Александр Николаевич Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву
страница №4
...ти. Не забывайте никогдаупотреблять ваших телесных сил и чувств. Упражнение оных умеренное укрепит
их не истощевая и послужит ко здравию вашему и долгой жизни. И для того
упражняйтеся в искусствах, художествах и ремеслах, вам известных.
Совершенствование в оных иногда может быть нужно. Неизвестно нам грядущее.
Если неприязненное, счастие отымет у вас все, что оно вам дало, - богаты
пребудете во умеренности желаний, кормяся делом рук ваших. Но если во дни
блаженства все небрежете, поздно о том думать во дни печали. Нега, изленение
и неумеренное чувств услаждение губят и тело и дух. Ибо, изнуряяй тело
невоздержностию, изнуряет и крепость духа. Употребление же сил укрепит тело,
а с ним и дух. Если почувствуешь отвращение к яствам, и болезнь постучится у
дверей, воспряни тогда от одра твоего, на нем же лелеешь чувства твои,
приведи уснувшие члены твои в действие упражнением и почувствуешь мгновенное
сил обновление; воздержи себя от пищи, нужной во здравии, и глад сделает
пищу твою сладкою, огорчавшую от сытости. Помните всегда, что на утоление
глада нужен только кусок хлеба и ковш воды. Если благодетельное лишение
внешних чувствований, сон, удалится от твоего возглавия и не возможешь
возобновить сил разумных и телесных, - беги из чертогов твоих и, утомив
члены до усталости, возляги на одре твоем и почиешь во здравие.
Будьте опрятны в одежде вашей; тело содержите в чистоте; ибо чистота
служит ко здравию, а неопрятность и смрадность тела нередко отверзает
неприметную стезю к гнусным порокам. Но не будьте и в сем неумеренны. Не
гнушайтесь пособить, поднимая погрязшую во рве телегу, и тем облегчить
упадшего; вымараете руки, ноги и тело, но просветите сердце. Ходите в хижины
уничижения; утешайте томящегося нищетою; вкусите его брашна {Брашно -
хлеб-соль, еда.}, и сердце ваше усладится, дав отраду скорбящему.
Ныне достигли вы, повторю, того страшного времени и часа, когда страсти
пробуждаться начинают, но рассудок слаб еще на их обуздание. Ибо чаша
рассудка без опытности на весах воли воздымается; а чаша страстей опустится
мгновенно долу {Долу - вниз.}. Итак, к равновесию не иначе приближиться
можно, как трудолюбием. Трудитеся телом; страсти ваши не столь сильное будут
иметь волнение; трудитеся сердцем, упражняяся в мягкосердии,
чувствительности, соболезновании, щедроте, отпущении, и страсти ваши
направятся ко благому концу. Трудитеся разумом, упражняяся в чтении,
размышлении, разыскании истины или происшествии; и разум управлять будет
вашею волею и страстьми. Но не возмните в восторге рассудка, что можете
сокрушить корени страстей, что нужно быть совсем бесстрастну. Корень
страстей благ и основан на нашей чувствительности самою природою. Когда
чувствы наши, внешние и внутренние, ослабевают и притупляются, тогда
ослабевают и страсти. Они благую в человеке производят тревогу, без нее же
уснул бы он в бездействии. Совершенно бесстрастный человек есть глупец и
истукан нелепый, не возмогаяй ни благого, ни злого. Не достоинство есть
воздержатися от худых помыслов, не могши их сотворить. Безрукий не может
уязвить никого, но не может подать помощи утопающему, ни удержати на бреге
падающего в пучину моря.
Итак, умеренность во страсти есть благо; шествие во стезе средою есть
надежно. Чрезвычайность во страсти есть гибель; бесстрастие есть
нравственная смерть. Яко же шественник, отдалялся среды стези, вдается
опасности ввергнутися в тот или другой ров, такого бывает шествия во
нравственности. Но буде страсти ваши опытностию, рассудком и сердцем
направлены к концу благому, скинь с них бразды томного благоразумия, не
сокращай их полета; Мета их будет всегда величие; на нем едином остановиться
они умеют.
Но если я вас побуждаю не быть бесстрастными, паче всего потребно в
юности вашей умеренность любовныя страсти. Она природою насаждена в сердце
нашем ко блаженству нашему. И так в возрождении своем никогда ошибиться не
может, но в своем предмете и неумеренности. И так блюдитеся, да не ошибетеся
в предмете любви вашея и да не почтете взаимною горячностию оныя образ. С
благим же предметом любви неумеренность страсти сея будет вам неизвестна.
Говоря о любви, естественно бы было говорить и о супружестве, о сем
священном союзе общества, коего правила не природа в сердце начертала, но
святость коего из начального обществ положения проистекает. Разуму вашему,
едва шествие свое начинающему, сие бы было непонятно, а сердцу вашему, не
испытавшему самолюбивую в обществе страсть любви, повесть о сем была бы вам
неощутительна, а потому и бесполезна. Если желаете о супружестве иметь
понятие, воспомяните о родшей вас. Представьте меня с нею и с вами,
возобновите слуху вашему глаголы наши и взаимные лобызания и приложите
картину сию к сердцу вашему. Тогда почувствуете в нем приятное некое
содрогание. Что оно есть? Познаете со временем; а днесь довольны будьте
оного ощущением.
Приступим ныне вкратце к правилам общежития. Предписать их не можно с
точностию, ибо располагаются они часто по обстоятельствам мгновения. Но,
дабы колико возможно менее ошибаться, при всяком начинании вопросите ваше
сердце; оно есть благо и николи обмануть вас не может. Что вещает оно, то и
творите. Следуя сердцу в юности, не ошибетеся, если сердце имеете благое. Но
следовати возмнивый рассудку, не имея на браде власов, опытность
возвещающих, есть безумец.
Правила общежития относятся ко исполнению обычаев и нравов народных,
или ко исполнению закона, или ко исполнению добродетели. Если в обществе
нравы и обычаи не противны закону, если закон не полагает добродетели
преткновений в ее шествии, то исполнение правил общежития есть легко. Но где
таковое общество существует? Все известные нам многими наполнены во нравах и
обычаях, законах и добродетелях противоречиями. И оттого трудно становится
исполнение должности человека и гражданина, ибо нередко они находятся в
совершенной противуположности.
Понеже добродетель есть вершина деяний человеческих, то исполнение ее
ничем не долженствует быть препинаемо. Небреги обычаев и нравов, небреги
закона гражданского и священного, столь святыя в обществе вещи, буде
исполнение оных отлучает тебя от добродетели. Не дерзай николи нарушения ее
прикрывати робостию благоразумия. Благоденствен без нее будешь во внешности,
но блажен николи.
Последуя тому, что налагают на нас обычаи и нравы, мы приобретаем
благоприятство тех, с кем живем. Исполняя предписание закона, можем
приобрести название честного человека. Исполняя же добродетель, приобретем
общую доверенность, почтение и удивление, даже и в тех, кто бы не желал их
ощущать в душе своей. Коварный афинский сенат, подавая чашу с отравою
Сократу, трепетал во внутренности своей пред его добродетелию {Сократ умер,
выпив по приговору афинян чашу яда (цикуты).}.
Не дерзай никогда исполнять обычая в предосуждение закона. Закон, каков
ни худ, есть связь общества. И если бьд сам государь велел тебе нарушить
закон, не повинуйся ему, ибо он заблуждает себе и обществу во вред. Да
уничтожит закон, яко же нарушение оного повелевает, тогда повинуйся, ибо в
России государь есть источник законов.
Но если бы закон или государь или бы какая-либо на земли власть
подвизала тебя на неправду и нарушение добродетели, пребудь в оной
неколебим. Не бойся ни осмеяния, ни мучения, ни болезни, ни заточения, ниже
самой смерти. Пребудь незыблем в душе твоей, яко камень среди бунтующих, но
немощных валов. Ярость мучителей твоих раздробится о твердь твою; и если
предадут тебя смерти, осмеяны будут, а ты поживешь на памяти благородных душ
до скончания веков. Убойся заранее именовать благоразумием слабость в
деяниях, сего первого добродетели врага. Сегодня нарушишь ее уважения ради
какового, завтра нарушение ее казаться будет самою добродетелию; и так порок
воцарится в сердце твоем и исказит черты непорочности в душе и на лице
твоем.
Добродетели суть или частные, или общественные. Побуждения к первым
суть всегда мягкосердие, кротость, соболезнование, и корень всегда их благ.
Побуждения к добродетелям общественным нередко имеют начало свое в тщеславии
и любочестии. Но для того не надлежит остановляться в исполнении их.
Предлог, над ним же вращаются, придает им важности. В спасшем Курции
отечество свое от пагубоносныя язвы {Курций Марк, согласно преданию, спас
Рим. Когда в 362 т. до н. э. в римском форуме разверзлась бездонная
пропасть, оракул предсказал гибель городу, если пропасть не поглотит лучшее
его благо. Со словами: "Нет лучшего блага в Риме, чем оружие и храбрость", -
юный Курции в доспехах, на коне кинулся в бездну, и она сомкнулась.} никто
не зрит ни тщеславного, ни отчаянного или наскучившего жизнию, но ироя. Если
же побуждения наши к общественным добродетелям начало свое имеют в
человеколюбивой твердости души, тогда блеск их будет гораздо больший.
Упражняйтеся всегда в частных добродетелях, дабы могли удостоиться
исполнения общественных.
Еще преподам вам некоторые исполнительные правила жизни. Старайтеся
паче всего во всех деяниях ваших заслужить собственное свое почтение, дабы,
обращая во уединении взоры свои во внутрь себя, не токмо не могли бы вы
раскаяваться о сделанном, но взирали бы на себя со благоговением.
Следуя сему правилу, удаляйтеся, елико то возможно, даже вида
раболепствования. Вошед в свет, узнаете скоро, что в обществе существует
обычай посещать в праздничные дни по утрам знатных особ; обычай скаредный,
ничего не значащий, показующий в посетителях дух робости, а в посещаемом дух
надменности и слабый рассудок. У римлян было похожее сему обыкновение,
которое они называли амбицио, то есть снискание или обхождение; а оттуда и
любочестие названо амбицио, ибо посещениями именитых людей юноши снискивали
себе путь к чинам и достоинствам. То же делается и ныне. Но если у римлян
обычай сей введен был для того, чтобы молодые люди обхождением с испытанными
научалися, то сомневаюсь, чтобы цель в обычае сем всегда непорочна
сохранилася. В наши же времена, посещая знатных господ, учения целию своею
никто не имеет, но снискание их благоприятства. Итак, да не преступит нога
ваша порога, отделяющего раболепство от исполнения должности. Не посещай
николи передней знатного боярина, разве по долгу звания твоего. Тогда среди
толпы презренной и тот, на кого она взирает с подобострастием, в душе своей
тебя хотя с негодованием, но от нее отличит.
Если случится, что смерть пресечет дни мои прежде, нежели в благом пути
отвердеете, и, юны еще, восхитят вас страсти из стези рассудка, - то не
отчаивайтеся, соглядая иногда превратное ваше шествие. В заблуждении вашем,
в забвении самих себя, возлюбите добро. Распутное житие, безмерное
любочестие, наглость и все пороки юности оставляют надежду исправления, ибо
скользят по поверхности сердца, его не уязвляя. Я лучше желаю, чтобы во
младых летах ваших вы были распутны, расточительны, наглы, нежели
сребролюбивы или же чрезмерно бережливы, щеголеваты, занимался более
убранством, нежели чем другим. Систематическое, так сказать, расположение в
щегольстве означает всегда сжатый рассудок. Если повествуют, что Юлий Кесарь
{Юлий Кесарь (Цезарь) - римский диктатор (100-44 до н. э.).} был щеголь; но
щегольство его имело цель. Страсть к женщинам в юности его была к сему
побуждением. Но он из щеголя облекся бы мгновенно во смраднейшее рубище,
если бы то способствовало к достижению его желаний.
Во младом человеке не токмо щегольство преходящее простительно, но и
всякое почти дурачество. Если же наикраснейшими деяниями жизни прикрывать
будете коварство, ложь, вероломство, сребролюбие, гордость, любомщение,
зверство, - то хотя ослепите современников ваших блеском ясной наружности,
хотя не найдете никого столь любящего вас, да представит вам зерцало истины,
не мните, однако же, затмить взоры прозорливости. Проникнет она светозарную
ризу коварства, и добродетель черноту души вашей обнажит. Возненавидит ее
сердце твое и, яко чувственница {Чувственница - мимоза.}, увядать станет
прикосновением твоим, но мгновенно, но стрелы ее издалека язвить тебя станут
и терзать.
Простите, возлюбленные мои, простите, друзья души моей; днесь при
сопутном ветре отчальте от брега чуждыя опытности ладью вашу; стремитеся по
валам жития человеческого, да научитеся управляти сами собою. Блажени, не
претерпев крушения, если достигнете пристанища, его же жаждем. Будьте
счастливы во плавании вашем. Се искреннее мое желание. Естественные силы
мои, истощав движением и жизнию, изнемогут и угаснут; оставлю вас навеки; но
се мое вам завещание. Если ненавистное счастие истощит над тобою все стрелы
свои, если добродетели твоей убежища на земли не останется, если, доведенну
до крайности, не будет тебе покрова от угнетения, - тогда воспомни, что ты
человек, воспомяни величество твое, восхити - венец блаженства, его же
отъяти у тебя тщатся. Умри.
В наследие вам оставляю слово умирающего Катона {Катон Младший (95-46
до н. э.) - римлянин, сторонник аристократической республики. Выступал
против режима личной диктатуру. Когда узнал о военной победе Цезаря над
силами республиканцев, закололся мечом.}. Но если во добродетели умрети
возможешь, умей умреть и в пороке и будь, так сказать, добродетелен в самом
зле. Если, забыв мои наставления, поспешать будешь на злые дела, обыкшая
душа добродетели востревожится; явлюся тебе в мечте. Воспряни от ложа
твоего, преследуй душевно моему видению. Если тогда источится слеза из очей
твоих, то усни паки; пробудишься на исправление. Но если среди злых твоих
начинаний, воспоминая обо мне, душа твоя не зыбнется и око пребудет сухо...
Се сталь, се отрава. Избавь меня скорби; избавь землю поносныя тяжести. Будь
мой еще сын. Умри на добродетель.
Вещавшу сие старцу, юношеский румянец покрыл сморщенные ланиты его;
взоры его испускали лучи надежного радования, черты лица сияли
сверхъестественным веществом. Он облобызал детей своих и, проводив их до
повозки, пребыл тверд до последнего расстания. Но едва звон почтового
колокольчика возвестил ему, что они начали от него удаляться, упругая сия
душа смягчилася. Слезы проникли сквозь очей его, грудь его воздымалася: он
руки свои простирал вслед за отъезжающими; казалося, будто желает остановить
стремление коней. Юноши, узрев издали родшего их в такой печали, возрыдали
столь громко, что ветр доносил жалостный их стон до слуха нашего. Они
простирали также руки к отцу своему; и казалося, будто его к себе звали. Не
мог старец снести сего зрелища; силы его ослабели, и он упал в мои объятия.
Между тем пригорок скрыл отъехавших юношей от взоров наших; пришед в себя,
старец стал на колени и возвел руки и взоры на небо.
- Господи, - возопил он, - молю тебя, да укрепишь их в стезях
добродетели, молю, блажени да будут. Веси, николи не утруждал тебя, отец
всещедрый, бесполезною молитвою. Уверен в душе моей, яко благ еси и
правосуден. Любезнейшее тебе в нас есть добродетель; деяния чистого сердца
суть наилучшая для тебя жертва... Отлучил я ныне от себя сынов моих...
Господи, да будет на них воля твоя. - Смущен, но тверд в надеянии своем
отъехал он в свое жилище.
Слово крестицкого дворянина не выходило у меня из головы.
Доказательства его о ничтожестве власти родителей над детьми казалися мне
неоспоримы. Но если в благоучр.ежденном обществе нужно, чтобы юноши почитали
старцев и неопытность - совершенство, то нет, кажется, нужды власть
родительскую делать беспредельною. Если союз между отцом и сыном не на
нежных чувствованиях сердца основан, то он, конечно, нетверд; и будет
нетверд вопреки всех законоположений. Если отец в сыне своем видит своего
раба и власть свою ищет в законоположении, если сын почитает отца наследия
ради, то какое благо из того обществу? Или еще один невольник в прибавок ко
многим другим, или змия за пазухой... Отец обязан сына воскормить и научить
и должен наказан быть за его проступки, доколе он не войдет в
совершеннолетие; а сын должности свои да обрящет в своем сердце. Если он
ничего не ощущает, то виновен отец, почто ничего не насадил. Сын же вправе
требовати от отца вспомоществования, доколе пребывает немощен и малолетен;
но в совершеннолетии естественная сия и природная связь рушится. Птенец
пернатых не ищет помощи от произведших его, когда сам начнет находить пищу.
Самец и самка забывают о птенцах своих, когда сии возмужают. Се есть закон
природы. Если гражданские законы от него удалятся, то производят всегда
урода. Ребенок любит своего отца, мать или наставника, доколе любление его
не обратится к другому предмету. Да не оскорбится сим сердце твое, отец
чадолюбивый; естество того требует. Единое в том тебе утешение да будет,
воспоминая, что и сын сына твоего возлюбит отца до совершенного только
возраста. Тогда же от тебя зависеть будет обратить его горячность к тебе.
Если ты в том успеешь, блажен и почтения достоин. В таковых размышлениях
доехал я до почтового стана.
ЯЖЕЛБИЦЫ
Сей день определен мне был судьбою на испытание, Я отец, имею нежное
сердце к моим детям. Для того то слово крестицкого дворянина меня столь
тронуло. Но потрясши меня до внутренности, излияло некое усладительное
чувствование надежды, что блаженство наше в отношении детей наших зависит
много от нас самих. Но в Яжелбицах определено мне было быть зрителем
позорища, которое глубокий корень печали оставило в душе моей, и нет надежды
на его истребление. О юность! Услыши мою повесть; познай свое заблуждение;
воздержись от произвольный гибели и пресеки путь к будущему раскаянию.
Я проезжал мимо кладбища. Необыкновенный вопль терзающего на себе власы
человека понудил меня остановиться. Приближаясь, увидел я, что там
совершалось погребение. Надлежало уже гроб опускать в могилу, но тот,
которого я издали зрел терзающего на себе власы, повергся на гроб и,
ухватясь за оный весьма крепко, не дозволял оный опускать в землю. С великим
трудом отвлекли его от гроба и, спустя оный в могилу, зарыли ее поспешно.
Тут страждущий вещал к предстоящим:
- Почто вы меня его лишили, почто меня с ним не погребли живого и не
скончали моей скорби и раскаяния. Ведайте, ведайте, что я есмь убийца
возлюбленного моего сына, его же мертва предали земле. Не дивитеся сему. Я
не прекратил жизни его ни мечом, ни отравою. Нет, я более сего сделал. Я
смерть его уготовал до рождения его, дав жизнь ему отравленную. Я есмь
убийца, каковых много, но есмь убийца лютейший других. Убийца сына моего до
рождения его. Я, я един прекратил дни его, извлияв томный яд в начало его.
Он воспретил укрепиться силам тела его. Во все время жития своего не
наслаждался он здравием ни дня единого; и томящегося в силах своих
разверстие яда пресекло течение жизни. Никто, никто меня не накажет за мое
злодеяние! - Отчаяние ознаменовалося на лице его, и бездыханна почти отнесли
его с сего места.
Нечаянный хлад разлиялся в моих жилах. Я оцепенел. Казалося мне, я
слышал мое осуждение. Воспомянул дни распутныя моея юности. Привел на память
все случаи, когда востревоженная чувствами душа гонялася за их услаждением,
почитая мздоимную участницу любовныя утехи истинным предметом горячности.
Воспомянул, что невоздержание в любострастии навлекло телу моему смрадную
болезнь. О, если бы не далее она корень свой испускала! О, если бы она с
утолением любострастия прерывалася! Прияв отраву сию в веселии, не токмо
согреваем ее в недрах наших, но даем ее в наследие нашему потомству. О
друзья мои возлюбленные, о чада души моей! Не ведаете вы, колико согреших
пред вами. Бледное ваше чело есть мое осуждение. Страшусь возвестить вам о
болезни, иногда вами ощущаемой. Возненавидите, может быть, меня и в
ненависти вашей будете справедливы. Кто уверит вас и меня, что вы не носите
в крови вашей сокровенного жала, определенного, да скончает дни ваши
безвременно. Прияв сей смрадный яд в тело мое в совершенном возрасте,
затверделость моих членов противилася его распространению н борется с его
смертоносностию. Но вы, прияв его от рождения вашего, нося его в себе как
нужную часть сложения, - как воспротивитесь разрушительному его сожжению?
Все ваши болезни суть следствия сея отравы. О возлюбленные мои! Плачьте о
заблуждении моего юношества, призовите на помощь врачебное искусство и, если
можете, не ненавидьте меня.
- Но теперь отверзается очам моим все пространство сего любострастного
злодеяния. Согрешил предо мною, навлекши себе безвременную старость и
дряхлость в юношеских еще летах. Согрешил пред вами, отравив жизненные ваши
соки до рождения вашего, и тем уготовил вам томное здравие и безвременную,
может быть, смерть. Согрешил, и сие да будет мне в казнь, согрешил в
горячности моей, взяв в супружество мать вашу. Кто мне порукою в том, что не
я был причиною ее кончины? Смертоносный яд, источаяся в веселии, преседился
в чистое ее тело и отравил непорочные ее члены. Тем смертоноснее он был, чем
был сокровеннее. Ложная стыдливость воспретила мне ее в том предостеречь;
она же не остерегалася отравителя своего в горячности своей к нему.
Воспаление, ей приключившееся, есть плод, может быть, уделенной ей мною
отравы... О возлюбленные мои, колико должны вы меня ненавидеть!
Но кто причиною, что сия смрадная болезнь во всех государствах делает
столь великие опустошения, не токмо пожиная много настоящего поколения, но
сокращая дни грядущих? Кто причиною, разве не правительство? Оно, дозволяя
распутство мздоимное, отверзает не токмо путь ко многим порокам, но
отравляет жизнь граждан. Публичные женщины находят защитников и в некоторых
государствах состоят под покровительством начальства. Если бы, говорят
некоторые, запрещено было наемное удовлетворение любовныя страсти, то бы
нередко были чувствуемы сильные в обществе потрясения. Увозы, насилия,
убийство нередко бы источник свой имели в любовной страсти. Мог ли бы они
потрясти и самые основания обществ. - И вы желаете лучше тишину и с нею
томление и скорбь, нежели тревогу и с нею здравие и мужество. Молчите,
скаредные учители, вы есте наемники мучительства; оно, проповедуя всегда мир
и тишину, заключает засыпляемых лестию в оковы. Боится оно даже посторонния
тревоги. Желало бы, чтоб везде одинаково с ним мыслили, дабы надежно
лелеяться в величестве и утопать в любострастии... Я не удивляюся глаголам
вашим. Сродно рабам желати всех зреть в оковах. Одинаковая участь облегчает
их жребий, а превосходство чье-либо тягчит их разум и дух.
ВАЛДАЙ
Новый сей городок, сказывают, населен при царе Алексее Михайловиче
взятыми в плен поляками {При царе Алексее Михайловиче была воина с Польшей
(1654-1667).}. Сей городок достопамятен в рассуждении любовного расположения
его жителей, а особливо женщин незамужних.
Кто не бывал в Валдаях, кто не знает валдайских баранок и валдайских
разрумяненных девок? Всякого проезжающего наглые валдайские и стыд сотрясшие
девки останавливают и стараются возжигать в путешественнике любострастие,
воспользоваться его щедростью на счет своего целомудрия. Сравнивая нравы
жителей сея в города произведенныя деревни со нравами других российских
городов, подумаешь, что она есть наидревнейшая и что развратные нравы суть
единые токмо остатки ее древнего построения. Но как немного более ста лет,
как она населена, то можно судить, сколь развратны были и первые его жители.
Бани бывали и ныне бывают местом любовных торжествований.
Путешественник, условясь о пребывании своем с услужливою старушкою или
парнем, становится на двор, где намерен приносить жертву всеобожаемой Ладе
{Лада - славянская богиня любви, супружества, веселья.}. Настала ночь. Баня
для него уже готова. Путешественник раздевается, идет в баню, где его
встречает или хозяйка, если молода, или ее дочь, или свойственницы ее, или
соседки. Отирают его утомленные члены; омывают его грязь. Сие производят,
совлекши с себя одежды, возжигают в нем любострастный огнь, и он
препровождает тут ночь, теряя деньги, здравие и драгоценное на путешествие
время. Бывало, сказывают, что оплошного и отягченного любовными подвигами и
вином путешественника сии любострастные чудовища предавали смерти, дабы
воспользоваться его имением. Не ведаю, правда ли сие, но то правда, что
наглость валдайских девок сократилася. И хотя они не откажутся и ныне
удовлетворить желаниям путешественника, но прежней наглости в них не видно.
Валдайское озеро, над которым построен сей город, достопамятно
останется в повествованиях жертвовавшего монаха жизнию своею ради своей
любовницы. В полуторе версте от города, среди озера, на острове находится
Иверский монастырь, славным Никоном патриархом построенный. Один из монахов
сего монастыря, посещая Валдаи, влюбился в дочь одного валдайского жителя.
Скоро любовь их стала взаимною, скоро стремились они к совершению ее.
Единожды насладившиеся ее веселием, не в силах они были противиться ее
стремлению. Но состояние их полагало оному преграду. Любовнику нельзя было
отлучаться часто из монастыря своего; любовнице нельзя было посещать кельи
своего любовника. Но горячность их все преодолела; из любострастного монаха
она сделала неустрашимого мужа и дала ему силы почти чрезъестественные. Сей
новый Леандр {Леандр - в древнегреческой поэзии любовник Геро - жрицы
Афродиты, каждую ночь переплывавший пролив Геллеспонт (Дарданеллы) для
свиданий с возлюбленной, которая зажигала на своей башне фонарь. Однажды
буря погасила фонарь. Увидев утром прибитое волнами тело утонувшего Леандра,
Геро бросилась в море.} дабы наслаждаться веселием ежедневно в объятиях
своей любовницы, едва ночь покрывала черным покровом всезримое, выходил тихо
из своей кельи и, совлекая свои ризы, преплывал озеро до противустоящего
берега, где вооприемлем был в объятия своей любезной. Баня и в ней утехи
любовные для него были готовы; и он забывал в них опасность и трудность
преплывания и боязнь, если бы отлучка его стала известна. За несколько часов
до рассвета возвращался он в свою келью. Такс препроводил он долгое время в
сих опасных преплытиях, награждая веселием ночным скуку дневного заключения.
Но судьба положила конец его любовным подвигам. В одну из ночей, когда сей
неустрашимый любовник отправился чрез валы на зрение своей любезной, внезапу
восстал ветр, ему противный, будущу ему на среде пути его. Все силы его
немощны были на преодоление разъяренных вод. Тщетно он утомлялся, напрягая
свои мышцы; тщетно возвышал глас свой, да услышан будет в опасности. Видя
невозможность достигнуть берега, вознамерился он возвратиться к монастырю
своему, дабы, имея попутный ветр, тем легче оного достигнуть. Но едва
обратил он шествие свое, как валы, осилив его утомленные мышцы, затопили его
в пучине. Наутрие тело его найдено на отдаленном берегу. Если бы я писал
поэму на сие, то бы читателю моему представил любовницу его в отчаянии. Но
сие было бы здесь излишнее. Всяк знает, что любовнице, хотя на первое
мгновение, скорбно узнать о кончине любезного. Не ведаю и того, бросилась ли
сия новая Геро в озеро или же в следующую ночь паки топила баню для
путешественника. Любовная летопись гласит, что валдайские красавицы от любви
не умирали... разве в больнице.
Нравы валдайские переселилися и в близлежащий почтовый стан,
Зимногорье. Тут для путешественника такая же бывает встреча, как и в
Валдаях. Прежде всего представятся взорам разрумяненные девки с баранками.
Но как молодые мои лета уже прошли, то я поспешно расстался с мазаными
валдайскими и зимногорскими сиренами.
ЕДРОВО
Доехав до жилья, я вышел из кибитки. Неподалеку от дороги над водою
стояло много баб и девок. Страсть, господствовавшая во всю жизнь надо мною,
но уже угасшая, по обыкшему ее стремлению направила стопы мои к толпе
сельских сих красавиц. Толпа сия состояла более нежели из тридцати женщин.
Все они были в праздничной одежде, шеи голые, ногие босые, локти наруже,
платье заткнутое спереди за пояс, рубахи белые, взоры веселые, здоровье на
щеках начертанное. Приятности, загрубевшие хотя от зноя и холода, но
прелестны без покрова хитрости; красота юности в полном блеске, в устах
улыбка или смех сердечный; а от него виден становился ряд зубов белее
чистейшей слоновой кости. Зубы, которые бы щеголих с ума свели. Приезжайте
сюда, любезные наши боярыньки московские и петербургские, посмотрите на их
зубы, учитесь у них, как их содержать в чистоте. Зубного врача у них нет. Не
сдирают они каждый день лоску с зубов своих ни щетками, ни порошками.
Станьте, с которою из них вы хотите, рот со ртом; дыхание ни одной из них не
заразит вашего легкого. А ваше, ваше, может быть, положит в них начало...
болезни... боюсь сказать какой; хотя не закраснеетесь, но рассердитесь.
Разве я говорю неправду? Муж одной из вас таскается по всем скверным девкам;
получив болезнь, пьет, ест и спит с тобою же, другая же сама изволит иметь
годовых, месячных, недельных или, чего боже спаси, ежедневных любовников.
Познакомясь сегодня и совершив свое желание, завтра его не знает; да и того
иногда не знает, что уже она одним его поцелуем заразилася. А ты, голубушка
моя, пятнадцатилетняя девушка, ты еще непорочна, может быть; но на лбу твоем
я вижу, что кровь твоя вся отравлена. Блаженной памяти твой батюшка из
докторских рук не выхаживал; а государыня матушка твоя, направляя тебя на
свой благочестивый путь, нашла уже тебе женишка, заслуженного старика
генерала, и спешит тебя выдать замуж для того только, чтобы не сделать с
тобой визита воспитательному дому {Незаконнорожденных детей обычно отдавали
в воспитательные дома.}. А за стариком-то жить нехудо, своя воля; только бы
быть замужем, дети все его. Ревнив он будет, тем лучше: более удовольствия в
украденных утехах; с первой ночи приучить его можно не следовать глупой
старой моде с женою спать вместе.
И не приметил, как вы, мои любезные городские сватьюшки, тетушки,
сестрицы, племянницы и проч., меня долго задержали. Вы, право, того не
стоите. У вас на щеках румяна, на сердце румяна, на совести, румяна, на
искренности... сажа. Все равно, румяна или сажа. Я побегу от вас во всю
конскую рысь к моим деревенским красавицам. Правда, есть между ими на вас
похожие, но есть такие, каковых в городах слыхом не слыхано и видом не
видано... Посмотрите, как все члены у моих красавиц круглы, рослы, не
искривлены, не испорчены. Вам смешно, что у них ступни в пять вершков, а
может быть, и в шесть. Ну, любезная моя племянница, с трехвершковою твоею
ножкою стань с ними рядом, и бегите взапуски; кто скорее достигнет высокой
березы, по конец луга стоящей? А... а... это не твое дело. А ты, сестрица
моя голубушка, с трехчетвертным своим станом в охвате, ты изволишь
издеваться, что у сельской моей русалки брюшко на воле выросло. Постой, моя
голубушка, посмеюсь я над тобою. Ты уж десятый месяц замужем, и уж
трехчетвертной твой стан изуродовался. А как то дойдет до родов, запоешь
другим голосом. Но дай бог, чтобы обошлось все смехом. Дорогой мой зятюшка
ходит повеся нос. Уже все твои шнурованья бросил в огонь. Кости из всех
твоих платьев повытаскал, но уже поздно. Сросшихся твоих накриво составов
тем не спрямит. Плачь, мой любезный зять, плачь. Мать наша, следуя плачевной
и смертию разрешающихся от бремени жен ознаменованной моде, уготовала за
многие лета тебе печаль, а дочери своей болезнь, детям твоим слабое
телосложение. Она теперь возносит над главою ее смертоносное острие; и если
оно не коснется дней твоея супруги, благодари случай; а если веришь, что
провидение божие о том заботилося, то благодари и его, коли хочешь. Но я еще
с городскими боярыньками. Вот что привычка делает; отвязаться от них не
хочется. И, право, с вами бы не расстался, если бы мог довести вас до того,
чтобы вы лица своего и искренности не румянили. Теперь прощайте.
Покуда я глядел на моющих платье деревенских нимф, кибитка моя от меня
уехала. Я намерялся идти за нею вслед, как одна девка, по виду лет двадцати,
а, конечно, не более семнадцати, положа мокрое свое платье на коромысло,
пошла одною со мной дорогою. Поравнявшись с ней, начал я с нею разговор.
- Не трудно ли тебе нести такую тяжелую ношу, любезная моя, как
назвать, не знаю?
- Меня зовут Анною, а ноша моя не тяжела. Хотя бы и тяжела была, я бы
тебя, барин, не попросила мне пособить.
- К чему такая суровость, Аннушка, душа моя? Я тебе худого не желаю.
- Спасибо, спасибо; часто мы видим таких щелкунов, как ты; пожалуй,
проходи своею дорогою.
- Анютушка, я, право, не таков, как я тебе кажуся, и не таков, как те,
о которых ты говоришь. Те, думаю, так не начинают разговора с деревенскими
девками, а всегда поцелуем; но я хотя бы тебя поцеловал, то, конечно бы,
так, как сестру мою родную.
- Не подъезжай, пожалуй; рассказы таковые я слыхала; а коли ты худого
не мыслишь, чего же ты от меня хочешь?
- Душа моя, Аннушка, я хотел знать, есть ли у тебя отец и мать, как ты
живешь, богато ли или убого, весело ли, есть ли у тебя жених?
- А на что это тебе, барин? Отроду в первый раз такие слышу речи.
- Из сего судить можешь, Анюта, что я не негодяй, не хочу тебя обругать
или обесчестить. Я люблю женщин для того, что они соответственное имеют
сложение моей нежности; а более люблю сельских женщин или крестьянок для
того, что они не знают еще притворства, не налагают на себя личины
притворный любви, а когда любят, то любят от всего сердца и искренно...
Девка в сие время смотрела на меня, выпяля глаза с удивлением. Да и так
быть должно; ибо кто не знает, с какою наглостию дворянская дерзкая рука
поползается на непристойные и оскорбительные целомудрию шутки с деревенскими
девками. Они в глазах дворян старых и малых суть твари, созданные на их
угождение. Так они и поступают; а особливо с несчастными, подвластными их
велениям. В бывшее пугачевское возмущение, когда все служители вооружились
на своих господ, некакие крестьяне (повесть сия нелжива), связав своего
господина, везли его на неизбежную казнь. Какая тому была причина? Он во
всем был господин добрый и человеколюбивый, но муж не был безопасен в своей
жене, отец в дочери. Каждую ночь посланные его приводили к нему на жертву
бесчестия ту, которую он того дня назначил. Известно в деревне было, что он
омерзил 60 девиц, лишив их непорочности. Наехавшая команда выручила сего
варвара из рук на него злобствовавших. Глупые крестьяне, вы искали
правосудия в самозванце! Но почто не поведали вы сего законным судиям вашим?
Они бы предали его гражданской смерти, и вы бы невинны осталися. А теперь
злодей сей спасен. Блажен, если близкий взор смерти образ мыслей его
переменил и дал жизненным его сокам другое течение. Но крестьянин в законе
мертв, сказали мы... Нет, нет, он жив, он жив будет, если того восхочет...
- Если, барин, ты не шутишь, - сказала мне Анюта, - то вот что я тебе
скажу; у меня отца нет, он умер уже года с два, есть матушка да маленькая
сестра. Батюшка нам оставил пять лошадей и три коровы. Есть и мелкого скота
и птиц довольно; но нет в дому работника. Меня было сватали в богатый дом за
парня десятилетнего; но я не захотела. Что мне в таком ребенке; я его любить
не буду. А как он придет в пору, то я состареюсь, и он будет таскаться с
чужими. Да сказывают, что свекор сам с молодыми невестками спит, покуда
сыновья вырастают. Мне для того-то не захотелось идти к нему в семью. Я хочу
себе ровню. Мужа буду любить, да и он меня любить будет, в том не
сомневаюсь. Гулять с молодцами не люблю, а замуж, барин, хочется. Да знаешь
ли для чего? - говорила Анюта, потупя глаза.
- Скажи, душа моя Анютушка, не стыдись; все слова в устах невинности
непорочны.
- Вот что я тебе скажу. Прошлым летом, год тому назад, у соседа нашего
женился сын на моей подруге, с которой я хаживала всегда в посиделки. Муж ее
любит, а она его столько любит, что на десятом месяце, после венчанья родила
ему сынка. Всякий вечер она выходит пестовать его за ворота. Она на него не
наглядится. Кажется, будто и паренек-то матушку свою уж любит. Как она
скажет ему: агу, агу, он и засмеется. Мне-то до слез каждый день; мне бы уж
хотелось самой иметь такого же паренька...
Я не мог тут вытерпеть и, обняв Анюту, поцеловал ее от всего моего
сердца.
- Смотри, барин, какой ты обманщик, ты уж играешь со мною. Поди,
сударь, прочь от меня, оставь бедную сироту, - сказала Анюта, заплакав. -
Кабы батюшка жив был и это видел, то бы, даром, что ты господин, нагрел бы
тебе шею.
- Не оскорбляйся, моя любезная Анютушка, не оскорбляйся, поцелуй мой не
осквернит твоей непорочности. Она в глазах моих священна. Поцелуй мой есть
знак моего к тебе почтения и был исторгнут восхищением глубоко тронутыя
души. Не бойся меня, любезная Анюта, не подобен я хищному зверю, как наши
молодые господчики, которые отъятие непорочности ни во что вменяют. Если бы
я знал, что поцелуй мой тебя оскорбит, то клянусь тебе богом, чтобы не
дерзнул на него.
- Рассуди сам, барин, как не сердиться за поцелуй, когда все они уже
посулены другому. Они заранее все уж отданы, и я в них не властна.
- Ты меня восхищаешь. Ты уже любить умеешь. Ты нашла сердцу своему
другое, ему соответствующее. Ты будешь блаженна. Ничто не развратит союза
вашего. Не будешь ты окружена соглядателями, в сети пагубы уловить тебя
стрегущими. Не будет слух сердечного друга твоего уязвлен прельщающим
гласом, на нарушение его к тебе верности призывающим. Но почто же, моя
любезная Анюта, ты лишена удовольствия наслаждаться счастием в объятиях
твоего милого друга?
- Ах, барин, для того, что его не отдают к нам в дом. Просят ста
рублей. А матушка меня не отдает; я у ней одна работница.
- Да любит ли он тебя?
- Как же не так. Он приходит по вечерам к нашему дому, и мы вместе
смотрим на паренька моей подруги... Ему хочется такого же паренька. Грустно
мне будет; но быть терпеть. Ванюха мой хочет идти на барках в Питер в работу
и не воротится, покуда не выработает ста рублей для своего выкупа.
- Не пускай его, любезная Анютушка, не пускай его; он идет на свою
гибель. Там он научится пьянствовать, мотать, лакомиться, не любить пашню, а
больше всего он и тебя любить перестанет.
- Ах, барин, не стращай меня, - сказала Анюта, почти заплакав.
- А тем скорее, Анюта, если ему случится служить в дворянском доме.
Господский пример заражает верхних служителей, нижние заражаются от верхних,
а от них язва разврата достигает и до деревень. Пример есть истинная чума;
кто что видит, тот то и делает.
- Да как же быть? Так мне и век за ним не бывать замужем. Ему пора уже
жениться; по чужим он не гуляет; меня не отдают к нему в дом; то высватают
за него другую, а я, бедная, умру с горя... - Сие говорила она, проливая
горькие слезы.
- Нет, моя любезная Анютушка, ты завтра же будешь за ним. Поведи меня к
своей матери.
- Да вот наш двор, - сказала она, cстановясь. - Проходи мимо, матушка
меня увидит и худое подумает. А хотя она меня и не бьет, но одно ее слово
мне тяжелее всяких побоев.
- Нет, моя Анюта, я пойду с тобою... - И, не дожидаясь ее ответа, вошел
в ворота и прямо пошел на лестницу в избу.
Анюта мне кричала вслед:
- Постой, барин, постой.
Но я ей не внимал. В избе я нашел Анютину мать, которая квашню месила;
подле нее на лавке сидел будущий ее зять. Я без дальних околичностей ей
сказал, что я желаю, чтобы дочь ее была замужем за Иваном, и для того принес
ей то, что надобно для отвлечения препятствия в сем деле.
- Спасибо, барин, - сказала старуха, - в этом теперь уж нет нужды.
Ванюха теперь пришед сказывал, что отец уж отпускает его ко мне в дом. И у
нас в воскресенье будет свадьба.
- Пускай же посуленное от меня будет Анюте в приданое.
- И на том спасибо. Приданого бояре девкам даром не дают. Если ты над
моей Анютой что сделал и за то даешь ей приданое, то бог тебя накажет за
твое беспутство; а денег я не возьму. Если же ты добрый человек и не
ругаешься над бедными, то, взяв я от тебя деньги, лихие люди мало ли что
подумают.
Я не мог надивиться, нашед толико благородства в образе мыслей у
сельских жителей. Анюта между тем вошла в избу и матери своей меня
расхвалила. Я было еще попытался дать им денег, отдавая их Ивану на
заведение дому; но он мне сказал:
- У меня, барин, есть две руки, я ими дом и заведу.
Приметив, что им мое присутствие было не очень приятно, я их оставил и
возвратился к моей кибитке.
Едущу мне из Едрова, Анюта из мысли моей не выходила. Невинная ее
откровенность мне нравилась безмерно. Благородный поступок ее матери меня
пленил. Я сию почтенную мать с засученными рукавами за квашнею или с
подойником подле коровы сравнивал с городскими матерями. Крестьянка не
хотела у меня взять непорочных, благоумышленных ста рублей, которые в
соразмерности состояний долженствуют быть для полковницы, советницы,
майорши, генеральши пять, десять, пятнадцать тысяч или более; если же
госпоже полковнице, майорше, советнице или генеральше (в соразмерности моего
посула едровской ямщичихе), у которой дочка лицом недурна, или только что
непорочна, и того уже довольно, знатный боярин седмидесятой или, чего боже
сохрани, седмьдесят второй пробы, посулит пять, десять, пятнадцать тысяч,
или глухо знатное приданое, или сыщет чиновного жениха, или выпросит в
почетные девицы {То есть добьется звания фрейлины, придворной дамы.}, то я
вас вопрошаю, городские матушки, не екнет ли у вас сердечко? не захочется ли
видеть дочку в позлащенной карете, в бриллиантах, едущую четвернею, если она
ходит пешком, или едущую цугом, вместо двух заморенных кляч, которые ее
таскают? Я согласен в том с вами, чтобы вы обряд и благочиние сохранили и не
так легко сдалися, как феатральные девки. Нет, мои голубушки, я вам даю
сроку на месяц или на два, но не более. А если доле заставите воздыхать
первостатейного бесплодно, то он, будучи занят делами государственными, вас
оставит, дабы не терять с вами драгоценнейшего времени, которое он лучше
употребить может на пользу общественную. - Тысяча голосов на меня
подымаются; ругают меня всякими мерзкими названиями: мошенник, плут, кан...
бес... и пр. и пр. Голубушки мои, успокойтесь, я вашей чести не поношу.
Ужели все таковы? Поглядитесь в сие зеркало; кто из вас себя в нем узнает,
та брани меня без всякого милосердия. Жалобницы и на ту я не подам, суда по
форме говорить с ней не стану.
Анюта, Анюта, ты мне голову скружила! Для чего я тебя не узнал 15 лет
тому назад. Твоя откровенная невинность, любострастному дерзновению
неприступная, научила бы меня ходить во стезях целомудрия. Для чего первый
мой в жизни поцелуй не был тот, который я на щеке твоей прилепил в душевном
восхищении. Отражение твоея жизненности проникнуло бы во глубину моего
сердца, и я бы избегнул скаредностей, житие мое исполнивших. Я бы удалился
от смрадных наемниц любострастия, почтил бы ложе супружества, не нарушил бы
союза родства моею плотскою несытостию; девственность была бы для меня
святая святых, и ее коснутися не дерзнул бы. О моя Анютушка! Сиди всегда у
околицы и давай наставления твоею незастенчивою невинностию. Уверен, что
обратишь на путь, доброделания начинающего с оного совращатися и укрепишь в
нем к совращению наклонного. Не востревожься, если закоренелый в
развратности, поседевший в объятиях бесетудства мимо тебя пройдет и тебя
презрит; не тщися воспретить его шествию услаждением твоего разговора.
Сердце его уже камень; душа его покрылася алмазною корою. Не может
благодетельное жало невинный добродетели положить на нем глубокие черты.
Конец ее скользнет по поверхности гладко затверделого порока. Блюди, да о
нее острие твое не притупится. Но не пропусти юношу, опасными лепоты
прелестями облеченного; улови его в твои сети. Он горд, надменен, порывист,
нагл, дерзновенен, обидящ, уязвляющ кажется. Но сердце его уступит твоему
впечатлению и отверзется на восприятие твоего благотворного примера. -
Анюта, я с тобой не могу расстаться, хотя уже вижу двадцатый столп от тебя.
Но что такое за обыкновение, о котором мне Анюта сказывала? Ее хотели
отдать за десятилетнего ребенка. Кто мог такой союз дозволить? Почто не
ополчится рука, законы хранящая, на искоренение толикого злоупотребления? В
христианском законе брак есть таинство, в гражданском - соглашение или
договор. Какой священнослужитель может неравный брак благословить или какой
судия Может его вписать в свой дневник? Где нет соразмерности в летах, там и
брака быть не может. Сие запрещают правила естественности, яко вещь
бесполезную для человека, сие запрещать долженствовал бы закон гражданский,
яко вредное для общества. Муж и жена в обществе суть два гражданина,
делающие договор, в законе утвержденный, которым обещеваются прежде всего на
взаимное чувств услаждение (да не дерзнет здесь никто оспорить первейшего
закона сожития и основания брачного союза, начало любви непорочнейшия и
твердый камень основания супружнего согласия), обещеваются жить вместе,
общее иметь стяжание, возвращать плоды своея горячности и, дабы жить мирно,
друг друга не уязвлять. При неравенстве лет можно ли сохранить условие сего
соглашения? Если муж десяти лет, а жена двадцати пяти, как то бывает часто
во крестьянстве; или если муж пятидесяти, а жена пятнадцати или двадцати
лет, как то бывает во дворянстве, - может ли быть взаимное чувств
услаждение? Скажите вы мне, мужья старички, но скажите по совести, стоите ли
вы названия мужа? Вы можете только возжечь огонь любовный, не в состоянии
его утушить.
Неравенством лет нарушается единый из первейших законов природы; то
может ли положительный закон быть тверд, если основания не имеет в
естественности? Скажем яснее: он и не существует. - Возвращать плоды
взаимной горячности. - Но может ли тут быть взаимность, где с одной стороны
пламя, а с другой нечувствительность? Может ли быть тут плод, если
насажденное древо лишается благодетельного дождя и питающия росы? А если
плод когда и будет, но будет он тощ, невзрачен и скорому подвержен тлению.
Не уязвлять друг друга. - Се правило предвечное, верное; буде
счастливою в супругах симпатиею чувства их равномерно услаждаются, то союз
брачный будет благополучен; малые домашние волнения скоро утихают при
нашествии веселия. И когда мраз старости подернет чувственное веселие
непроницаемою корою, тогда напоминовение прежних утех успокоит брюзгливую
древность лет. - Одно условие брачного договора может и в неравенстве быть
исполняемо: жить вместе. Но будет ли в том взаимность? Один будет начальник
самовластный, имея в руках силу, другой будет слабый подданик и раб
совершенный, веление господа своего исполнять только могущий. - Вот, Анюта,
благие мысли, тобою мне внушенные. Прости, любезная моя Анютушка, поучения
твои вечно пребудут в сердце моем впечатленны, и сыны сынов моих наследят в
них.
Хотиловский ям был уже в виду, а я еще размышлял о едровской девке и в
восторге души моей воскликнул громко: "О Анюта! Анюта!" Дорога была
негладка, лошади шли шагом; повозчик мой вслушался в мою речь, оглянувшись
на меня.
- Видно, барин, - говорил он мне, улыбаясь и поправляя шляпу, - что ты
на Анютку нашу приварился. Да уж и девка! Не одному тебе она нос утерла...
Всем взяла... На нашем яму много смазливых, но перед ней все плюнь. Какая
мастерица плясать! Всех за пояс заткнет, хоть бы кого... А как пойдет в поле
жать... загляденье. Ну... брат Ванька счастлив.
- Иван брат тебе?
- Брат двоюродный. Да ведь и парень! Трое вдруг молодцов стали около
Анютки свататься; но Иван всех отбоярил. Они тем и сем, но не тут-то. А
Ванюха тотчас и подцепил... (Мы уже въезжали в околицу...) То-то, барин!
Всяк пляшет, да не как скоморох. - И к почтовому двору подъехал.
- Всяк пляшет, да не как скоморох, - твердил я, вылезая из кибитки... -
Всяк пляшет, да не как скоморох, - повторил я, наклонялся и, подняв,
развертывая...
ХОТИЛОВ
ПРОБЕГ В БУДУЩЕМ
{"Проекты в будущем" в главах "Хотилов", "Выдропуск" и картина торга
крепостными в главе "Медное" написаны от лица друга путешественника, мысль
которого наглядно эволюционирует от либерализма к революционности.}
Доведя постепенно любезное отечество наше до цветущего состояния, в
котором оное ныне находится; видя науки, художества и рукоделия, возведенные
до высочайшия совершенства степени, до коей человеку достигнути дозволяется;
видя в областях наших, что разум человеческий, вольно распростирая свое
крылие, беспрепятственно и незаблужденно возносится везде к величию и
надежным ныне стал стражею, общественных законоположений, - под державным
его покровом свободно и сердце наше в молитвах, ко всевышнему творцу
воссылаемых, с неизреченным радованием сказати может, что отечество наше
есть приятное божеству обиталище; ибо сложение его не на предрассудках и
суевериях основано, но на внутреннем нашем чувствовании щедрот отца всех.
Неизвестны нам вражды, столь часто людей разделявшие за их исповедание,
неизвестно нам в оном и принуждение. Родившись среди свободы сей, мы истинно
братьями друг друга почитаем, единому принадлежа семейству, единого имея
отца, бога.
Светильник науки, носяся над законоположением нашим, отличает ныне его
от многих земных законоположений. Равновесие во властях, равенство в
имуществах отъемлют корень даже гражданских несогласий. Умеренность в
наказаниях, заставляя почитать законы верховный власти яко веления нежных
родителей к своим чадам, предупреждает даже и бесхитростные зл...
