажется, сам черт бы не разобрал. Впрочем, Марья
Николаевна и не нуждалась в его участии. Она выказывала такие коммерческие и
административные способности, что оставалось только изумляться! Вся
подноготная хозяйства была ей отлично известна; она обо всем аккуратно
расспрашивала, во все входила; каждое ее слово попадало в цель, ставило
точку прямо на I.Санин не ожидал подобного экзамена: он не приготовился. И
продолжался этот экзамен целых полтора часа. Санин испытывал все ощущения
подсудимого, сидящего на узенькой скамеечке перед строгим и проницательным
судьею. "Да это допрос!" - тоскливо шептал он про себя. Марья Николаевна все
время посмеивалась, словно шутила, но от этого Санину не было легче; а когда
в течение "допроса" оказалось, что он не совсем ясно понимал значение слов:
"передел" и "запашка" - так его даже пот прошиб.
- Ну, хорошо!- решила наконец Марья Николаевна.- Ваше имение я теперь
знаю... не хуже вас. Какую же цену вы положите за душу? (В то время цены
имениям, как известно, определялись по душам.)
- Да... я полагаю... меньше пятисот рублей взять нельзя, - с трудом
проговорил Санин. (О, Панталеоне, Панталеоне, где ты? Вот бы когда тебе
пришлось снова воскликнуть: Вarbari!)
Марья Николаевна взвела глаза к небу, как бы соображая.
- Что же? - промолвила она наконец.- Эта цена мне кажется безобидной .
Но я выговорила себе два дня сроку - и вы должны подождать до завтра. Я
полагаю, что мы сойдемся, и тогда вы скажете, сколько
/v 161
вам потребуется задатку. А теперь basta cosi - подхватила она, заметив,
что Санин хотел что-то возразить.- Довольно мы занимались презренным
металлом... a demain les affaires! Знаете что: я теперь отпускаю вас (она
глянула на эмалевые часики, заткнутые у ней за поясом)... до трех часов...
Надо ж дать вам отдохнуть. Ступайте поиграйте в рулетку.
- Я никогда в азартные игры не играю,- заметил Санин.
- В самом деле? Да вы совершенство. Впрочем, и я не играю. Глупо
бросать деньги на ветер - наверняка. Но подите в игорную залу, посмотрите на
физиономии. Попадаются презабавные. Старуха есть там одна, с фероньеркой и с
усами - чудо! Наш князь там один - тоже хорош. Фигура величественная, нос
как у орла, а поставит талер - и крестится украдкой под жилеткой. Читайте
журналы, гуляйте,- словом, делайте что хотите... А в три часа я вас
ожидаю... de pied ferme . Надо будет пораньше пообедать. Театр у этих
смешных немцев начинается в половине седьмого.- Она протянула руку.- Sans
rancune , n,est-ce pas?
- Помилуйте, Марья Николаевна, за что я буду на вас досадовать?
- А за то, что я вас мучила. Погодите, я вас еще не так,- прибавила
она, прищурив глаза, и все ее ямочки разом выступили на заалевшихся щеках.-
До свидания!
Санин поклонился и вышел. Веселый смех раздался вслед за ним - и в
зеркале, мимо которого он проходил в это мгновенье, отразилась следующая
сцена: Марья Николаевна надвинула своему супругу его феску на глаза, а он
бессильно барахтался обеими руками.
ХХХVIII
О, как глубоко и радостно вздохнулось Санину, как только он очутился у
себя в комнате! Точно: Марья Николаевна правду сказала - ему следовало
отдохнуть, отдохнуть от всех этих новых знакомств, столкновений,разговоров,
от этого чада, который забрался ему в голову, в душу - от этого негаданного,
непрошеного сближения с женщиной, столь чуждой ему! И когда же все это
совершается? Чуть не на другой день после того, как он узнал, что Джемма его
любит, как он стал ее женихом! Да ведь это святотатство! Тысячу раз просил
он мысленно прощенья у своей чистой, непорочной голубицы, хотя он собственно
ни в чем обвинить себя не мог; тысячу раз целовал данный ею крестик. Не имей
он надежды скоро и благополучно окончить дело, за которым приехал в
Висбаден, опрометью бросился бы он оттуда назад - в милый Франкфурт, в тот
дорогой, теперь уже родственный ему дом, к ней, к возлюбленным ее ногам...
Но делать нечего! Надо испить фиал до дна, надо одеться, идти обедать - а
оттуда в театр... Хоть бы завтра она его поскорей отпустила!
Еще одно его смущало, его сердило: он с любовью, с умилением, с
благодарным восторгом думал о Джемме, о жизни с нею вдвоем, о счастии,
которое его ожидало в будущем,- и между тем эта странная женщина, эта
госпожа Полозова неотступно носилась... нет! не носилась - торчала... так
именно, с особым злорадством выразился Санин - торчала перед его глазами,- и
не мог он отделаться от ее образа, не мог не слышать ее голоса, не
вспоминать ее речей, не мог не ощущать даже того особенного запаха, тонкого,
свежего и пронзительного, как запах желтых лилий, которым веяло от ее одежд.
Эта барыня явно дурачит его, и так и сяк к нему подъезжает... Зачем это? что
ей надо? Неужели же это одна прихоть избалованной, богатой и едва ли не
безнравственной женщины ? И этот муж?! Что это за существо? Какие его
отношения к ней? . И к чему лезут эти вопросы в голову ему, Санину, которому
собственно
/v 162
нет никакого дела ни до г-на Полозова, ни до его супруги? Почему не
может он прогнать этот неотвязный образ даже тогда, когда обращается всей
душою к другому, светлому и ясному, как божий день? Как смеют сквозь те,
почти божественные черты - сквозить эти? И они не только сквозят - они
ухмыляются дерзостно. Эти серые хищные глаза, эти ямочки на щеках, эти
змеевидные косы - да неужели же это все словно прилипло к нему, и он
стряхнуть, отбросить прочь все это не в силах, не может?
Вздор! вздор! Завтра же это все исчезнет без следа... Но отпустит ли
она его завтра?
Да... Все эти вопросы он себе ставил, а стало время пододвигаться к
трем часам - и надел он черный фрак да, погулявши немного но парку,
отправился к Полозовым.
Он застал у них в гостиной секретаря посольства из немцев,
длинного-длинного, белокурого, с лошадиным профилем и пробором сзади (тогда
это было еще внове) и... о чудо! кого еще? Фон Донгофа, того самого офицера,
с которым дрался несколько дней тому назад! Он никак не ожидал встретить его
именно тут - и невольно смутился, однако раскланялся с ним.
- Вы знакомы? - спросила Марья Николаевна, от которой не ускользнуло
смущение Санина.
- Да... я имел уже честь,- промолвил Донгоф и, наклонившись слегка в
сторону Марьи Николаевны, прибавил вполголоса, с улыбкой:- Тот самый... Ваш
соотечественник... русский...
- Не может быть!- воскликнула она также вполголоса, погрозила ему
пальцем и тотчас же стала прощаться - и с ним и с длинным секретарем
который, по всем признакам, был смертельно в нее влюблен, ибо даже рот
раскрывал всякий раз, когда на нее взглядывал. Донгоф удалился немедленно, с
любезной покорностью, как друг дома, который с полуслова понимает, чего от
него требуют: секретарь заартачился было, но Дарья Николаевна выпроводила
его без всяких церемоний.
- Ступайте к вашей владетельной особе,- сказала она ему (тогда в
Висбадене проживала некая принчипесса ди Монако, изумительно смахивавшая на
плохуло лоретку), что вам сидеть у такой плебейки, как я.
- Помилуйте, сударыня,- уверял злополучный секретарь,- привсе
принчипессы в мире...
Но Марья Николаевна была безжалостна - и секретарь ушел вместе со своим
пробором.
Марья Николаевна в тот день принарядилась очень к своему "авантажу как
говаривали наши бабушки. На ней было шелковое розовое платье глясэ, с
рукавами а 1а Еоntanges, и по крупному бриллианту в каждом ухе. Глаза ее
блистали не хуже тех бриллиантов: она казалась в духе и в ударе.
Она усадила Санина возле себя и начала говорить ему о Париже, куда
собиралась ехать через несколько дней, о том, что немцы ей надоели что они
глупы, когда умничают, и некстати умны, когда глупят; да вдруг как
говорится, в упор - а brule pourpoint - спросила его, правда ли, что он вот
с этим самым офицером, который сейчас тут сидел, на днях дрался из-за одной
дамы?
- Вам это почему известно? - пробормотал изумленный Санин.
- Слухом земля полнится, Дмитрий Павлович; но, впрочем, я знаю что вы
были правы, тысячу раз правы - и вели себя как рыцарь. Скажите - эта дама
была ваша невеста?
Санин слегка наморщил брови...
- Ну, не буду, не буду,- поспешно проговорила Марья Николаевна. Вам это
неприятно, простите меня, не буду, не сердитесь! - Полозов
/v 163
появился из соседней комнаты с листом газеты в руках.- Что ты? или обед
готов?
- Обед сейчас подают, а ты посмотри-ка, что я в "Северной пчеле"
вычитал... Князь Громобой умер.
Марья Николаевна подняла голову.
- А! царство ему небесное! Он мне каждый год,- обратилась она к
Санину,- в феврале, ко дню моего рождения, все комнаты убирал камелиями . Но
для этого еще не стоит жить в Петербурге зимой. Что, ему, пожалуй, за
семьдесят лет было? - спросила она мужа.
- Было. Похороны его в газете описывают. Весь двор присутствовал. Вот и
стихи князя Коврижкина по этому случаю.
- Ну и чудесно.
- Хочешь, прочту? Князь его называет мужем совета.
- Нет, не хочу. Какой он был муж совета! Он просто был муж Татьяны
Юрьевны. Пойдемте обедать. Живой живое думает. ДмитрийПавлович, вашу руку.
Обед был, по-вчерашнему, удивительный и прошел весьма оживленно. Марья
Николаевна умела рассказывать... редкий дар в женщине, да еще в русской! Она
не стеснялась в выражениях; особенно доставалось от нее соотечественницам.
Санину не раз пришлось расхохотаться от иного бойкого и меткого словца. Пуще
всего Марья Николаевна не терпела ханжества, фразы и лжи... Она находила ее
почти повсюду. Она словно щеголяла и хвасталась той низменной средою, в
которой началась ее жизнь; сообщала довольно странные анекдоты о своих
родных из времени своего детства; называла себя работницей, не хуже Натальи
Кирилловны Нарышкиной . Санину стало очевидным, что она испытала на своем
веку гораздо больше, чем многое множество ее сверстниц.
А Полозов кушал обдуманно, пил внимательно и только изредка вскидывал
то на жену, то на Санина свои белесоватые, с виду слепые, в сущности очень
зрячие глаза.
- Какой ты у меня умница!- воскликнула Марья Николаевна, обратившись к
нему,- как ты все мои комиссии во Франкфурте исполнил!
Поцеловала бы я тебя в лобик, да ты у меня за этим не гоняешься.
- Не гоняюсь,- отвечал Морозов и взрезал ананас серебряным ножом.
Марья Николаевна посмотрела на него и постучала пальцами по столу.
- Так идет ваше пари? - промолвила она значительно.
- Идет.
- Ладно. Ты проиграешь.
Полозов выставил подбородок вперед.
- Ну, на этот раз, как ты на себя ни надейся, Марья Николаевна, а я
полагаю, что проиграешь-то ты.
- О чем пари? Можно узнать? - спросил Санин.
- Нет... нельзя теперь,- ответила Марья Николаевна - и засмеялась.
Пробило семь часов. Кельнер доложил, что карета готова. Полозов
проводил жену и тотчас же поплелся назад к своему креслу.
- Смотри же! Не забудь письма к управляющему! - крякнула ему Марья
Николаевна из передней.
- Напишу, не беспокойся. Я человек аккуратный.
ХХХIХ
В 1840 году театр в Висбадене был и по наружности плох, а труппа его,
по фразистой и мизерной посредственности, по старательной и пошлой рутине,
ни на волос не возвышалась над тем уровнем, который до сих пор
/v 164
можно считать нормальным для всех германских театров и совершенство
которого в последнее время представляла труппа в Карлсруэ, под "знаменитым"
управлением г-на Девриента. Позади ложи, взятой для "ее светлости г-жи фон
Полозов" (бог ведает, как умудрился кельнер ее достать - не подкупил же он
штадт-директора в самом деле!) - позади этой ложи находилась небольшая
комнатка, обставленная диванчиками; прежде чем войти в нее, Марья Николаевна
попросила Санина поднять ширмочки, отделявшие ложу от театра.
- Я не хочу, чтобы меня видели,- сказала она,- а то ведь сейчас
полезут.
Она и его посадила возле себя, спиною к зале, так, чтобы ложа казалась
пустою.
Оркестр проиграл увертюру из "Свадьбы Фигаро"... Занавес поднялся:
пьеса началась.
То было одно из многочисленных доморощенных произведений, в которых
начитанные, но бездарные авторы отборным, но мертвенным языком, прилежно, но
неуклюже проводили какую-нибудь "глубокую" или "животрепещущую" идею,
представляли так называемый трагический конфликт и наводили скуку...
азиатскую, как бывает азиатская холера. Марья Николаевна терпеливо выслушала
половину акта, но когда первый любовник, узнав об измене своей возлюбленной
(одет он был в коричневый сюртук с "бушами" и плисовым воротником, полосатый
жилет с перламутровыми пуговицами, зеленые панталоны со штрипками из
лакированной кожи и белые замшевые перчатки), когда этот любовник, уперев
оба кулака в грудь и оттопырив локти вперед, под острым углом, завыл уже
прямо по-собачьи - Марья Николаевна не выдержала.
- Последний французский актер в последнем провинциальном городишке
естественнее и лучше играет, чем первая немецкая знаменитость,- с
негодованием воскликнула она и пересела в заднюю комнатку.- Подите
сюда,-сказала она Санину, постукивая рукою возле себя по дивану.- Будемте
болтать.
Санин повиновался.
Марья Николаевна глянула на него.
- А вы, я вижу, шелковый! Вашей жене будет с вами легко. Этот шут,-
продолжала она, указывая концом веера на завывавшего актера (он исполнял
роль домашнего учителя),- напомнил мне мою молодость: я тоже была влюблена в
учителя. Это была моя первая... нет, моя вторая пассия. В первый раз я
влюбилась в служку Донского монастыря. Мне было двенадцать лет. Я видала его
только по воскресеньям. Он носил бархатный подрясник, душился оделаваном,
пробираясь в толпе с кадилом, говорил дамам по-французски: "пардон, экскюзе"
- и никогда не поднимал глаз, а ресницы у него были вот какие! - Марья
Николаевна отделила ногтем большого пальца целую половину своего мизинца и
показала Санину .- Учителя моего звали -monsieur Gaston! Надо вам сказать,
что он был ужасно ученый и престрогий человек, из швейцарцев - и с таким
энергическим лицом! Бакенбарды черные, как смоль, греческий профиль - и губы
как из железа вылитые. Я его боялась! Я во всей моей жизни только одного
этого человека и боялась. Он был гувернером моего брата, который потом
умер... утонул. Одна цыганка и мне предсказала насильственную смерть, но это
вздор. Я этому не верю. Представьте вы себе Ипполита Сидорыча с кинжалом?!.
- Можно умереть и не от кинжала,- заметил Санин.
- Все это вздор! Вы суеверны? Я - нисколько. А чему быть, того не
миновать. Monsieur Gaston жил у нас в доме, над моей головой. Бывало, я
проснусь ночью и слышу его шаги - он очень поздно ложился - и сердце
замирает от благоговения... или от другого чувства. Мой отец сам едва
разумел грамоте, но воспитание нам дал хорошее.Знаете ли, что я по-латыни
понимаю?
/v 165
- Вы? по-латыни?
— Да - я. Меня monsieur Gaston выучил. Я с ним "Энеиду" прочла.
Скучная вещь, но есть места хорошие. Помните, когда Дидона с Энеем в лесу...
- Да, да, помню,- торопливо промолвил Санин. Сам он давным-давно всю
свою латынь забыл и об "Энеиде" понятие имел слабое.
Марья Николаевна глянула на него, по своей привычке, несколько вбок и
из-под низу.
- Вы не думайте, однако, что я очень учена. Ах, боже мой, нет - я не
учена, и никаких талантов у меня нет. Писать едва умею... право; читать
громко не могу; ни на фортепьяно, ни рисовать, ни шить - ничего! Вот я какая
- вся тут!
Она расставила руки.
- Я вам все это рассказываю,- продолжала она,- во-первых, для того,
чтобы не слушать этих дураков (она указала на сцену, где в это мгновение
вместо актера подвывала актриса, тоже выставив локти вперед), а во-вторых,
для того, что я перед вами в долгу: вы вчера мне про себя рассказывали.
- Вам угодно было спросить меня,- заметил Санин.
Марья Николаевна внезапно повернулась к нему.
- А вам не угодно знать, что собственно я за женщина? Впрочем, я не
удивляюсь,- прибавила она, снова прислонясь к подушкам дивана.- Человек
собирается жениться, да еще по любви, да после дуэли... Где ему помышлять о
чем-нибудь другом?
Марья Николаевна задумалась и начала кусать ручку веера своими
крупными, но ровными и, как молоко, белыми зубами.
А Санину казалось, что ему в голову опять стал подниматься тот чад, от
которого он не мог отделаться вот уже второй день.
Разговор между им и Марьей Николаевной происходил вполголоса, почти
шепотом - и это еще более его раздражало и волновало его...
Когда же это все кончится?
Слабые люди никогда сами не кончают - все ждут конца.
На сцене кто-то чихал; чиханье это было введено автором в свою пьесу,
как "комический момент" или "элемент"; другого комического элемента в ней
уже, конечно, не было; и зрители удовлетворялись этим моментом, смеялись.
Этот смех также раздражал Санина.
Были минуты, когда он решительно не знал: что он - злится или радуется,
скучает или веселится? О, если б Джемма его видела!
- Право, это странно,- заговорила вдруг Марья Николаевна.- Человек
объявляет вам, и таким спокойным голосом: "Я, мол, намерен жениться"; а
никто вам не скажет спокойно: "Я намерен в воду броситься". И между тем -
какая разница? Странно, право.
Досада взяла Санина.
- Разница большая, Марья Николаевна! Иному броситься в воду вовсе не
страшно: он плавать умеет; а сверх того... что касается до странности
браков... уж коли на то пошло...
Он вдруг умолк и прикусил язык.
Марья Николаевна ударила себя веером по ладони.
- Договаривайте, Дмитрий Павлович, договаривайте - я знаю, что вы
хотели сказать. "Уж коли на то пошло, милостивая государыня, Марья
Николаевна Полозова,- хотели вы сказать,- страннее вашего брака ничего
нельзя себе представить... ведь я вашего супруга знаю хорошо, с детства !"
Вот что вы хотели сказать, вы, умеющий плавать!
/v 166
- Позвольте,- начал было Санин...
- Разве это не правда? Разве не правда? - настойчиво произнесла Марья
Николаевна.- Ну, посмотрите мне в лицо и скажите, что я неправду сказала!
Санин не знал, куда деть свои глаза.
- Ну, извольте: правда, коли вы уж этого непременно требуете,-
проговорил он наконец.
Марья Николаевна покачала головою.
- Так... так.- Ну - и спрашивали вы себя, вы, умеющий плавать, какая
может быть причина такого странного... поступка со стороны женщины, которая
не бедна... и не глупа... и не дурна? Вас это не интересует, может быть: но
все равно. Я вам скажу причину не теперь, а вот как только кончится антракт.
Я все беспокоюсь, как бы кто-нибудь не зашел.
Не успела Марья Николаевна выговорить это последнее слово, как наружная
дверь действительно растворилась наполовину - и в ложу всунулась голова
красная, маслянисто-потная, еще молодая, но уже беззубая, с плоскими
длинными волосами, отвислым носом, огромными ушами, как у летучей мыши, с
золотыми очками на любопытных и тупых глазенках, и с pince-nez на очках.
Голова осмотрелась, увидела Марью Николаевну, дрянно осклабилась,
закивала... Жилистая шея вытянулась вслед за нею...
Марья Николаевна замахала на нее платком.
- Меня дома нет! Iсh bin nicht zu Hause,Herr P...!Ich bin nicht zu
Hause...Кшшш, кшшшш!
Голова изумилась, принужденно засмеялась, проговорила, словно
всхлипывая, в подражание Листу, у ног которого когда-то пресмыкались: "Sehr
gut! sehr gut!" - и исчезла.
" - Это что за субъект? - спросил Санин.
- Это? Критик висбаденский. "Литтерат" или лонлакей, как угодно. Он
нанят здешним откупщиком и потому обязан все хвалить и всем восторгаться , а
сам весь налит гаденькой желчью, которую даже выпускать не смеет. Я боюсь:
он сплетник ужасный; сейчас побежит рассказывать,что я в театре. Ну, все
равно.
Оркестр проиграл вальс, занавес взвился опять... Поднялось опять на
сцене кривлянье да хныканье.
- Ну-с,- начала Марья Николаевна, снова опускаясь на диван,- так как вы
попались и должны сидеть со мною, вместо того чтобы наслаждаться близостью
вашей невесты... не вращайте глазами и не гневайтесь - я вас понимаю и уже
обещала вам, что отпущу вас на все четыре стороны, - а теперь слушайте мою
исповедь. Хотите знать, что я больше всего люблю?
- Свободу,- подсказал Санин.
Марья Николаевна положила руку на его руку.
- Да, Дмитрий Павлович,- промолвила она, и голос ее прозвучал чем-то
особенным, какой-то несомненной искренностью и важностью,- свободу, больше
всего и прежде всего. И не думайте, чтоб я этим хвасталась - в этом нет
ничего похвального,- только оно так, и всегда было и будет так для меня, до
самой смерти моей. Я в детстве, должно быть, уж очень много насмотрелась
рабства и натерпелась от него. Ну, и monsieur Gaston, мой учитель, глаза мне
открыл. Теперь вы, может быть, понимаете, почему я вышла за Ипполнта
Сидорыча; с ним я свободна, совершенно свободна, как воздух, как ветер... И
это я знала перед свадьбой, я знала, что с ним я буду вольный казак!
Марья Николаевна помолчала и бросила веер в сторону.
- Скажу вам еще одно: я не прочь размышлять... оно весело, да и на то
ум нам дан: но о последствиях того, что я сама делаю, я никогда не
размышляю, и когда придется, не жалею себя - ни на эстолько: не стоит.
/v 167
У меня есть поговорка: "Сеlа nе tirе раs а соnsеquеnсе!" - не знаю, как
это сказать по-русски. Да и точно: что tirе а соnsеqиеnсе? Ведь от меня
отчета не потребуют здесь, на сей земле; а там (она подняла палец кверху) -
ну, там пусть распоряжаются, как знают. Когда меня будут там судить, то я не
я буду! Вы слушаете меня? Вам не скучно?
Санин сидел наклонившись. Он поднял голову.
- Мне вовсе не скучно, Марья Николаевна, и слушаю я вас с любопытством
. Только я... признаюсь... я спрашиваю себя, зачем вы это все говорите мне?
Марья Николаевна слегка подвинулась на диване.
- Вы себя спрашиваете... Вы такой недогадливый? Или такой скромный?
Санин поднял голову еще выше.
- Я вам все это говорю,- продолжала Марья Николаевна спокойным тоном,
который, однако, не совсем соответствовал выражению ее лица,- потому что вы
мне очень нравитесь: да, не удивляйтесь, я не шучу: потому, что после
встречи с вами мне было бы неприятно думать, что вы сохраните обо мне
воспоминание нехорошее... или даже не нехорошее, это мне все равно, а
неверное. Оттого я и залучила вас сюда, и остаюсь с вами наедине, и говорю с
вами так откровенно... Да, да, откровенно . Я не лгу. И заметьте, Дмитрий
Павлович, я знаю, что вы влюблены в другую, что вы собираетесь жениться на
ней... Отдайте же справедливость моему бескорыстию! А впрочем, вот вам
случай сказать в свою очередь: "Сеla ne tire pas a consequence!"
Она засмеялась, но смех ее внезапно оборвался - и она осталась
неподвижной, как будто ее собственные слова ее самое поразили, а в глазах
ее, в обычное время столь веселых и смелых, мелькнуло что-то похожее на
робость, похожее даже на грусть.
"Змея! ах, она змея! - думал между тем Санин,- но какая красивая змея!"
- Дайте мне мою лорнетку,- проговорила вдруг Марья Николаевна.- Мне
хочется посмотреть:неужели эта jеune premiere в самом деле так дурна собою?
Право, можно подумать, что ее определило правительство с нравственной целью,
чтобы молодые люди не слишком увлекались.
Санин подал ей лорнетку, а она, принимая ее от него, быстро, но чуть
слышно, охватила обеими руками его руку.
- Не извольте серьезничать,- шепнула она с улыбкой.- Знаете что: на
меня цепей наложить нельзя, но ведь и я не накладываю цепей. Я люблю свободу
и не признаю обязанностей - не для себя одной. А теперь посторонитесь
немножко и давайте послушаемте пьесу.
Марья Николаевна навела лорнетку на сцену - и Санин принялся глядеть
туда же, сидя с нею рядом, в полутьме ложи, и вдыхая, невольно вдыхая
теплоту и благовоние ее роскошного тела и столь же невольно переворачивая в
голове своей все, что она ему сказала в течение вечера - особенно в течение
последннх минут.
ХL
Пьеса длилась еще час с лишком, но Марья Николаевна и Санин скоро
перестали смотреть на сцену. У них снова завязался разговор, и пробирался
он, разговор этот, по той же дорожке, как и прежде; только на этот раз Санин
меньше молчал. Внутренно он и на себя сердился и на Марью Николаевну; он
старался доказать ей всю неосновательность ее "теории", как будто ее
занимали теории! он стал с ней спорить, чему она втайне очень порадовалась:
коли спорит, значит уступает или уступит. На прикормку пошел, подается,
дичиться перестал! Она возражала, смеялась, соглашалась, задумывалась,
нападала... а между тем его лицо и ее лицо сближались, его глаза уже не
отворачивались от ее глаз... Эти глаза словно блуждали, словно кружили по
его чертам, и он улыбался
/v 168
ей в ответ - учтиво, но улыбался. Ей на руку было уже и то, что он
пускался в -отвлеченности, рассуждал о честности взаимных отношений, о
долге, о святости любви и брака... Известное дело: эти отвлеченности очень и
очень годятся как начало... как исходная точка...
Люди, хорошо знавшие Марью Николаевну, уверяли, что когда во всем ее
сильном и крепком существе внезапно проступало нечто нежное и скромное,
что-то почти девически стыдливое - хотя, подумаешь, откуда оно бралось?..-
тогда... да, тогда дело принимало оборот опасный.
Оно, по-видимому, принимало этот оборот и для Санина... Презрение он бы
почувствовал к себе, если б ему удалось хотя на миг сосредоточиться; но он
не успевал ни сосредоточиться, ни презирать себя.
А она не теряла времени. И все это происходило оттого, что он был очень
недурен собою! Поневоле придется сказать: "Как знать, где найдешь, где
потеряешь?"
Пьеса кончилась. Марья Николаевна попросила Санина накинуть на нее шаль
и не шевелилась, пока он окутывал мягкой тканью ее поистине царственные
плечи. Потом она взяла его под руку, вышла в коридор - и чуть не вскрикнула:
у самой двери ложи, как некое привидение, торчал Донгоф; а из-за его спины
выглядывала паскудная фигура висбаденского критика. Маслянистое лицо
"литтерата" так и сияло злорадством.
- Не прикажете ли, сударыня, я вам отыщу вашу карету? - обратился к
Марье Николаевне молодой офицер с трепетом худо сдержанного бешенства в
голосе.
- Нет, благодарствуйте,- ответила она,- мой лакей ее найдет.-
Останьтесь! - прибавила она повелительным шепотом - и быстро удалилась,
увлекая за собою Санина.
- Ступайте к черту! Что вы ко мне пристали? - гаркнул вдруг Донгоф на
литтерата. Надо было ему на ком-нибудь сорвать свое сердце!
- Sеhr gut! sehr gut! - пробормотал литтерат и стушевался.
Лакей Марьи Николаевны, ожидавший ее в сенях, в мгновение ока отыскал
ее карету - она проворно села в нее, за нею вскочил Санин. Дверцы
захлопнулись - и Марья Николаевна разразилась смехом.
- Чему вы смеетесь? - полюбопытствовал Санин.
- Ах, извините меня, пожалуйста... но мне пришло в голову, что если
Донгоф с вами опять будет стреляться... из-за меня... Не чудеса ли это?
- А вы с ним очень коротко знакомы? - спросил Санин.
- С ним? С этим мальчиком? Он у меня на побегушках. Вы не беспокойтесь!
- Да я и не беспокоюсь вовсе.
Марья Николаевна вздохнула.
- Ах, я знаю, что вы не беспокоитесь. Но слушайте - знаете что: вы
такой милый, вы не должны отказать мне в одной последней просьбе. Не
забудьте: через три дня я уезжаю в Париж, а вы возвращаетесь во Франкфурт...
Когда мы встретимся!
- Какая это просьба?
- Вы верхом, конечно, умеете ездить?
- Умею.
- Ну вот что. Завтра поутру я вас возьму с собою - и мы поедем вместе
за город. У нас будут отличные лошади. Потом мы вернемся, дело покончим - и
аминь! Не удивляйтесь, не говорите мне, что это каприз, что я сумасшедшая -
все это может быть,- но скажите только: я согласен!
Марья Николаевна обернула к нему свое лицо. В карете было темно, но
глаза ее сверкнули в самой этой темноте.
- Извольте, я согласен,- промолвил Санин со вздохом.
- Ах! Вы вздохнули! - передразнила его Марья Николаевна.- Вот что
значит: взялся за гуж - не говори, что не дюж. Но нет, нет... Вы - прелесть,
вы хороший - а обещание я свое сдержу. Вот вам моя рука, без перчатки,
правая, деловая. Возьмите ее и верьте ее пожатию.
/v 169
Что я за женщина, я не знаю; но человек я честный - и дела иметь со
мною можно.
Санин, сам хорошенько не отдавая себе отчета в том, что делает, поднес
эту руку к своим губам. Марья Николаевна тихонько ее приняла и вдруг умолкла
- и молчала, пока карета не остановилась.
Она стала выходить... Что это? показалось ли Санину или он точно
почувствовал на щеке своей какое-то быстрое и жгучее прикосновение?
"До завтра!" - шепнула Марья Николаевна ему на лестнице, вся освещенная
четырьмя свечами канделябра, ухваченного при ее появлении золотообрезным
привратником. Она держала глаза опущенными.- "До завтра!"
Вернувшись к себе в комнату, Санин нашел на столе письмо от Джеммы . Он
мгновенно... испугался - и тотчас же обрадовался, чтобы поскорей
замаскировать перед самим собою свой испуг. Оно состояло из нескольких
строк. Она радовалась благополучному "началу дела", советовала ему быть
терпеливым и прибавляла, что все в доме здоровы и заранее радуются его
возвращению. Санин нашел это письмо довольно сухим - однако взял перо,
бумагу... и все бросил. "Что писать?! Завтра cам вернусь... пора, пора!"
Он немедленно лег в постель и постарался как можно скорее заснуть .
Оставшись на ногах и бодрствуя, он наверное стал бы думать о Джемме - а ему
было почему-то... стыдно думать о ней. Совесть шевелилась в нем. Но он
успокоивал себя тем, что завтра все будет навсегда кончено и он навсегда
расстанется с этой взбалмошной барыней - и забудет всю эту чепуху!..
Слабые люди, говоря с самими собою, охотно употребляют энергические
выражения.
Еt puis...cela ne tire pas a consequence!
ХLI
Вот что думал Санин, ложась спать; но что он подумал на следующий день,
когда Марья Николаевна нетерпеливо постучала коралловой ручкой хлыстика в
его дверь, когда он увидел ее на пороге своей комнаты - с шлейфом
темно-синей амазонки на руке, с маленькой мужской шляпой на крупно
заплетенных кудрях, с откинутым на плечо вуалем, с вызывающей улыбкой на
губах, в глазах, на всем лице,- что он подумал тогда - об этом молчит
история.
- Ну? готовы? - прозвучал веселый голос.
Санин застегнул сюртук и молча взял шляпу. Марья Николаевна бросила на
него светлый взгляд, кивнула головою и быстро побежала вниз по лестнице. И
он побежал вслед за нею.
Лошади стояли уже на улице перед крыльцом. Их было три: золоисто -рыжая
чистокровная кобыла с сухой, оскалистой мордой, черными глазами навыкате, с
оленьими ногами, немного поджарая, но красивая и горячая как огонь - для
Марьи Николаевны; могучий, широкий, неcколько тяжелый конь, вороной, без
отмет - для Санина; третья лошадь назначалась груму. Марья Николаевна ловко
вскочила на свою кобылу... Та затопала ногами и завертелась, отделяя хвост и
поджимая круп, но Марья Николаевна (отличная наездница!) удержала ее на
месте: нужно было проститься с Полозовым, который, в неизменной своей фесе и
в шлафроке нараспашку, появился на балконе и махал оттуда батистовым
платочком, нисколько, впрочем, не улыбаясь, а скорее хмурясь . Взобрался и
Санин на своего коня; Марья Николаевна отсалютовала г-ну Полозову хлыстиком,
потом ударила им свою лошадь по выгнутой и плоской шее: та взвилась на дыбы,
прыгнула вперед и пошла щепотким, укрощенным шагом, вздрагивая всеми
жилками, собираясь на мундштуке, кусая воздух и порывисто фыркая. Санин ехал
сзади и глядел /v 170
на Марью Николаевну: самоуверенно, ловко и стройно покачивался ее
тонкий и гибкий стан, тесно и вольно охваченный корсетом. Она обернула
голову назад и подозвала его одними глазами. Он поравнялся с нею.
- Ну, вот видите, как хорошо,- сказала она.- Я вам говорю напоследях,
перед разлукой: вы прелесть - и раскаиваться не будете.
Выговорив эти последние слова, она несколько раз повела головою сверху
вниз, как бы желая подтвердить их и дать ему почувствовать их значение.
Она казалась до того счастливой, что Санин просто удивлялся; у нее на
лице появилось даже то степенное выражение, какое бывает у детей, когда они
очень... очень довольны.
Шагом доехали они до недалекой заставы, а там пустились крупной рысью
по шоссе. Погода была славная, прямо летняя; ветер струился им навстречу и
приятно шумел и свистал в их ушах. Им было хорошо: сознание молодой,
здоровой жизни, свободного, стремительного движения вперед охватывало их
обоих; оно росло с каждым мигом.
Марья Николаевна осадила свою лошадь и опять поехала шагом; Санин
последовал ее примеру.
- Вот,- начала она с глубоким, блаженным вздохом,- вот для этого только
и стоит жить. Удалось тебе сделать, чего тебе хотелось, что казалось
невозможным,- ну и пользуйся, душа, по самый край!- Она провела рукой себе
по горлу поперек.- И каким добрым человек тогда себя чувствует! Вот теперь
я... какая добрая! Кажется, весь свет бы обняла. То есть нет, не весь
свет!.. Вот этого я бы не обняла.- Она указала хлыстиком на пробиравшегося
сторонкой нищенски одетого старика.- Но осчастливить его я готова. Нате,
возьмите,- крикнула она громко по-немецки и бросила к его ногам кошелек.
Увесистый мешочек (тогда еще портмоне в помину не было) стукнул о дорогу.
Прохожий изумился, остановился, а Марья Николаевна захохотала и пустила
лошадь вскачь.
- Вам так весело верхом ездить? - спросил Санин, догнав ее.
Марья Николаевна опять разом осадила свою лошадь: она иначе ее не
останавливала.
- Я хотела только уехать от благодарности. Кто меня благодарит -
удовольствие мое портит. Ведь я не для него это сделала, а для себя. Как же
он смеет меня благодарить? Я не расслышала, о чем вы меня спрашивали.
- Я спрашивал... я хотел знать, отчего вы сегодня так веселы?
- Знаете что,- промолвила Марья Николаевна: она либо опять не
расслышала Санина, либо не почла за нужное отвечать на его вопрос .- Мне
ужасно надоел этот грум, который торчит за нами и который, должно быть,
только и думает о том, когда, мол, господа домой поедут? Как бы от него
отделаться? - Она проворно достала из кармана записную книжечку.- Послать
его с письмом в город? Нет... не годится . А! вот как! Это что такое
впереди? Трактир?
Санин глянул, куда она указывала.
- Да, кажется, трактир.
- Ну и прекрасно. Я прикажу ему остаться в этом трактире - и пить пиво,
пока мы вернемся.
- Да что он подумает?
- А нам что за дело! Да он и думать не будет; будет пить пиво - и
только. Ну, Санин (она в первый раз названа его по одной фамилии), - вперед,
рысью!
Поравнявшись с трактиром, Марья Николаевна подозвала грума и сообщила
ему, что она от него требовала. Грум, человек английского происхождения и
английского темперамента, молча поднес руку к козырьку своей фуражки,
соскочил с лошади и взял ее под уздцы.
/v171
- Ну, теперь мы - вольные птицы!- воскликнула Марья Николаевна.- Куда
нам ехать - на север, на юг, на восток, на запад? Смотрите - я как
венгерский король на коронации (она указала концом хлыста на все четыре
стороны света). Все наше! Нет, знаете что: видите,какие там славные горы - и
какой лес! Пойдемте туда, в горы, в горы!
In die Berge, wo die Freiheit thron!
Она свернула с шоссе и поскакала по узкой, неторной дорожке, которая
действительно как будто направлялась к горам.Санин поска- кал за нею.
ХLII
Дорожка эта скоро превратилась в тропинку и наконец совсем исчезла,
пересеченная канавой. Санин посоветовал вернуться,но Марья Николаевна
сказала:"Нет, я хочу в горы! Поедем прямо, как летают птицы"- и заставила
свою лошадь перескочить канаву. Санин тоже перескочил. За канавой начинался
луг, сперва сухой, потом влажный, потом уже совсем болотистый: вода
просачивалась везде,стояла лужицами Марья Николаевна пускала лошадь нарочно
по этим лужицам, хохотала и твердила: "Давайте школьничать!"
- Вы знаете,- спросила она Санина,- что значит: охотиться по брызгам?
- Знаю,- отвечал Санин.
- У меня дядя был псовый охотник,- продолжала она.- Я с ним езживала -
весною.Чудо! Вот и мы теперь с вами - по брызгам.А только я вижу:вы русский
человек, а хотите жениться на итальянке.Ну да это - ваша печаль.Это
что?Опять канава? Гоп!
Лошадь перескочила - но шляпа упала с головы Марьи Николаевны, кудри ее
рассыпались по плечам. Санин хотел было слезть с коня и поднять шляпу, но
она крикнула ему:"Не трогайте,я сама достану", нагнулась низко с седла,
зацепила ручкой хлыста за вуаль и точно: достала шляпу, надела ее на голову,
но волос не подобрала и опять помчалась, даже гикнула.Санин мчался с нею
рядом, рядом с нею и перепрыгивал рвы, ограды, ручейки, проваливался и
выкарабкивался, несся под гору, несся в гору и все глядел ей в лицо.Что за
лицо! Все оно словно раскрыто: раскрыты глаза,алчные,светлые,дикие;губы
ноздри раскрыты тоже и дышат жадно;глядит она прямо, в упор перед собою,и,
кажется,всем,что она видит,землею,небом,солнцем и самим воздухом хочет
завладеть эта душа,и об одном только она и жалеет: опасностей мало - все бы
их одолела!"Санин! - кричит она, - ведь это как в Бюргеровой "Леноре"!Только
вы не мертвый - а?Не мертвый?.. Я живая!" Разыгрались удалые силы. Это уж не
амазонка пускает коня в галоп - это скачет молодой женский кентавр,полузверь
и полубог,и изумляется степенный и благовоспитанный край, попираемый ее
буйным разгулом!
Марья Николаевна остановила наконец свою вспененную забрызганную
лошадь:она шаталась под нею,а у могучего,но тяжкого санинского жеребца
прерывалось дыхание.
- Что? любо? - спросила Марья Николаевна каким-то чудным шепотом.
- Любо! - восторженно отозвался Санин. И в нем кровь разгорелась.
- Постойте, то ли еще будет! - Она протянула руку. Перчатка на
ней была разорвана.
- Я сказала, что приведу вас к лесу, к горам... Вот они, горы! -
/v 172
Точно: покрытые высоким лесом, зачинались горы шагах в двухстах от того
места, куда вылетели лихие всадники.- Смотрите: вот и дорога. Оправимтесь -
и вперед. Только шагом. Надо дать лошадям вздохнуть.
Они поехали. Одним сильным взмахом руки Марья Николаевна отбросила
назад свои волосы. Посмотрела потом на свои перчатки - и сняла их.
- Руки будут кожей пахнуть,- сказала она,- да ведь это вам ничего ?
А?..
Марья Николаевна улыбалась, и Санин улыбался тоже. Эта бешеная скачка
их как будто окончательно сблизила и подружила.
- Сколько вам лет? - спросила она вдруг.
- Двадцать два.
- Не может быть! Мне двадцать два тоже. Годы хорошие. Сложи их вместе,
и то до старости далеко. Однако жарко. Что, я раскраснелась ?
- Как маков цвет!
Марья Николаевна утерла лицо платком.
- Только бы до лесу добраться, а там будет прохладно. Этакой старый лес
- точно старый друг. Есть у вас друзья?
Санин подумал немного.
- Есть... только мало. Настоящих нет.
- А у меня есть, настоящие - только не старые. Вот тоже друг - лошадь.
Как она тебя бережно несет! Ах, да здесь отлично! Неужто я послезавтра в
Париж еду?
- Да... неужто? - подхватил Санин.
- А вы во Франкфурт?
- Я непременно во Франкфурт.
- Ну, что ж - с богом! Зато сегодняшний день наш... наш... наш!
Лошади добрались до опушки и вошли в нее. Тень леса накрыла их широко и
мягко, и со всех сторон.
- О, да тут рай! - воскликнула Марья Николаевна.- Глубже, дальше в эту
тень, Санин!
Лошади тихо двигались "глубже в тень", слегка покачиваясь и похрапывая
. Дорожка, по которой они выступали, внезапно повернула в сторону и вдалась
в довольно тесное ущелье. Запах вереска, папоротника, смолы сосновой,
промозглой, прошлогодней листвы так и сперся в нем - густо и дремотно. Из
расселин бурых крупных камней било крепкой свежестью. По обеим сторонам
дорожки высились круглые бугры, поросшие зеленым мохом.
- Стойте! - воскликнула Марья Николаевна.- Я хочу присесть и отдохнуть
на этом бархате. Помогите мне сойти.
Санин соскочил с коня и подбежал к ней. Она оперлась об его плечи,
мгновенно спрыгнула на землю и села на одном из моховых бугров . Он стал
перед нею, держа в руках поводья обеих лошадей.
Она подняла на него глаза...
- Санин, вы умеете забывать?
Санину вспомнилось вчерашнее... в карете.
- Что это - вопрос... или упрек?
- Я отроду никого и ни в чем не упрекала. А в присуху вы верите?
- Как?
- В присуху - знаете, о чем у нас в песнях поется. В простонародных
русских песнях?
- А! Вы вот о чем говорите...- протянул Санин.
- Да, об этом. Я верю... и вы поверите.
- Присуха... колдовство...- повторил Санин.- Все на свете возможно .
Прежде я не верил, а теперь верю. Я себя не узнаю.
/v174
Марья Николаевна подумала - и оглянулась.
- А мне сдается, место это мне как будто знакомое. Посмотрите-ка,
Санин, за тем широким дубом - стоит деревянный красный крест? аль нет? Санин
сделал несколько шагов в сторону.
- Стоит.
Марья Николаевна ухмыльнулась.
- А, хорошо! Я знаю, где мы. Пока еще не потерялись. Это что стучит?
Дровосек?
Санин поглядел в чащу.
- Да... там какой-то человек сухие сучья рубит.
- Надо волосы в порядок привести,- проговорила Марья Николаевна .- А то
увидит - осудит.- Она сняла шляпу и начала заплетать свои длинные косы -
молча и важно. Санин стоял перед нею... Ее стройные члены явственно
рисовались под темными складками сукна, с кое-где приставшими волокнами
моха.
Одна из лошадей внезапно встряхнулась за спиною Санина; он сам
затрепетал невольно, с ног до головы. Все в нем было перепутано - нервы
натянулись, как струны. Недаром он сказал, что сам себя не узнает... Он
действительно был околдовал. Все существо его было полно одним... одним
помыслом, одним желаньем. Марья Николаевна бросила на него проницательный
взгляд.
- Ну, вот теперь все как следует,- промолвила она, надевая шляпу.- Вы
не садитесь? Вот тут! Нет, погодите... не садитесь. Что это такое?
По верхушкам деревьев, по воздуху лесному, прокатилось глухое
сотрясение .
- Неужели это гром?
- Кажется, точно гром,- ответил Санин.
- Ах, да это праздник! просто праздник! Только этого недоставало ! -
Глухой гул раздался вторично, поднялся - и упал раскатом.- Браво! Вis!
Помните, я вам говорила вчера об "Энеиде"? Ведь их тоже в лесу застала
гроза. Однако надо убраться.- Она быстро поднялась на ноги.- Подведите мне
лошадь... Подставьте мне руку. Вот так. Я не тяжела.
Она птицей взвилась на седло. Санин тоже сел на коня.
- Вы - домой? - спросил он неверным голосом.
- Домой?? - отвечала она с расстановкой и подобрала поводья.- Ступайте
за мной,- приказала она почти грубо.
Она выехала на дорогу и, минуя красный крест, опустилась в лощину,
добралась до перекрестка, повернула направо, опять в гору... Она, очевидно,
знала, куда держала путь - и шел этот путь все в глубь да в глубь леса. Она
ничего не говорила, не оглядывалась; она повелительно двигалась вперед - и
он послушно и покорно следовал за нею, без искры воли в замиравшем сердце.
Дождик начал накрапывать. Она ускорила ход своей лошади - и он не отставал
от нее. Наконец, сквозь темную зелень еловых кустов, из-под навеса серой
скалы, глянула на него убогая караулка, с низкой дверью в плетеной стене...
