Лев Толстой. Публицистика
страница №2
... лицемерить в сравнении с искусством наших — детская игрушка. Ионо не может быть иначе. Вся наша жизнь с исповеданием христианства, учения
смирения и любви, соединенная с жизнью вооруженного разбойничьего стана, не
может быть ни чем иным, как сплошным, ужасным лицемерием. Оно очень удобно
— исповедывать такое учение, в котором: на одном конце христианская
святость и потому непогрешимость, а другом — языческий меч и виселица, так
что, когда можно импонировать и обманывать святостью, пускается в ход
святость, когда же обман не удается, пускается в ход меч и виселица. Такое
ученье очень удобно, но приходит время, когда эта паутина лжи расползается и
нельзя уже продол! жать держаться того и другого и необходимо примкнуть к
тому или другому. Это самое теперь наступает по отношению к учению о
патриотизме.
Хотят или не хотят этого люди, вопрос ясно стоит перед человечеством:
каким образом может тот патриотизм, от которого происходят неисчислимые как
физические, так и нравственные страдания людей, — быть нужным и быть
добродетелью? И ответить на этот вопрос необходимо. Необходимо или показать,
что патриотизм есть такое великое благо, что он выкупает все те страшные
бедствия, какие он производит в человечестве, или признать, что патриотизм
есть зло, которое не только не надо прививать и внушать людям, но от
которого надо всеми силами стараться избавиться.
С' est a prendre ou a laisser, [хотите избавляйтесь, хотите не
избавляйтесь] как говорят французы. Если патриотизм добро, то христианство,
дающее мир, — пустая мечта, и чем скорее искоренить это учение, тем лучше.
Если же христианство действительно дает мир и мы действительно хотим мира,
то патриотизм есть пережиток варварского времени, который не только не надо
возбуждать и воспитывать, как мы это делаем теперь, но который надо
искоренять всеми средствами: проповедью, убеждением, презрением, насмешкой.
Если христианство истина и мы хотим жить в мире, то не только нельзя
сочувствовать могуществу своего отечества, но надо радоваться ослаблению его
и содействовать этому. Надо радоваться, когда от России отделяется Польша,
Остзейский край, Финляндия, Армения; и англичанину радоваться тому же по
отношению Ирландии, Австрии, Индии и других колоний и содействовать этому,
потому что чем больше г! осударство, тем злее и жесточе его патриотизм, тем
на большем количестве страданий зиждется его могущество. И потому, если мы
хотим действительно быть тем, что мы исповедуем, мы не только не должны, как
теперь, желать увеличения своего государства, но желать уменьшения,
ослабления его и всеми силами содействовать этому. И так и воспитывать
молодые поколения. Должны воспитывать молодые поколения так, чтобы, как
теперь стыдно молодому человеку проявлять свой грубый эгоизм, например, тем,
чтобы съесть все, не оставив другим, столкнуть слабейшего с дороги, чтобы
самому пройти, отнять силою то, что нужно другому-- так же бы было стыдно
желать увеличения могущества своего отечества; и так же как считается глупым
и смешным теперь восхваление самого себя, так же бы считалось [глупым]
восхваление своего народа, как оно теперь производится в разных лживых
отечественных историях, картинах, памятниках, учебниках, статьях, стихах,
проповедях и! глупых народных гимнах. Но надо понимать, что до тех пор, пока
мы будем восхвалять патриотизм и воспитывать его в молодых поколениях, у нас
будут вооружения, губящие и физическую и духовную жизнь народов, будут и
войны, ужасные, страшные войны, как те, к которым мы готовимся и в круг
которых мы вводим теперь, развращая их своим патриотизмом, новых страшных
бойцов Дальнего Востока.
Император Вильгельм, одно из самых комических лиц нашего времени,
оратор, поэт, музыкант, драматург и живописец и, главное, патриот, нарисовал
недавно картину, изображающую все народы Европы с мечами, стоящие на берегу
моря и по указанию архангела Михаила смотрящие на сидящие вдалеке фигуры
Будды в Конфуция. По намерению Вильгельма это должно означать то, что народы
Европы должны соединиться, чтобы противостоять надвигающейся оттуда
опасности. И он совершенно прав с своей отставшей на 1800 лет языческой,
грубой, патриотической точкой зрения.
Европейские народи, забыв Христа во имя своего патриотизма, все больше
и больше раздражали и научали патриотизму и войне эти мирные народы и теперь
раздразнили их так, что действительно, если только Япония и Китай так же
вполне забудут учение Будды и Конфуция, как мы забыли учение Христа, то
скоро выучатся искусству убивать людей (этому скоро научаются, как и
показала Япония) и, будучи бесстрашны, ловки, сильны и многочисленны,
неизбежно очень скоро сделают из стран Европы, если только Европа не сумеет
противопоставить чего-нибудь более сильного, чем оружие и выдумки Эдиссона,
то, что страны Европы делают из Африки. "Ученик не бывает выше своего
учителя, но и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его" (Лука,
VI, 40).
На вопрос одного царька: сколько и как прибавить войска, чтобы победить
один южный не покорявшийся ему народец, — Конфуций отвечал: "уничтожь все
твое войско, употреби то, что ты тратишь теперь на войско, на просвещение
своего народа и на улучшение земледелия, и южный народец прогонит своего
царька и без войны покорится твоей власти".
Так учил Конфуций, которого нам советуют бояться. Мы же, забыв учение
Христа, отрекшись от него, хотим покорить народы силою и этим только
приготовляем себе новых и более сильных врагов, чем наши соседи.
Один мой приятель, увидав картину Вильгельма, сказал: "Картина
прекрасная. Только она означает совсем не то, что подписано. Она означает
то, что архангел Михаил указывает всем правительствам Европы, изображенным в
виде увешанных оружием разбойников, то, что погубит и уничтожит их, а
именно: кротость Будды и разумность Конфуция". Он мог прибавить: "И смирение
Лао-Тзе". И действительно, мы, благодаря своему лицемерию, до такой степени
забыли Христа, вытравили из своей жизни все христианское, что учение Будды и
Конфуция без сравнения стоят выше того зверского патриотизма, которым
руководятся наши мнимо-христианские народы.
И потому спасение Европы и вообще христианского мира не в том, чтобы,
как разбойники, обвешавшись мечами, как их изобразил Вильгельм, бросаться
убивать своих братьев за морем, а напротив, в том, чтобы отказаться от
пережитка варварских времен — патриотизма и, отказавшись от него, снять
оружие и показать восточным народам не пример дикого патриотизма и зверства,
а пример братской жизни, которой мы научены Христом.
Москва. 5 января 1896.
Лев Толстой. ЦЕРКОВЬ И ГОСУДАРСТВО
Вера есть смысл, даваемый жизни, есть то, что дает силу, направление
жизни. Каждый живущий человек находит этот смысл и живет на основании его.
Если не нашел, - то он умирает. В искании этом человек пользуется всем тем,
что выработало все человечество.
Все это, выработанное человечеством, называется откровением. Откровение
есть то, что помогает человеку понять смысл жизни. Вот отношение человека к
вере.
Что ж за удивительная вещь? Являются люди, которые из кожи лезут вон
для того, чтобы другие люди пользовались непременно этой, а не той формой
откровения. Не могут быть покойны, пока другие не примут их, именно их форму
откровения, проклинают, казнят, убивают всех, кого могут, из несогласных.
Другие делают то же самое - проклинают, казнят, убивают всех, кого могут, из
несогласных. Третьи - то же самое. И так все друг друга проклинают, казнят,
убивают, требуя, чтобы все верили, как они. И выходит, что их сотни вер, и
все проклинают, казнят, убивают друг друга.
Я сначала был поражен тем, как такая очевидная бессмыслица, такое
очевидное противоречие не уничтожит самую веру? Как могли оставаться люди
верующие в этом обмане?
И действительно, с общей точки зрения это непостижимо и неотразимо
доказывает, что всякая вера есть обман, и что все это суеверия, что и
доказывает царствующая теперь философии. Глядя с общей точки зрения, и я
неотразимо пришел к признанию того, что все веры - обманы людские, но я не
мог не остановиться на соображении о том, что самая глупость обмана,
очевидность его и вместе с тем то, что все-таки все человечество поддается
ему, что это самое показывает, что в основе этого обмана лежит что-то
необманчивое. Иначе все так глупо, что нельзя обманываться. Даже эта общая
всему человечеству, истинно живущему, поддача себя под обман заставила меня
признать важность того явления, которое служит причиной обмана. И вследствие
этого убеждения я стал разбирать учение христианское, служащее основой
обману всего христианского человечества.
Так выходит с общей точки зрения; но с личной точки зрения, с той,
вследствие которой каждый человек и я, для того чтобы жить, должен иметь
веру в смысл жизни и имеет эту веру,-это явление насилия в деле веры еще
более поразительно своей бессмыслицей.
В самом деле, как, зачем, кому может быть нужно, чтобы другой не только
верил, но и исповедывал бы свою веру так же, как я? Человек живет, стало
быть знает смысл жизни. Он установил свое отношение к Богу, он знает истину
истин, и я знаю истину истин. Выражение их может быть различно (сущность
должна быть одна и та же - мы оба люди). Как, зачем, что может меня
заставить требовать от кого бы то ни было, чтобы он выражал свою истину
непременно так, как я?
Заставить человека изменить свою веру я не могу ни насилием, ни
хитростью, ни обманом (ложные чудеса).
Вера есть его жизнь. Как же я могу отнять у него его веру и дать ему
другую? Это все равно, что вынуть из него сердце и вставить ему другое. Я
могу сделать это только тогда, когда вера и моя, и его -слова, а не то, чем
он живет, - нарост, а не сердце. Этого нельзя сделать и потому, что нельзя
обмануть или заставить верить человека в то, во что он не верит, и нельзя
потому, что тот, кто верит, - т. е. установил свои отношения с Богом и
потому знает, что вера есть отношение человека к Богу, - не может желать
установить отношения другого человека с Богом посредством насилия или
обмана. Это невозможно, но это делается, делалось везде и всегда; т.е.
делаться это не могло, потому что это невозможно, но делалось и делается
что-то такое, что очень похоже на это; делалось и делается то, что люди
навязывают другим подобие веры, и другие принимают это подобие веры, -
подобие веры, т.е. обман веры.
Вера не может себя навязывать и не может быть принимаема ради
чего-нибудь: насилия, обмана или выгоды; а потому это не вера, а обман веры.
И этот-то обман веры есть старое условие жизни человечества.
В чем же состоит этот обман и на чем он основан? Чем вызван для
обманывающих и чем держится для обманутых?
Не буду говорить о браманизме, буддизме, конфуцианстве, магометанстве,
в которых были те же явления, не потому, чтобы невозможно было и здесь найти
то же. Для каждого, читавшего об этих религиях, будет ясно, что то же
совершалось и в тех верах, что и в христианстве; но буду говорить
исключительно о христианстве, как о вере нам известной, нам нужной и
дорогой. В христианстве весь обман построен на фантастическом понятии
церкви, ни на чем не основанном и поражающем с начала изучения христианства
своей неожиданной и бесполезной бессмыслицей.
Из всех безбожных понятий и слов нет понятия и слова более безбожного,
чем понятие церкви. Нет понятия, породившего больше зла, нет понятия более
враждебного учению Христа, как понятие церкви.
В сущности, слово зкклезия значит собрание и больше ничего и так
употреблено в Евангелиях. В языках всех народов слово зкклезия означает дом
молитвы. Дальше этих значений, несмотря на 1500-летнее существование обмана
церкви, слово это не проникло ни в какой язык. По определениям, которые дают
этому слову те жрецы, которым нужен обман церкви, оно выходит не что иное,
как предисловие, говорящее: все, что я теперь буду говорить, все истина, и
если не поверишь, то я тебя сожгу, или прокляну и всячески обижу. Понятие
это есть софизм, нужный для некоторых диалектических целей, и остается
достоянием тех, которым оно нужно. В народе, не только в народе, а в
обществе и в среде образованных людей, несмотря на то, что этому учат в
катехизисах, понятия этого нет совсем.
Определение это (как ни совестно серьезно разбирать его, надо это
сделать, потому что столько людей так серьезно выдают его за что-то важное)
-определение это совершенно ложно. Когда говорят, что церковь есть собрание
истинно верующих, то, собственно, ничего не говорят (не говоря уж о
фантастических мертвых), потому что если я скажу, что капелла есть собрание
всех истинных музыкантов, то я ничего не сказал, если не сказал, что я
называю истинными музыкантами. По богословию же оказывается, что истинно
верующие - те, которые следуют учению церкви, т.е. находятся в церкви. Не
говоря уже о том, что истинных таких вер сотни, определение ничего не
говорит и, казалось бы, даже бесполезно, как определение капеллы собранием
истинных музыкантов; но тотчас же за этим виднеется конец ушка. Церковь
истинна и едина, и в ней пастыри и паства; и пастыри, Богом установленные,
уч! ат этому истинному и единому учению, т.е. "Ей-Богу, все, что мы будем
говорить, все истинная правда". Больше ничего нет. Обман весь в этом, в
слове и понятии церкви. И смысл этого обмана только тот, что есть люди,
которые без памяти хочется учить других своей вере.
Для чего же им так хочется учить своей вере других людей? Если бы у них
была истинная вера, они бы знали, что вера есть смысл жизни, отношение с
Богом, устанавливаемое каждым человеком, и что потому нельзя учить вере, а
только обману веры. Но они хотят учить. Для чего? Самый простой ответ был бы
тот, что попу нужны лепешки и яйца, архиерею - дворец, кулебяка и шелковая
ряса. Но этот ответ недостаточен.
Таков, без сомнения, внутренний, психологический повод к обману, повод,
поддерживающий обман. Но как, разбирая, каким образом мог один человек
(палач) решиться убивать другого человека, против которого он не имеет
никакой злобы, было бы недостаточно сказать, что палач убивает потому, что
ему дают водки, калачи и красную рубаху, точно так же недостаточно сказать,
что киевский митрополит с монахами набивает соломой мешки, называя их мощами
угодников, только для того, чтобы иметь 30 тысяч дохода. И то, и другое
действие слишком ужасно и противно человеческой природе для того, чтобы
такое простое, грубое объяснение могло быть достаточно. Как палач, так и
митрополит, объясняя свой поступок, приведут целый ряд доказательств,
которых главная основа будет историческое предание. "Человека надо казнить.
Казнили с тех пор, как свет стоит. Не я, так другой. Я сделаю это, надеюсь,
с Божьей помощью, лучше, ! чем другой". Так же скажет митрополит: "Внешнее
богопочитание нужно. С тех пор, как свет стоит, почитали мощи угодников.
Пещерные мощи почитают, ходят сюда. Не я, так другой будет хозяйничать над
ними. Я, с Божьей помощью, надеюсь богоугоднее употребить эти деньги,
вырученные кощунственным обманом".
Чтобы понять обман веры, надо пойти к его началу и источнику. Мы
говорим о том, что знаем о христианстве. Обратясь к началу христианского
учения, в Евангелиях мы находим учение, прямо исключающее внешнее
богопочитание, осуждающее его и в особенности ясно, положительно отрицающее
всякое учительство. Но от времени Христа, приближаясь к нашему времени, мы
находим отклонение учения от этих основ, положенных Христом. Отклонение это
начинается со времен апостолов, особенно охотника до учительства Павла; и
чем дальше распространяется христианство, тем больше и больше оно
отклоняется и усваивает себе приемы того самого внешнего богопочитания и
учительства, отрицание которого так положительно выражено Христом. Но в
первые времена христианства понятие церкви употребляется только как
представление о всех тех разделяющих то верование, которое я считаю
истинным, - понятие совершенно верное, если оно не включает в себя!
выражение верований словами, но всей жизнью, так как верование не может быть
выражено словами.
Употреблялось еще понятие истинной церкви, как довод против
разногласящих, но до царя Константина и Никейского собора церковь есть
только понятие, со времени же царя Константина и Никейского собора церковь
становится делом, и делом обмана. Начинается тот обман митрополитов с
мощами, попов с евхаристиею, Иверских, синодов и т.п., которые так поражают
и ужасают нас и не находят достаточного объяснения, по своему безобразию, в
одной выгоде этих лиц. Обман этот старый, и он начался не из одних выгод
частных лиц. Нет такого человека изверга, который бы решился это делать,
если бы он был первый и если бы не было других причин. Причинны, приведшие к
этому, были недобрые. "По плодам узнаете их". Начало было зло - ненависть,
человеческая гордость, вражда против Ария и других; и другое, еще большее
зло - соединение христиан с властью. Власть - Константин царь, по языческим
понятиям стоящий на высоте величия человеческого (их причитали к богам),
принимает хрис! тианство, подает пример всему народу, обращает народ и
подает руку помощи против еретиков и уставляет посредством вселенского
собора единую правую христианскую веру.
Христианская кафолическая вера установлена навсегда. Так естественно
было поддаться на этот обман, и до сих пор еще так верят в спасительность
этого события. А это было то событие, где большинство христиан отреклось от
своей веры; это были те росстани, где огромное большинство пошло с
христианским именем по языческой дороге и идет до сих пор. Карл Великий,
Владимир продолжают то же. И обман церкви идет до сих пор, обман, состоящий
в том, что принятие властью христианства нужно для тех, которые понимали
букву, а не дух христианства, потому что принятие христианства без отречения
от власти есть насмешка над христианством и извращение его.
Освящение власти государственной есть кощунство, есть погибель
христианства. Проживя 1500 лет под этим кощунственным союзом мнимого
христианства с государством, надо сделать большое усилие, чтобы забыть все
сложные софизмы, которыми 1500 лет, везде в угоду власти, изуродовав все
учение Христа, чтобы оно могло ужиться с государством, пытались объяснить
святость, законность государства и возможность его быть христианским. В
сущности же слова "христианское государство" есть то же, что слова: теплый,
горячий лед. Или нет государства, или нет христианства.
Для того, чтобы ясно понять это, надо забыть все те фантазии, в которых
мы старательно воспитываемся, и прямо спрашивать о значении тех наук
исторических и юридических, которым все учат. Основ эти науки не имеют
никаких. Все эти науки не что иное, как апология насилия.
Пропустив истории персов, мидян и т.д., возьмем историю того
государства, которое первое составило союз с христианством.
Было разбойничье гнездо в Риме; оно разрослось грабительством,
насилием, убийством; оно завладело народами. Разбойники и потомки их, с
атаманами, которых называли то Кесарем, то Августом, во главе, - грабили и
мучили народы для удовлетворения своих похотей. Один из наследников этих
разбойничьих атаманов, Константин, начитавшись книг и пресытившись похотной
жизнью, предпочел некоторые догматы христианства прежним верованиям.
Принесению людских жертв он предпочел обедню, почитанию Аполлона, Венеры и
Зевса он предпочел единого Бога с сыном Христом и велел ввести эту веру
между теми, которых он держал под своей властью.
"Цари властвуют над народами, между вами да не будет так. Не убей, не
прелюбодействуй, не имей богатств, не суди, не присуждай. Терпи зло". Всего
этого никто не сказал ему. "А ты хочешь называться христианином и продолжать
быть атаманом разбойников, бить, жечь воевать, блудить, казнить,
роскошествовать? Можно".
И они устроили ему христианство. И устроили очень покойно, даже так,
что и нельзя было ожидать. Они предвидели, что, прочтя Евангелие, он может
хватиться, что там требуется все это, т.е. жизнь христианская, кроме
построения храмов и хождения в них. Они предвидели это и внимательно
устроили ему такое христианство, что он мог, не стесняясь, жить по-старому,
по-язычески. С одной стороны - Христос, сын Бога, затем только и приходил,
чтобы его и всех искупить. Оттого, что Христос умер, Константин может жить,
как хочет. А этого мало - можно покаяться и проглотить кусочек хлебца с
вином, это будет спасенье, и все простится. Мало того, - они еще его власть
разбойничью освятили и сказали, что она от Бога, и помазали его маслом. Зато
и он им устроил, как они хотели - собрание попов, и велел сказать, какое
должно быть отношение каждого человека к Бог! у, и каждому человеку велел
так повторять.
И все стали довольны, и вот 1500 лет эта самая вера живет на свете, и
другие разбойничьи атаманы ввели ее, и все они помазаны, и все, все от Бога.
Если какой злодей пограбит всех, побьет много народа, его они помажут - он
от Бога. У нас мужеубийца, блудница была от Бога, у французов - Наполеон. А
попы, зато - не только уж от Бога, но почти сами боги, потому что в них
сидит дух святой. И в папе, и в нашем синоде с его командирами-чиновниками.
И как какой помазанник, т.е. атаман разбойников, захочет побить чужой и
свой народ, - сейчас ему сделают святой воды, покропят, крест возьмут (тот
крест, на котором умер нищий Христос за то, что он отрицал этих самых
разбойников) и благословят побить, повесить, голову отрубить.
И все бы хорошо, да не умели и тут согласиться и стали помазанники друг
друга называть разбойниками (то, что они и есть), и стали попы друг друга
называть обманщиками (то, что они и есть); а народ стал прислушиваться и
перестал верить и в помазанников, и в хранителей св. духа, а выучился у них
же называть их, как следует и как они сами себя называют, т.е. разбойниками
и обманщиками.
Но о разбойниках только пришлось к слову, потому что они развратили
обманщиков. Речь же об обманщиках, мнимых христианах. Такими они сделались
от соединения с разбойниками. И не могло быть иначе. Они сошли с дороги с
той первой минуты, как освятили первого царя и уверили его, что он своим
насилием может помочь вере, - вере о смирении, самоотвержении и терпении
обид. Вся история настоящей церкви, не фантастической, т.е. история иерархии
под властью царей есть ряд тщетных попыток этой несчастной иерархии
сохранить истину учения, проповедуя ее ложью и на деле отступая от нее.
Значение иерархии основано только на учении, которому она хочет учить.
Учение говорит о смирении, самоотречении, любви, нищете; но учение
проповедуется насилием и злом.
Для того, чтобы иерархии было чему учить, чтобы были ученики, нужно не
отрекаться от учения, но для того, чтобы очистить себя и свою незаконную
связь с властью, нужно всякими соображениями скрыть сущность учения. А для
этого нужно перенести центр тяжести учения не на сущность учения, а на
внешнюю сторону его. И это самое делает иерархия.
Так вот: источник того обмана веры, который проповедуется церковью,
источник его есть соединение иерархии, под именем церкви, с властью -
насилием. Источник же того, что люди хотят научить других людей вере, в том,
что истинная вера обличает их самих и им нужно вместо истинной веры
подставить свою вымышленную, которая бы их оправдывала.
Истинная вера везде может быть, только не там, где она явно насилующая,
- не в государственной вере. Истинная вера может быть во всех так называемых
расколах, ересях, но наверное не может быть только там, где она соединилась
с государством. Странно сказать, но название "православная, католическая,
протестантская" вера, как эти слова установились в обыкновенной речи, значат
не что иное, как вера, соединенная с властью, т.е. государственная вера и
потому ложная.
Понятие церкви, т.е. единомыслия многих, большинства, и вместе с тем
близость к источнику учения в первые два века христианства, был только один
из плохих внешних доводов. Павел говорил: "Я знаю от самого Христа". Другой
говорил: "Я знаю от Луки". И все говорили: мы думаем верно, и доказательство
того, что мы верно думаем, то, что нас большое собрание, зкклезия, церковь.
Но только с собора в Никее, устроенного царем, начался - для части
исповедующих одно и то же учение - прямой и осязательный обман. "Изволися
нам и св. духу", - стали говорить тогда. Понятие церкви стало уже не только
плохой аргумент, а стало для некоторых власть. Оно соединилось с властью и
стало действовать, как власть. И все то, что соединилось с властью и подпало
ей, перестало быт верой, а стало обманом.
Чему учит христианство, понимая его как учение какой бы то ни было
церкви или всех церквей?
Как хотите разбирайте, смешивая или подразделяя, но тотчас же все
учение христианское распадется на два резкие отдела: учение о догматах,
начиная с божественности сына, духа, отношения этих лиц, до евхаристии с
вином или без вина, пресного или кислого хлеба, - в на нравственное учение
смирения, нестяжательности, чистота телесной, семейной, неосуждения и
освобождения от неволи уз, миролюбия. Как ни старались учители церкви
смешать эти две стороны учения, они никогда не смешивались, и как масло от
воды, всегда были врозь - каплями большими и малнми.
Различие этих двух сторон учения ясно для каждого, и каждый может
проследить плоды той и другой стороны учения в жизни народов, и по этим
плодам может заключить о том, какая сторона более важна и, если можно
сказать, более истинна, то какая более истинна? Посмотришь на историю
христианства с этой стороны - и ужас нападет на тебя. Без исключения с
самого начала и до самого конца, до нас, куда ни посмотришь, на какой ни
взглянешь догмат, хоть с самого начала - догмат божественности Христа - и до
сложения перстов, до причастия с вином или без вина, - плоды всех этих
умственных трудов на разъяснение догматов: злоба, ненависть, казни,
изгнания, побоища жен и детей, костры, пытки. Посмотришь на другую сторону -
нравственного учения, от удаления в пустыню для общения с Богом до обычая
подавать калачи в острог, и плоды этого - все наши понятия добра, все то
радостное, утешительное, служащее нам светочем в истории.
Заблуждаться тем, перед глазами которых не выразились ясно еще плоды
того и другого, можно было, и нельзя было не заблуждаться. Можно было
заблуждаться и тем, которые искренно вовлечены были в эти споры о догматах,
не заметив того, что они этими догматами служат дьяволу, а не Богу, не
заметив того, что Христос прямо говорил, что он пришел разрушить все
догматы; можно было заблуждаться и тем, которые, унаследовав предания
важности этих догматов, получили такое превратное воспитание умственное, что
не могут видеть своей ошибки; можно и тем темным людям, для которых догматы
эти не представляют ничего, кроме слов или фантастических представлений, но
нам, для которых открыт первый смысл Евангелия, отрицающего всякие догматы,
нам, имеющим перед глазами плоды в истории этих догматов, нам нельзя уж
ошибаться. История для нас - поверка истинности учения, поверка даже
механичес! кая.
Догмат непорочного зачатия богородицы - нужен он или нет? Что от него
произошло? Злоба, ругательства, насмешки. А польза была? Никакой. Учение о
том, что не надо казнить блудницу, нужно или нет? Что от него произошло?
Тысячи и тысячи раз люди были смягчены этим напоминанием.
Другое: в догматах каких бы то ни было все согласны? - Нет. - В том,
чтобы просящему дать? - Все.
И вот первое - догматы, в чем никто не согласен, что никому не нужно,
что губит людей, это-то иерархия выдавала и выдает за веру; а второе, то, в
чем все согласны, что всем нужно и что спасает людей, этого, хотя и не смела
отрицать иерархия, но не смела и выставлять, как учение. ибо это учение
отрицало ее самое.
Лев Толстой. ДВЕ ВОЙНЫ
В христианском мире идут в настоящее время две войны. Правда, одна уже
кончилась, другая еще не кончилась, но шли они обе в одно и то же время и
противоположность между ними была поразительна. Одна, теперь уже
кончившаяся, была старая, тщеславная, глупая и жестокая, несвоевременная,
отсталая, языческая война, — испанско-американская, которая убийством одних
людей решала вопрос о том, как и кем должны управляться другие люди. Другая
война, продолжающаяся еще теперь и имеющая кончиться только тоща, когда
кончатся все войны, — это новая, самоотверженная, основанная на одной любви
и разуме, святая война, — война против войны, которую уже давно (как это
выразил В. Гюго на одном из конгрессов) объявила лучшая, передовая часть
христианского человечества другой, грубой и дикой части этого же
человечества и которую с особенной силой и успехом веде! т в последнее время
горсть людей — христиан, кавказских духоборов, против могущественного
русского правительства.
Я на днях получил письмо из Колорадо от какого-то господина Джесси
Глодвина, который просит меня прислать ему: "...несколько слов или мыслей,
выражающих мои чувства по отношению благородного дела американской нации и
героизма ее солдат и моряков". Господин этот, вместе с огромным большинством
американского народа, вполне уверен, что дело американцев, состоящее в том,
что они побили несколько тысяч почти безоружных (в сравнении с вооружением
американцев испанцы били почти безоружны) людей, есть несомненно благородное
дело, noble work, и что те люди, которые, побив большое количество своих
ближних, большею частью остались живы и здоровы и устроили себе выгодное
положение, — герои.
Испано-американская война, не говоря о тех ужасах, которые совершали
испанцы на Кубе и которые послужили предлогом войны, сама
испанско-американская война похожа вот на что:
Выживший из сил и ума старик, воспитанный в преданиях ложной чести,
вызывает для разрешения возникшего между ним и молодым человеком
недоразумения на кулачный бой этого молодого, находящегося в полном
обладании своих сил человека; и молодой человек по своему прошедшему, по
тому, что он не раз сам высказывал, долженствующий стоять неизмеримо выше
такого решения вопроса, принимает вызов с зажатым кастетом в кулаке,
набрасывается на выжившего из ума и сил старика, выбивает ему зубы, ломает
ребра и потом с восторгом рассказывает свои подвиги огромной публике таких
же молодых людей, которая радуется и хвалит героя, изувечившего старика.
Такова одна война, занимавшая все умы христианского мира. Про другую
войну никто не говорит; про нее почти никто и не знает. Другая война — это
вот какая.
Все государства, обманывая людей, говорят: вы все, управляемые мною,
находитесь в опасности быть завоеванными другими народами, я блюду ваше
благополучие и безопасность и потому требую, чтобы вы отдавали мне ежегодно
миллионы рублей, плоды ваших трудов, которые я буду употреблять на ружья,
пушки, порох, корабли для вашей защиты; кроме того, требую, чтобы и сами вы
шли в устроенные мною организации, где из вас будут делать неразумные
частицы одной огромной машины — армии, управляемой мною. Находясь в этой
армии, вы перестанете быть людьми и иметь свою волю, а будете делать все,
что я хочу. Хочу же я прежде всего властвовать; средство же для
властвования, употребляемое мною, есть убийство, и потому я буду обучать вас
убийству.
И несмотря на очевидную нелепость утверждения того, что люди находятся
в опасности от нападения правительств других государств, которые утверждают,
что они, несмотря на все желание мира, находятся в той же опасности,
несмотря на унизительность того рабства, которому люди подвергаются,
поступая в армию, несмотря на жестокость того дела, к которому они
призываются, люди поддаются обману, отдают свои деньги на свое же
порабощение и сами порабощают друг друга.
И вот являются люди, которые говорят:
То, что вы говорите об угрожающей нам опасности и о вашей заботе
предохранить нас от нее, есть обман. Государства все уверяют, что хотят
мира, и вместе с тем все вооружаются друг против друга. Кроме того, по тому
закону, который вы признаете, все люди — братья и нет никакой разницы
принадлежать тому или иному государству, а потому и нападения на вас других
государств, которыми вы нас пугаете, для нас не страшны и не имеют никакого
значения. Главное же то, что по тому закону, который нам дан Богом и который
признаете и вы, требующие от нас участия в убийстве, явно запрещено не
только убийство, но и всякое насилие, и потому мы не можем и не будем
участвовать в ваших приготовлениях к убийствам, не будем давать на это денег
и не пойдем в вами устроенные сборища, где извращают разум и совесть людей,
превращая их в орудия насилия, покорные всякому злому человеку, взявшему в
руки это орудие.
В этом состоит другая война, давно уже ведомая лучшими людьми мира с
представителями грубой силы и в последнее время разгоревшаяся с особенной
силой между духоборами и русским государством. Русское государство выставило
против духоборов все те орудия, которыми оно может бороться. Орудия эти:
полицейские меры арестов, непозволения выезда из места жительства,
запрещение общения друг с другом, перехватывание писем, шпионство,
запрещение печатания в газетах сведений о всем, касающемся духоборов,
клевета на них, печатаемая в журналах, подкупы, сечения, тюрьмы, ссылки,
разорение семей. Духоборы же с своей стороны выставили свое единственное
религиозное орудие: кроткую разумность и терпеливую твердость, и говорят: не
должно повиноваться людям больше, чем Богу, и что бы вы с нами ни делали, мы
не можем и не будем повиноваться вам.
Восхваляют испанских и американских героев той дикой войны, которые,
желая отличиться перед людьми, получить награду и славу, убили очень много
людей или сами умерли в процессе убийства своих ближних. Но никто не говорит
и не знает даже про тех героев войны против войны, которые, никем не видимы
и не слышимы, умирали и умирают под розгами или в вонючих карцерах, или в
тяжелом изгнании, и все-таки до последнего издыхания остаются верными добру
и истине.
Я знаю десятки этих мучеников уже умерших и сотни таких же, которые,
разбросанные по всему миру, продолжают это мученическое исповедание истины.
Я знаю Дрожжина, учителя-крестьянина, который до смерти был замучен в
дисциплинарном батальоне; знаю другого — Изюмченко, товарища Дрожжина,
выдержанного в дисциплинарном батальоне и потом сосланного на край света;
знаю Ольховика, крестьянина, отказавшегося от военной службы, за это
приговоренного в дисциплинарный батальон и на пароходе обратившего
конвойного солдата Середу. Середа, поняв то, что сказал Ольховик о грехе
военной службы, пришел к начальству и сказал, как говорили это древние
мученики: "Не хочу быть с мучителями, присоедините меня к мученикам", и его
стали мучить, послали в дисциплинарный батальон, а потом в Якутскую область.
Знаю я десятки духоборов, из которых многие умерли, ослепли и все-таки не
покоряются требованиям, противным закону Бога.
На днях я читал письмо о молодом духоборе, который один, без товарищей
послан в полк, стоящий в Самарканде. Опять те же требования со стороны
начальства и те же простые неотразимые ответы: "Не могу делать того, что
противно моей вере в Бога". — "Мы тебя замучаем". — '"Это ваше дело. Вы
делайте свое, а я буду делать свое".
И этот двадцатилетний мальчик, заброшенный один в чужой край, среди
враждебных ему людей, сильных, богатых, образованных, направляющих все свои
силы на то, чтобы покорить его, не покоряется и делает свое великое дело.
Говорят: "Это напрасные жертвы. Люди эти погибнут, а устройство жизни
останется то же". Так же, я думаю, говорили люди и о напрасности жертвы
Христа, да и всех мучеников за истину. Люди нашего времени, особенно
ученные, так огрубели, что не понимают, не могут даже по грубости своей
понимать значения и действия духовной силы. Заряд в 250 пудов динамита,
пущенный в толпу живых людей, — это они понимают и видят в этом силу; но
мысль, истина, получившая осуществление, проведенная в жизни до
мученичества, ставшая доступной миллионам, — это, по их понятию, не сила,
потому что она не трещит и не видно сломанных костей и луж крови. Ученые
(правда, плохие ученые) все силы эрудиции употребляют на то, чтобы доказать,
что человечество живет, как стадо, руководимое только экономическими
условиями, и что разум дан ему только для забавы; но правительства знают! ,
что движет миром, и потому безошибочно по инстинкту самосохранения ревнивее
всего относятся к проявлению духовных сил, от которых зависит их
существование или погибель. Оттого-то все силы русского правительства были
направлены и еще направлены на то, чтобы обезвредить духоборов, изолировать
их, выслать их за границу.
Но, несмотря на все усилия, борьба духоборов открыла глаза миллионам.
Я знаю сотни людей, старых и молодых военных, которые благодаря
гонениям против кротких, трудолюбивых духоборов усомнились в законности
своей деятельности; знаю людей, которые в первый раз задумались над жизнью и
значением христианства, увидав и услыхав про жизнь этих людей, про гонения,
которым они подверглись.
И правительство, управляющее миллионами людей, знает это и чувствует,
что оно поражено в самое сердце.
Такова другая война, ведущаяся в наше время, и таковы последствия ее. И
последствия ее важны не для одного русского правительства. Всякое
правительство, основанное на войске и на насилии, точно так же поражено этим
оружием. Христос сказал: "Я победил мир". И он действительно победил мир,
если только люди поверят в силу данного им этого оружия.
Оружие это есть следование каждым человеком своему разуму и своей
совести.
Ведь это так просто, так несомненно и обязательно для каждого человека.
"Вы хотите сделать меня участником убийства. Вы требуете от меня денег для
приготовления орудий убийства и хотите, чтобы я сам участвовал в
организованном сборище убийц, — говорит разумный человек, не продавший и не
затемнивший свою совесть. — Но я исповедую тот самый закон, который
исповедуете и вы и в котором давным-давно запрещено не только убийство, но и
всякая вражда, и потому не могу повиноваться вам".
И вот это-то средство, и такое простое, одно и побеждает мир.
Ясная Поляна. 15 августа 1898 г
Лев Толстой. ОТВЕТ НА ОПРЕДЕЛЕНИЕ СИНОДА ОТ 20-22 ФЕВРАЛЯ
ОТВЕТ НА ОПРЕДЕЛЕНИЕ СИНОДА ОТ 20-22 ФЕВРАЛЯ И НА ПОЛУЧЕННЫЕ МНОЮ ПО
ЭТОМУ СЛУЧАЮ ПИСЬМА
He who begins by loving Christianity better than Truth will proceed by
loving his own Sect or Church better than Christianity, and end in loving
himself better than all.
Coleridge
Я не хотел сначала отвечать на постановление обо мне синода, но
постановление это вызвало очень много писем, в которых неизвестные мне
корреспонденты - одни бранят меня за то, что я отвергаю то, чего я не
отвергаю, другие увещевают меня поверить в то, во что я не переставал
верить, третьи выражают со мной единомыслие, которое едва ли в
действительности существует, и сочувствие, на которое я едва ли имею право;
и я решил ответить и на самое постановление, указав на то, что в нем
несправедливо, и на обращения ко мне моих неизвестных корреспондентов.
Постановление синода вообще имеет много недостатков; оно незаконно или
умышленно двусмысленно; оно произвольно, неосновательно, неправдиво и, кроме
того, содержит в себе клевету и подстрекательство к бурным чувствам и
поступкам.
Оно незаконно или умышленно двусмысленно потому, что если оно хочет
быть отлучением от церкви, то оно не удовлетворяет тем церковным правилам,
по которым может произноситься такое отлучение; если же это есть заявление о
том, что тот, кто не верит в церковь и ее догмата, не принадлежит к ней, то
это само собой разумеется, и такое заявление не может иметь никакой другой
цели, как только ту, чтобы, не будучи в сущности отлучением, оно бы казалось
таковым, что собственно и случилось, потому что оно так и было понято.
Оно произвольно, потому что обвиняет одного меня в неверии во все
пункты, выписанные в постановлении, тоща как не только многие, но почти все
образованные люди в России разделяют такое неверие и беспрестанно выражали и
выражают его и в разговорах, и в чтении, и в брошюрах и книгах.
Оно неосновательно, потому что главным поводом своего появления
выставляет большое распространение моего совращающего людей лжеучения, тогда
как мне хорошо известно, что людей, разделяющих мои взгляды, едва ли есть
сотня, и распространение моих писаний о религии, благодаря цензуре, так
ничтожно, что большинство людей, прочитавших постановление синода, не имеют
ни малейшего понятия о том, что мною писано о религии, как это видно из
получаемых мною писем.
Оно содержит в себе явную неправду, утверждая, что со стороны церкви
были сделаны относительно меня не увенчавшиеся успехом попытки вразумления,
тогда как ничего подобного никогда не было.
Оно представляет из себя то, что на юридическом языке называется
клеветой, так как в нем заключаются заведомо несправедливые и клонящиеся к
моему вреду утверждения.
Оно есть, наконец, подстрекательство к дурным чувствам и поступкам, так
как вызвало, как и должно было ожидать, в людях непросвещенных и
нерассуждающих озлобление и ненависть ко мне, доходящие до угроз убийства и
высказываемые в получаемых мною письмах. "Теперь ты предан анафеме и пойдешь
после смерти в вечное мучение и издохнешь как собака... анафема та, старый
черт... проклят будь", пишет один. Другой делает упреки правительству за то,
что я не заключен еще в монастырь, и наполняет письмо ругательствами. Третий
пишет: "Если правительство не уберет тебя, - мы сами заставим тебя
замолчать"; письмо кончается проклятиями. "Чтобы уничтожить прохвоста тебя,
- пишет четвертый, - у меня найдутся средства..." Следуют неприличные
ругательства. Признаки такого же озлобления после постановления синода я
замечаю и при встречах с некоторыми людьми. В самый же день 25 февраля,
когда было опубликовано поста! новление, я, проходя по площади, слышал
обращенные ко мне слова: "Вот дьявол в образе человека", и если бы толпа
была иначе составлена, очень может быть, что меня бы избили, как избили,
несколько лет тому назад, человека у Пантелеймоновской часовни.
Так что постановление синода вообще очень нехорошо; то, что в конце
постановления сказано, что лица, подписавшие его, молятся, чтобы я стал
таким же, как они, не делает его лучше.
Это так вообще, в частностях же постановление это несправедливо в
следующем. В постановлении сказано: "Известный миру писатель, русский по
рождению, православный по крещению и воспитанию, граф Толстой, в прельщении
гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа его и на святое
его достояние, явно перед всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его
матери, церкви православной".
То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, это
совершенно справедливо. Но отрекся я от нее не потому, что я восстал на
Господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить ему.
Прежде чем отречься от церкви и единения с народом, которое мне было
невыразимо дорого, я, по некоторым признакам усумнившись в правоте церкви,
посвятил несколько лет на то, чтобы исследовать теоретически и практически
учение церкви: теоретически - я перечитал все, что мог, об учении церкви,
изучил и критически разобрал догматическое богословие; практически же -
строго следовал, в продолжение более года, всем предписаниям церкви,
соблюдая все посты и посещая все церковные службы. И я убедился, что учение
церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание
самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл
христианского учения:
И я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды и
написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не
допускали ко мне церковных служителей, и мертвое мое тело убрали бы
поскорей, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую
противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым.
То же, что сказано, что я "посвятил свою литературную деятельность и
данный мне от Бога талант на распространение в народе учений, противных
Христу и церкви" и т.д., и что "я в своих сочинениях и письмах, во множестве
рассылаемых мною так же, как и учениками моими, по всему свету, в
особенности же в пределах дорогого отечества нашего, проповедую с ревностью
фанатика ниспровержение всех догматов православной церкви и самой сущности
веры христианской", - то это несправедливо. Я никогда не заботился о
распространении своего учения. Правда, я сам для себя выразил в сочинениях
свое понимание учения Христа и не скрывал эти сочинения от людей, желавших с
ними познакомиться, но никогда сам не печатал их; говорил же людям о том,
как я понимаю учение Христа, только тогда, когда меня об этом спрашивали.
Таким людям я говорил то, что думаю, и давал, если они у меня были, мои
книги.
Потом сказано, что я "отвергаю Бога, во святой троице славимого
создателя и промыслителя вселенной, отрицаю господа Иисуса Христа,
богочеловека, искупителя и спасителя мира, пострадавшего нас ради человеков
и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицаю бессеменное зачатие
по человечеству Христа господа и девство до рождества и по рождестве
пречистой богородицы".
Стоит только почитать требник и проследить за теми обрядами, которые не
переставая совершаются православным духовенством и считаются христианским
богослужением, чтобы увидать, что все эти обряды не что иное, как различные
приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни. Для
того, чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно успеть помазать его
маслом и выкупать с произнесением известных слов; для того, чтобы
родительница перестала быть нечистою, нужно произнести известные заклинания;
чтобы был успех в деле или спокойное житье в новом доме, для того, чтобы
хорошо родился хлеб, прекратилась засуха, для того, чтобы путешествие было
благополучно, для того, чтобы излечиться от болезни, для того, чтобы
облегчилось положение умершего на том свете, для всего этого и тысячи других
обстоятельств есть известные заклинания, которые в известном месте и за
известные приношения произносит священник.
То, что я отвергаю непонятную троицу и не имеющую никакого смысла в
наше время басню о падении первого человека, кощунственную историю о Боге,
родившемся от девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно
справедливо. Бога же - духа, бога - любовь, единого бога - начало всего, не
только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме
Бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли Бога, выраженной в
христианском учении.
Еще сказано: "не признает загробной жизни" и мздовоздаяния". Если
разуметь жизнь загробную в смысле второго пришествия, ада с вечными
мучениями, дьяволами, и рая - постоянного блаженства, то совершенно
справедливо, что я не признаю такой загробной жизни; но жизнь вечную и
возмездие здесь и везде, теперь и всегда, признаю до такой степени, что,
стоя по своим годам на краю гроба, часто должен делать усилия, чтобы не
желать плотской смерти, то есть рождения новой жизни, верю, что всякий
добрый поступок увеличивает истинное благо моей вечной жизни, а всякий злой
поступок уменьшает его.
Сказано также, что я отвергаю все таинства. Это совершенно справедливо.
Все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим понятию о Боге и
христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых
указаний Евангелия. В крещении младенцев вижу явное извращение всего того
смысла, который могло иметь крещение для взрослых, сознательно принимающих
христианство; в совершении таинства брака над людьми, заведомо
соединявшимися прежде, и в допущении разводов и в освящении браков
разведенных вижу прямое нарушение и смысла, и буквы Евангельского учения. В
периодическом прощении грехов на исповеди вижу вредный обман, только
поощряющий безнравственность и уничтожающий опасение перед согрешением.
В елеосвящении так же, как и в миропомазании, вижу приемы грубого
колдовства, как и в почитании икон и мощей, как и во всех тех обрядах,
молитвах, заклинаниях, которыми наполнен требник. В причащении вижу
обоготворение плоти и извращение христианского учения. В священстве, кроме
явного приготовления к обману, вижу прямое нарушение слов Христа, - прямо
запрещающего кого бы то ни было называть учителями, отцами, наставниками
(Мф. XXIII, 8-10).
Сказано, наконец, как последняя и высшая степень моей виновности, что
я, "ругаясь над самыми священными предметами веры, не содрогнулся
подвергнуть глумлению священнейшее из таинств - евхаристию". То, что я не
содрогнулся описать просто и объективно то, что священник делает для
приготовлений этого, так называемого, таинства, то это совершенно
справедливо; но то, что это, так называемое, таинство есть нечто священное и
что описать его просто, как оно делается, есть кощунство, - это совершенно
несправедливо. Кощунство не в том, чтобы назвать перегородку-перегородкой, а
не иконостасом, и чашку - чашкой, а не потиром и т.п., а ужаснейшее, не
перестающее, возмутительное кощунство - в том, что люди, пользуясь всеми
в...
