Клайв Льюис. Мерзейшая мощь
страница №9
... губкой. Дай мне семь дней, чтобы я осмотрелся в этомкраю, обновил старую дружбу. И с лесами этими, и с полями мы побеседуем о
многом.
Говоря это, он подался вперед, и лицо его было вровень с мордой
медведя, словно и они беседовали о многом. Взгляд у него стал, как у зверя
- не хищный и не хитрый, но исполненный терпеливого, безответного
лукавства.
- Я могу, - продолжал Мерлин, - освободить тебя от мучений. Хотя он и
вымылся и умаслился бриллиантином, от него все сильнее пахло мокрым
листом, стоячей водой, илом, камнями. Лицо его становилось все отрешенней,
словно он вслушивался в едва уловимые звуки - шорох мышей, шлепанье
лягушек, журчанье струй, похрустывание сучьев, мягкие удары лесных орехов
о землю, шелест травы. Медведь закрыл глаза, комната как бы засыпала под
наркозом.
- Нет, - проговорил Рэнсом и поднял голову, склонившуюся было на
грудь. Выпрямился и волшебник. Медведь открыл глаза.
- Нет, - повторил Рэнсом. - Тебя не для того извлекли из могилы,
чтобы ты утишил мою боль. Наши лекарства сделали бы это не хуже, но я
должен претерпеть до конца. Больше мы об этом говорить не будем.
- Я повинуюсь тебе, сэр, - произнес друид, - но зла я не мыслил.
Былая дружба поможет мне исцелить королевство.
И снова послышался густой, сладкий запах.
- Нет, - еще громче проговорил Рэнсом. - Теперь этого делать нельзя,
вода и лес утратили душу. Конечно, ты можешь разбудить их, но королевству
это не поможет. Ни буре, ни наводнению не одолеть нашего врага. Оружие
сломается в твоей руке, ибо мерзейшая мощь стоит перед нами, как в дни,
когда царь Нимрод хотел достигнуть небес.
- Господин мой, - промолвил Мерлин, - разреши мне пробудить скрытые
силы...
- Я запрещаю тебе, - ответил Рэнсом. - Это против закона. Быть может,
скрытые силы еще и дремлют в земле, но будить их ты не станешь. Даже и в
твои дни это было не совсем законно. Вспомни, мы думали, что ты встанешь
на сторону врагов. Каждое Свое дело Господь творит ради каждого. Ты
проснулся и для того, чтобы спасти душу.
Мерлин откинулся на спинку кресла, и медведь лизнул его руку.
- Сэр, - тихо сказал Мерлин, - если мне не дозволено служить вам
своим искусством, ты взял в свой дом никчемную груду плоти. Сражаться я не
могу.
- И не надо, - улыбнулся Рэнсом и немного помолчал. - Земная сила не
справится с нашим врагом.
- Что ж, будем молиться, - заключил Мерлин. - Меня называли
чернокнижником. Это ложь, но я не знаю, сэр, зачем я проснулся.
- Молиться мы будем, - согласился Рэнсом, - но я говорю не о том.
Тайные силы есть не на одной Земле.
Мерлин молча глядел на него.
- Ты знаешь, о чем я говорю, - продолжал Рэнсом. - Разве я не сказал
тебе сразу, что мои господа - ойярсы?
- Сказал, - кивнул Мерлин. - Потому я и понял, что ты посвящен в
тайны. Ведь по этому слову мы узнаем друг друга.
- Вот как? - удивился Рэнсом. - Я и не знал.
- Почему же ты сказал так?
- Потому что это правда.
Волшебник облизнул побледневшие губы, потом простер руки.
- Ты мать и отец, - сказал он, глядя на Рэнсома, словно испуганный
ребенок. - Дозволь мне говорить, или убей меня, ибо я - в твоей деснице.
Когда-то я слышал, что есть люди, беседующие с богами. Власий, мой
учитель, помнил несколько слов их языка. Но ты знаешь и сам, что даже то
были не сами ойярсы, а их земные тени. Земная Венера, земной Меркурий, но
не Переландра, и не Виритрильбия...
- Я говорю не о земных тенях, - прервал его Рэнсом. - Я стоял перед
Марсом и перед Венерой в их собственном царстве. Врага одолеют они и те,
кто сильнее их.
- Господин мой, - возразил Мерлин, - этого быть не может, ибо это
нарушило бы Седьмой Закон.
- В чем он состоит? - спросил Рэнсом.
- Всемилостивейший Господь поставил Себе законом не посылать этих сил
на Землю до конца времен. Быть может, конец наступил?
- Быть может, он начался, - тихо произнес Рэнсом, - но я ничего о том
не знаю. Мальдедил поставил законом не посылать небесных сил на Землю, но
техникой и наукой люди проникли на небо и потревожили эти силы. Все это
происходило в пределах природы. Злой человек на утлой машине проник в
сферу Марса, и я был его пленником. На Малакандре и на Переландре я
встретил моих повелителей. Ты понимаешь меня?
Мерлин склонил голову.
- Так злой человек, подобно Иуде, сделал не то, что думал. Теперь на
Земле один из всех людей узнал ойярсов и говорил на их языке не чудом
Господним и не волшебством Нуминора, а просто, как путник, повстречавший
других на дороге. Наши враги лишили себя защиты Седьмого Закона. Они
сломали барьер, который Сам Бог не пожелал бы сломать. Вот почему силы
небес приходили в этот дом и в комнате, где ты сидишь, беседовали со мной.
Мерлин побледнел еще сильнее. Медведь незаметно нюхал его руку.
- Я стал мостом, - пояснил Рэнсом. - Посредником.
- Сэр, - проговорил Мерлин, - если они будут действовать сами, они
разрушат Землю.
- Они не будут, - ответил Рэнсом. - Вот почему им нужен человек.
Волшебник провел по лбу своей большой ладонью.
- Человек, чей разум открыт им, и кто открывает его по своей воле.
Господь свидетель, я сделал бы это, но они не хотят входить в неискушенную
душу. И чернокнижник не нужен им, он не вместит их чистоты. Им нужен тот,
в чьи дни волшебство еще не стало злом... и все же, он должен быть
способным к покаянию. Скажу прямо, им требуется хорошее, но не слишком
хорошее орудие. Кроме тебя, у нас, в западной части мира, таких людей нет.
Ты же...
Он остановился, ибо Мерлин встал, и из уст его вырвался дикий вопль,
подобный звериному реву, хотя это было древним кельтским плачем. Рэнсом
даже испугался, увидев, как по длинной бороде бегут крупные, детские
слезы. Все римское слетело с волшебника, он был теперь не знающим стыда
чудищем, воющим на диких наречиях, одно из которых напоминало кельтский
язык, другое - испанский.
- Прекрати! - закричал Рэнсом. - Не срами и себя, и меня!
Безумие прекратилось сразу. Мерлин сел в кресло. Как ни странно, он
ничуть не был смущен тем, что до такой степени утратил власть над собой.
- И для меня, - продолжил Рэнсом, - непросто встретить тех, кто
спускается в мой дом. На сей раз придут не только Малакандра и Переландра.
Я не знаю, как сможем мы глядеть им в лицо. Но мы не вправе глядеть в лицо
Божье, если от этого откажемся.
Волшебник ударил ладонью по колену.
- Не слишком ли мы поспешны?! - воскликнул он. Ты - Пендрагон, но и я
- верховный советник королевства, и я посоветую тебе иное. Если силы
уничтожат нас, да свершится воля Божья. Но дошло ли до этого, сэр? Ваш
саксонский король, сидящий в Виндзоре, может помочь нам.
- Он ничем не может помочь.
- Если он так слаб, почему бы его не свергнуть?
- Я не собираюсь свергать королей. Их помазал на царство архиепископ.
В Логрисе я Пендрагон, в Британии же - королевский подданный.
- Значит, графы, легаты, епископы, творят зло без его ведома?
- Творят, конечно, но не они нам опасны.
- Разве мы не можем встретить врагов в честном бою?
- Нас четверо мужчин, пять женщин и медведь.
- Некогда Логрис состоял из меня, одного рыцаря и двух отроков. Но мы
победили.
- Сейчас не то. У них есть орудие, называемое прессой. Мы умрем, и
никто даже не узнает о нас.
- А как же священство? Неужели нам не помогут служители Божьи? Не
может быть, чтобы они все развратились.
- Вера теперь разорвана на куски. Но если бы она и была едина,
христиан очень мало. Не жди от них помощи.
- Тогда позовем людей из-за моря. Разве не явятся на наш зов
христиане из Нейстрии, Ирландии, Бенвика, чтобы очистить эту землю?
- Христианских королей больше нет. Страны, о которых ты говоришь,
стали частью Британии или еще глубже погрязли в неправде.
- Что ж, обратимся к тому, кто поставлен сражать тиранов и оживлять
королевства. Воззовем к императору.
- Императора больше нет.
- Нет императора?!. - начал Мерлин и не смог продолжить. Несколько
минут он сидел молча, потом проговорил:
- Да, в дурной век я проснулся. Но если весь Запад отступил от Бога,
быть может, мы не преступим закона, если взглянем дальше. В мои времена я
слышал, что существуют люди, не знающие нашей веры, но почитающие Творца.
Сэр, мы вправе искать помощи там, за Византийским царством. Вам виднее,
что там есть - Вавилон ли, Аравия - ибо ваши корабли обошли вокруг всего
света.
Рэнсом покачал головой.
- Ты все поймешь, - сказал он. - Яд варили здесь, у нас, но он теперь
повсюду. Куда бы ты не пошел, ты увидишь машины, многолюдные города,
пустые троны, бесплодные ложа, обманные писания, людей, обольщаемых ложной
надеждой и мучимых истинной скорбью, поклоняющихся творенью своих рук, но
отрезанных от матери своей, Земли, и отца своего, неба. Можешь идти на
Восток, пока он не станет Западом, и ты не вернешься сюда через океан.
Повсюду ты увидишь лишь тень крыла, накрывающего Землю.
- Значит, это конец? - тихо спросил Мерлин.
- Нет, - спокойно произнес Рэнсом, - это значит, что есть только один
путь. Да, если бы враги наши не ошиблись, у нас не было бы надежды. Если
бы собственной злой волей они не ворвались туда, к нездешним силам, теперь
бы настал их час победы. Но они пришли к богам, которые не шли к ним, и
обрушили на себя небо. Тем самым, они погибнут. Ты видишь, другого выхода
нет. Осталось одно: повинуйся.
Бледное лицо стало медленно меняться, понемногу обретя почти звериное
выражение - очень земное, очень простое и довольно хитрое.
- Знал бы я это все, - сказал наконец Мерлин, - я бы тебя усыпил, как
твоего шута.
- Я плохо сплю с тех пор, как побывал на небе, - ответил Рэнсом.
14. "ЖИЗНЬ - ЭТО ВСТРЕЧА"
День и ночь слились для Марка, и он не знал, сколько минут или часов
проспал он, когда к нему снова явился Фрост. Он так и не ел. Профессор
пришел спросить, надумал ли он что-нибудь после их разговора. Марк решил
сдаваться не сразу, чтобы получилось убедительней, и ответил, что его
беспокоит лишь одно: он не совсем понял, какая польза ему в частности и
людям вообще от сотрудничества с макробами. Он ясно видит, что все
действуют так или иначе отнюдь не из долга перед обществом (это лишь
пристойный ярлык). Человеческие поступки порождает организм, и их различие
определяется особенностями поведенческих моделей данного социума. Что
заменит теперь эти внеразумные мотивы? На каком основании следует отныне
осуждать или одобрять тот или иной поступок?
- Если вы хотите употреблять эти термины, - ответил Фрост, - лучший
ответ дал нам Уолдингтон. Существование само себя оправдывает. Процесс,
именуемый эволюцией, оправдан тем, что именно так действуют биологические
сообщества. Контакт между высшим биологическим видом и макробами оправдан
тем, что он существует.
- Значит, - заключил Марк, - нет смысла спрашивать, не движется ли
Вселенная к тому, что мы назвали бы злом?
- Никакого смысла, - подтвердил Фрост. - Суждение ваше отражает лишь
чувства. Сам Гексли впадал в такую ошибку, называя "беспощадной" борьбу за
существование. На самом деле, по словам Уолдингтона, межвидовая борьба
настолько же вне эмоций, как и интеграл. При объективном взгляде на вещи
нет внешнего, нравственного критерия, порожденного чувством.
- Следовательно, - снова сделал вывод Марк, - нынешний ход событий
оправдан, даже если он приведет к исчезновению жизни?
- Несомненно, - снова подтвердил Фрост, - если вы настаиваете на
таких понятиях. На самом деле вопрос ваш вообще не имеет смысла. Он
предполагает причинно-следственную модель мира, идущую от Аристотеля,
который, в свою очередь, лишь привел в систему опыт аграрного общества
времен железного века. Вы попусту тратите время, размышляя о причинах. Не
причина порождает действие, а действие причину. Когда вы достигнете
объективности, вы увидите, что все мотивы - чисто телесны, субъективны.
Вам они не будут нужны. Их место займет то, чего вы сейчас не поймете.
Действия же ваши станут много эффективней.
- Понимаю... - протянул Марк. Такую философию он знал и действительно
понял, что именно к этому придешь, если думать, как он думал прежде. Это
было ему чрезвычайно противно.
- Именно поэтому, - продолжал Фрост, - вы должны пройти
систематический курс объективности. Представьте себе, что у вас убивают в
зубе нерв. Мы просто уничтожим систему инстинктивных предпочтений, как
этических, так и эстетических, какой бы логикой они не прикрывались.
- Ясно, - сказал Марк и прибавил про себя, что если уж освобождаться
от этики, он бы прежде всего расквасил профессору морду.
Потом Фрост куда-то его повел и чем-то покормил. Здесь тоже не было
окон, горел свет. Профессор стоял и смотрел на Марка. Тот не знал,
нравится ли ему еда, но был слишком голоден, чтобы отказаться, да это и не
было возможно. Когда он поел, Фрост повел его к Голове, но, как ни
странно, ни мыться, ни облачаться в одежды хирурга они не стали, а быстро
прошли к какой-то дверце. Впуская его неизвестно куда, Фрост сказал: "Я
скоро вернусь", - и ушел.
Сперва в этой комнате Марку стало легче. Он увидел длинный стол, как
для заседаний, восемь-девять стульев, какие-то картины и, что удивительно,
стремянку. Окон снова не было, а свет поистине напоминал дневной, таким он
был серым и холодным. Не было и камина, и казалось, что в комнате очень
холодно.
Наблюдательный человек заметил бы, что все немного смещено. Марк
почувствовал что-то, но причину понял не сразу. Дверь направо от него была
не совсем посередине стены и казалась чуточку кривой. Он начал искать, с
какой же точки это впечатление пропадает, но ему стало страшно, и он
отвернулся.
Тогда он увидел пятна на потолке. Не от сырости, настоящие черные
пятна, разбросанные там и сям по бледно-бурому фону. И не так уж много,
штук тридцать... а, может, все сто? Он решил не попадаться в ловушку, не
считать их. Но его раздражало, что они расположены без всякого порядка. А
может, он есть? Вон там, справа, пять штук... Да, какой-то рисунок
проступает. Потому это все так и уродливо, что вроде проступает, а вроде и
нет... Тут Марк понял, что это еще одна ловушка, и стал смотреть вниз.
Пятна были и на столе, только белые. Не совсем круглые. Кажется, они
были разбросаны так же, как и те, на потолке. Или нет? Ах, вон оно что!
Сейчас, сейчас... Рисунок такой же, но не везде. Марк снова одернул себя,
встал и принялся рассматривать картины.
Некоторые из них принадлежали к школе, которую он знал. Был среди них
портрет девицы, разинувшей рот, который всплошную порос изнутри густыми
волосами, и каждый волос был выписан с фотографической точностью, хоть
потрогай. Был большой жук, играющий на скрипке, пока другой жук его ест, и
человек с пробочниками вместо рук, купающийся в мелком, невеселой окраски
море, под зимним закатным небом. Но больше было других картин. Сперва они
показались Марку весьма обычными, хотя его и удивило, что сюжеты их,
главным образом - из Евангелия. Только со второго или третьего взгляда он
заметил, что фигуры стоят как-то странно. И кто это между Христом и
Лазарем? Почему под столом Тайной Вечери столько мелких тварей? Только ли
из-за освещения каждая картина похожа на страшный сон? Когда Марк задал
себе эти вопросы, обычность картин стала для него самым страшным в них.
Каждая складка, каждая колонна значили что-то, чего он понять не мог.
Перед этим сюрреализм казался просто дурачеством. Когда-то Марк слышал,
что "крайнее зло невинно для непосвященных", и тщетно пытался это понять.
Теперь он понял.
Отвернувшись от картин, он снова сел. Он знал, что никто не
собирается свести его с ума в том смысле, в каком он, Марк, понимал эти
слова прежде. Фрост делал то, что сказал. Комната эта была первым классом
объективности - здесь начиналось уничтожение чисто человеческих реакций,
мешавших макробам. Дальше пойдет другое - он будет есть какую-нибудь
мерзость, копаться в крови и грязи, выполнять ритуальные непристойности. С
ним ведут себя честно: ему предлагают то же самое, что прошли и они, чтобы
отделиться от всех людей. Именно так Уизер стал развалиной, а Фрост -
твердой сверкающей иглой.
Примерно через час длинная, словно гроб, комната привела к тому, о
чем ни Фрост, ни Уизер не помышляли. Вчерашнего нападения не было, и -
потому ли, что он через это прошел, потому ли, что неизбежность смерти
уничтожила привычную тягу к избранным, или потому, наконец, что он воззвал
о помощи - но нарочитая извращенность комнаты породила в его памяти дивный
образ чистоты и правды. На свете существовала нормальная жизнь. Он никогда
об этом не думал, но она существовала и была такой же реальной, как то,
что мы трогаем, едим, любим. К ней имели отношение и Джейн, и яичница, и
мыло, и солнечный свет, и галки, кричавшие в Кьюр Харди, и мысли о том,
что где-то сейчас день. Марк не думал о нравственности, хотя (что почти то
же самое) впервые приобщился к нравственному опыту. Он выбирал, и выбрал
нормальное. Он выбрал "все это". Если научная точка зрения уводит от
"этого", черт с ней! Решение так потрясло его, что у него перехватило дух.
Такого он еще не испытывал. Теперь ему было все равно, убьют его или нет.
Я не знаю, надолго ли его хватило бы, но когда Фрост вернулся, он был
на самом подъеме. Фрост повел его в комнату, где пылал камин и спал
какой-то человек. Свет, игравший на хрустале и серебре, так развеселил его
сердце, что он едва слушал, когда Фрост приказывал сообщить им с Уизером,
если человек проснется. Говорить ничего не надо, да это и бесполезно, так
как неизвестный не понимает по-английски.
Фрост ушел. Марк огляделся с новой, неведомой ему беспечностью. Он не
знал, как остаться живым, если не служить макробам, но пока можно было
хорошо поесть. Еще бы и покурить у камина...
- Тьфу ты! - сказал он, не найдя сигарет в кармане. Тогда человек
открыл глаза.
- Простите... - начал Марк.
Человек присел в постели и мигнул в сторону дверей.
- Э? - сказал он.
- Простите... - повторил Марк.
- Э? - снова сказал человек. - Иностранцы, да?
- Вы говорите по-английски? - изумился Марк.
- Ну!.. - сказал человек, помолчал и добавил: - Хозяин, табачку не
найдется?
- Кажется, - сказала Матушка Димбл, - больше тут сделать ничего
нельзя. Цветы расставим попозже.
Обращалась она к Джейн, а обе они находились в павильоне, то есть в
каменном домике у той калитки, через которую Джейн впервые вошла в
усадьбу. Они готовили комнату для Айви и ее мужа. Сегодня кончался его
срок, и Айви еще с вечера поехала в город, чтобы переночевать у
родственницы и встретить его утром, когда он выйдет за ворота тюрьмы.
Когда м-сс Димбл сказала, куда пойдет, м-р Димбл отвечал: "Ну, это
надолго". Я - мужчина, как и он, и потому не знаю, что могли делать здесь
две женщины столько часов кряду. Джейн и та удивлялась. Матушка Димбл
обратила немудреное занятие не то в игру, не то в обряд, напоминавший
Джейн, как в детстве она помогала украшать церковь перед Пасхой или
Рождеством. Вспоминала она и эпиталамы XVI века, полные шуток, древних
суеверий и сентиментальных предрассудков, касающихся супружеского ложа.
Джейн вспоминала добрые знаменья у порога, фей у очага и все то, чего и в
малой мере не было в ее жизни. Совсем недавно она сказала бы, что это ей
не нравится. И впрямь, как нелеп этот строгий и одновременно лукавый мир,
где сочетаются чувственность и чопорность, стилизованный пыл жениха и
условная скромность невесты, благословения, непристойности и полная
уверенность в том, что всякий, кроме главных действующих лиц, должен
напиться на свадьбе до бесчувствия! Почему люди сковали ритуалами самое
свободное на свете? Однако сейчас она сама не знала, что чувствует, и была
уверена лишь в том, что Матушка Димбл - в этом мире, а она - нет. Матушка
хлопотала и восторгалась совсем как те женщины, которые могли отпускать
шекспировские шуточки о гульфиках или рогоносцах, и тут же преклонять
колени перед алтарем. Все это было очень похоже - в умном разговоре она и
сама могла говорить о непристойных вещах, а м-сс Димбл, дама 90-х годов,
сделала бы вид, что не слышит. Быть может, и погода разволновала Джейн -
мороз кончился, и стоял один из тех мягких светлых дней, какие бывают в
начале зимы.
Вчера, до отъезда, Айви рассказывала ей про свои дела. Муж ее украл
немного денег в прачечной, где работал истопником. Случилось это раньше,
чем они познакомились, он был тогда в плохой компании. Когда она стала с
ним гулять, он совсем исправился, но тут-то все и открылось, и его
посадили через полтора месяца после свадьбы. Джейн почти ничего не
говорила. Айви не стыдилась того, что муж ее в тюрьме, а Джейн не могла
проявить ту машинальную доброту, с которой принимают горести бедных. Не
могла она проявить и широты взглядов, ибо Айви твердо знала, что красть
нельзя. Однако, ей и в голову не приходило, что это как-нибудь может
повлиять на ее отношения с мужем - словно, выходя замуж, идешь и на этот
риск.
- Не выйдешь замуж, - говорила она, - никогда о них все не узнаешь!
Джейн с этим согласилась.
- Да у них то же самое, - продолжала Айви. - Отец говорил: в жизни бы
не женился, если бы знал, как мать храпит!
- Это не совсем одно и то же, - возразила Джейн.
- Ну, не одно, так другое, - не сдавалась Айви. - Им с нами тоже
нелегко. Приходится им, беднягам, жениться, если они не подлецы, а все ж,
скажу, и с нами намучаешься, даже с самыми хорошими. Помню, еще до вас,
матушка что-то говорила своему доктору, а он сидит, читает, чиркает
чего-то карандашиком, а ей все "Да, да", "Да, да". Я говорю: "Вот,
матушка, как они с женами. Даже и не слушают". А она мне и ответ: "Айви,
разве можно слушать все, что мы говорим?" Я уступать не хотела, особенно
при нем, и отвечаю: "Можно". Но вообще-то она права. Бывает, говоришь ему,
говоришь, он спросит: "Что?", а ты сама и не помнишь.
- Это совсем другое дело, - опять не согласилась Джейн. - Так бывает,
когда у людей разные интересы...
- Ой, а как там мистер Стэддок? - вспомнила вдруг Айви. - Я бы на
вашем месте и ночи не спала! Но вы не бойтесь, хозяин все уладит, все
будет хорошо...
...Сейчас м-сс Димбл ушла в дом за какой-то вещью, которая должна
была завершить их работу. Джейн немного устала и присела на подоконник,
подпершись рукой. Солнце светило так, что стало почти жарко. Она знала,
что если Марк вернется, она будет с ним, но это не пугало ее, ей просто
было совсем не интересно. Теперь она не сердилась, что он когда-то
предпочитал ее самое - ее словам, а свои слова - и тому, и другому.
Собственно, почему он должен ее слушать? Такое смирение было бы ей
приятно, если бы речь шла о ком-нибудь более увлекательном, чем Марк.
Конечно, с ним придется обращаться по-новому, когда они встретятся; но
радости в этих мыслях она не находила, словно предстояло заново решить
скучную задачу, на исписанном уже листке. Джейн застыдилась, что ей
настолько все равно, и тут же поняла, что это не совсем так. Впервые она
представила себе, что Марк может и не вернуться. Она не подумала, как
будет жить после этого сама, она просто увидела, что он лежит на кровати,
и руки его (к худу ли, к добру ли, но непохожие ни на чьи другие) вытянуты
и неподвижны, как у куклы. Ей стало холодно, хотя солнце пекло гораздо
сильнее, чем бывает в это время года. Кроме того, стояла такая тишина, что
она слышала, как прыгает по дорожке какая-то птичка. Дорожка вела к
калитке, через которую она сама вошла в усадьбу. Птичка допрыгала до
самого павильона и присела к кому-то на ногу. Только тогда Джейн обратила
внимание, что очень близко, на пороге, кто-то сидит - так тихо, что она
его до сих пор и не заметила.
Женщина, сидевшая на пороге, была одета в длинное, огненного цвета
платье с очень низким вырезом. Такое платье Джейн видела у жрицы, на
минойской вазе. Лицо и руки у женщины были темно-золотистые, как мед,
голову она держала очень прямо, на щеках ее выступал густой румянец, а
черные, большие, коровьи глаза смотрели прямо на Джейн. Женщина ничуть не
походила на м-сс Димбл, но, глядя на нее, Джейн увидела то, что сегодня
пыталась и не могла уловить в матушкином лице. "Она смеется надо мной, -
подумала Джейн. - Нет, она меня не видит". Стараясь не смотреть на нее,
Джейн вдруг обнаружила, что сад кишит каким-то смешными существами,
толстыми, крохотными, в красных колпачках с кисточками - вот они, без
сомнения, над ней смеялись. Они показывали на нее пальцами, кивали,
подмигивали, гримасничали, кувыркались, ходили на головах. Джейн не
испугалась - быть может, потому, что становилось все жарче - но
рассердилась, ибо снова подумала то, что уже мелькало у нее в мыслях: а
вдруг мир просто глуп? При этом ей припомнилось, как громко, нагло,
бесстыже смеялись ее холостые дядюшки, и как она злилась на них в детстве.
Собственно, от этого и пыталась она убежать, когда, еще в школе, так
захотела приобщиться к умным спорам.
И тут она все-таки испугалась. Женщина встала - она была огромна - и,
полыхая пламенем платья, вошла в комнату. Карлики кинулись за ней. В руке
у нее оказался факел, и комнату наполнил сладкий, удушливый дым. "Так и
поджечь недолго..." - подумала Джейн, но тут же заметила, что карлики
переворачивают все вверх дном. Они стащили простыни на пол, кидали вверх
подушки, перья летели, и Джейн закричала: "Да что же это вы?" Женщина
коснулась факелом вазы, и от вазы поднялся столб пламенного света. Женщина
коснулась картины, свет хлынул и из нее. Все пылало, когда Джейн поняла,
что это не пламя и не свет, а цветы. Из ножек кровати выползал плющ, на
красных колпачках цвели розы, и лилии, выросшие у ног, показывали ей
желтые языки. От запахов, жары и шума ей стало дурно, но она и не
подумала, что это сон. Сны принимают за видения; видения не принимают за
сны.
- Джейн! Джейн! - раздался голос м-сс Димбл. - Что это с вами?
Джейн выпрямилась. Все исчезло, только постель была разворочена. Сама
она сидела на полу. Ее знобило.
- Что случилось? - спросила м-сс Димбл.
- Не знаю, - ответила Джейн.
- Вам плохо?
- Я должна видеть м-ра Рэнсома. Нет, все в порядке, вы не волнуйтесь,
я сама встану. Только мне надо его сейчас же видеть.
Душа у мистера Бультитьюда была мохнатой, как и его тело. В отличие
от человека, он не помнил ни зоологического сада, откуда сбежал, ни
прихода своего в усадьбу, ни того, как он доверился ее обитателям и
привязался к ним. Он не знал, что любит их и верит им. Он не знал, что они
- люди, а он - медведь. Он вообще не знал, что он - это он; все,
выраженное словами "я" и "ты", не вмещалось в его сознании. Когда Айви
давала ему меду, он не различал ее и себя; благо являлось к нему, и он
радовался. Конечно, вы можете сказать, что любовь его была корыстной - он
любил людей за то, что они его кормят, греют, ласкают, утешают. Но с
корыстной любовью обычно связывают расчет и холод; у него же их не было.
На своекорыстного человека он походил не больше, чем на великодушного. В
жизни его не было прозы. Выгоды, которые мы можем презирать, сияли для
него райским светом. Если бы один из нас вернулся на миг в теплое,
радужное озерцо его души, он подумал бы, что попал на небо - и выше, и
ниже нашего разума все не так, как здесь, посредине. Иногда нам является
из детства образ безымянного блаженства или страха, не связанного ни с чем
- чистое качество, прилагательное, плывущее в лишенном существительных
мире. В такие минуты мы и заглядываем туда, где м-р Бультитьюд жил
постоянно, нежась в теплой и темной водице.
Сегодня, против обыкновения, его пустили погулять без намордника.
Намордник ему надевали потому, что он любил фрукты и сладкие овощи. "Он
смирный, - объясняла Айви своей бывшей хозяйке, - а вот честности в нем
нет. Дай ему волю, все подъест". Сегодня намордник надеть забыли, и м-р
Бультитьюд провел приятнейшее утро среди брюквы. Попозже, когда перевалило
за полдень, он подошел к садовой стене. У стены рос каштан, на который
легко влезть, чтобы потом спрыгнуть на ту сторону, и медведь стоял, глядя
на этот каштан. Айви Мэггс описала бы то, что он чувствовал, словами:
"Он-то знает, что туда ему нельзя!" М-р Бультитьюд видел все иначе.
Нравственных запретов он не ведал, но Рэнсом запретил ему выходить из
сада. И вот, когда он приближался к стене, таинственная сила вставала
перед ним, словно облако; однако, другая сила влекла его на волю. Он не
знал, в чем тут дело, и даже не мог подумать об этом. На человеческом
языке это вылилось бы не в мысль, а в миф. Мистер Бультитьюд видел в саду
пчел, но не видел улья. Пчелы улетали туда, за стену, и его тянуло туда
же. Я думаю, ему мерещились бескрайние луга, бесчисленные ульи и крупные,
как птицы, пчелы, чей мед золотистей, гуще, слаще самого меда.
Сегодня он терзался у стены больше, чем обычно. Ему не хватало Айви
Мэггс. Он не знал, что она живет на свете, и он не вспомнил ее, как
человек, но ему чего-то не хватало. Она и Рэнсом, каждый по-своему, были
его божествами. Он чувствовал, что Рэнсом - важнее; встречи с ним были
тем, чем бывает для нас, людей, мистический опыт, ибо этот человек принес
с Переландры отблеск потерянной нами власти и мог возвышать души зверей.
При нем м-р Бультитьюд мыслил немыслимое, делал невозможное, трепетно
внемля тому, что являлось из-за пределов его мохнатого мира. С Айви он
радовался, как радуется дикарь, трепещущий перед далеким Богом, среди
незлобивых богов рощи и ручья. Айви кормила его, бранила, целый день
говорила с ним. Она твердо верила, что он все понимает. В прямом смысле
это было неверно, слов он не понимал. Но речь самой Айви выражала не
столько мысли, сколько чувства, ведомые и Бультитьюду - послушание,
довольство, привязанность. Тем самым, они действительно друг друга
понимали.
М-р Бультитьюд трижды подходил к дереву и трижды отступал. Потом,
очень тихо и воровато, он полез на дерево. Над стеной он посидел с
полчаса, глядя на зеленый откос, спускающийся к дороге. Иногда его клонило
в сон, но в конце концов он грузно спрыгнул. Тут он так перепугался, что
сел на траву и не двигался, пока не услышал рокота.
На дороге показался крытый грузовик. Один человек в институтской
форме вел его, другой сидел рядом.
- Эй, глянь! - крикнул второй. - Может, прихватим?
- Чего это? - поинтересовался водитель.
- Возьми глаза в руки!
- Ух ты! - дошло наконец до шофера. - Медведюга! А это не наш?
- Наша в клетке сидит, - отозвался его спутник.
- Может, сбежал?
- Досюда бы не дошлепала. Это ж по сорок миль в час! Нет, это не она.
Давай-ка и этого возьмем.
- Приказа нет, - возразил водитель.
- Так-то оно так, да ведь волка нам не дали...
- Ничего не попишешь. Вот старуха собачья. Не продам, говорит, ты
свидетель. Уж мы ей и то, и это, и опыты у нас - одно удовольствие, и
зверей жуть как любят... В жизни столько не врал. Не иначе, Лин, как ей
натрепались.
- Верно, Сид, мы ни при чем. Только нашим это все одно. Или делай
дело, или сматывай.
- Сматывай? - Сида передернуло. - Хотел бы я видеть, кто от них
смотался!
Лин сплюнул.
- В общем, - заключил Сид, - чего его тащить?
- Все лучше, чем с пустыми руками, - резонно возразил Лин. - Они,
медведи, денег стоят. Да и нужен им, я сам слышал. А тут вон, гуляет.
- Ладно, - не без иронии заметил Сид. - Приспичило - веди его сюда.
- А мы его усыпим...
- Свой обед не дам! - ответил Сид.
- Да уж, от тебя жди, - буркнул Лин, вынимая промасленный сверток. -
Скажи спасибо, что я капать не люблю.
- Прям, не любишь! - проворчал Сид. - Все знаем!
Тем временем Лин извлек из свертка толстый бутерброд и полил его
чем-то из склянки. Потом он открыл дверцу, вылез и сделал один шаг,
придерживая дверцу рукой. Медведь сидел очень тихо ярдах в шести от
машины. Лин изловчился и швырнул ему бутерброд.
Через пятнадцать минут медведь лежал на боку, тяжело дыша. Лин и Сид
завязали ему морду, связали лапы и с трудом поволокли к машине.
- Надорвался я чего-то... - прокряхтел Сид, держась за левый бок.
- Трам-тара-рам, твою мать, - выругался Лин, отирая пот, заливавший
ему глаза. - Поехали!
Сид влез на свое место и посидел немного, с трудом выговаривая: "Ох
ты, Господи" через равные промежутки времени. Потом он завел мотор, и
машина скрылась за поворотом.
Теперь, когда Марк не спал, время его делилось между незнакомцем и
уроками объективности. Мы не можем подробно описать, что именно он делал в
комнате, где потолок был испещрен пятнами. Ничего значительного и даже
страшного не происходило, но подробности для печати не подходят и по
детскому своему непотребству, и просто по нелепости. Иногда Марк
чувствовал, что хороший, здоровый смех мигом разогнал бы здешнюю
атмосферу, но, к несчастью, о смехе не могло быть и речи. В том и
заключался ужас, что мелкие пакости, способные позабавить лишь глупого
ребенка, приходилось делать с научной скрупулезностью, под надзором
Фроста, который держал секундомер и записывал что-то в книжечку. Некоторых
вещей Марк вообще не понимал. Например, нужно было время от времени
влезать на стремянку и трогать какое-нибудь пятно, просто трогать, а потом
спускаться. Но то ли под влиянием всего остального, то ли еще почему,
упражнение это казалось ему самым непотребным. А образ нормального
укреплялся с каждым днем. Марк не знал до сих пор, что такое идея; он
думал, что это - мысль, мелькающая в сознании. Теперь, когда сознание
постоянно отвлекали, а то и наполняли гнусными образами, идея стояла перед
ним, сама по себе, как гора, как скала, которую не сокрушишь, но на
которую можно опереться.
Спастись ему помогал и незнакомец. Трудно сказать, что они
беседовали. Каждый из них говорил, но получалась не беседа, а что-то
другое. Незнакомец изъяснялся так туманно и питал такую склонность к
пантомиме, что более простые способы общения на него не действовали. Когда
Марк объяснил, что табачка у него нет, он шесть раз кряду высыпал на
колено воображаемый табак, чиркал невидимой спичкой и изображал на своем
лице такое наслаждение, какого Марку встречать не доводилось. Тогда Марк
сказал, что "они" - не иностранцы, но люди чрезвычайно опасные, и лучше
всего не вступать с ними в общение.
- Ну!.. - отвечал незнакомец. - Э?.. - и, не прикладывая пальца к
губам, разыграл сплошную пантомиму, означавшую то же самое. Отвлечь его от
этой темы было нелегко. Он то и дело повторял: "Чтоб я, да им?.. Не-е! Это
уж спасибо... мы-то с вами... а?" - и взгляд его говорил о таком тайном
единении, что у Марка теплело на сердце. Решив, наконец, что тема
исчерпана, Марк начал было:
- Значит, нам надо... - но незнакомец снова принялся за свою
пантомиму, повторяя то "э?", то "э!"
- Конечно, - прервал наконец Марк. - Мы с вами в опасности.
Поэтому...
- Э!.. - сказал незнакомец. - Иностранцы, да?
- Нет, нет, - зашептал Марк. - Они англичане. Они думают, что вы
иностранец. Поэтому они...
- Ну! - прервал его в свою очередь незнакомец. - Я и говорю -
иностранцы! Уж я-то их знаю! Чтоб я им... да мы с вами... э!
- Я все думаю, что бы нам предпринять, - попытался снова завладеть
инициативой Марк.
- Ну, - подбодрил его незнакомец.
- И вот... - начал Марк, но незнакомец с силой воскликнул:
- То-то и оно!
- Простите? - не понял Марк.
- А! - махнул рукой незнакомец и выразительно похлопал себя по
животу.
- Что вы имеете в виду? - спросил Марк.
Незнакомец ударил одним указательным пальцем по другому, словно
отсчитал первый довод в философском споре.
- Сырку поджарим, - пояснил он.
- Я сказал "предпринять" в смысле побега, - несколько удивился Марк.
- Ну, - кивнул незнакомец. - Папаша мой, понимаешь. В жизнь свою не
болел. Э? Сколько жил, не болел.
- Это поразительно, - признал Марк.
- Ну! - подтвердил незнакомец. - Брюхо, понимаешь. Э? - и он пояснил
наглядно, чем именно не болел его отец.
- Вероятно, ему был полезен свежий воздух, - предположил Марк.
- А почему? - спросил незнакомец, с удовольствием выговаривая такую
связную фразу. - Э?
Марк хотел ответить, но его собеседник дал понять, что вопрос
риторический.
- А потому, - торжественно произнес он, - что жарил сыр. Воду гонит
из брюха. Гонит воду. Э? Брюхо чистит. Ну!
Следующие беседы шли примерно так же. Марк всячески пытался понять,
как его собеседник попал в Беллбэри, но это было нелегко. Почетный гость
говорил, преимущественно, о себе, но речь его состояла из каких-то ответов
неизвестно на что. Даже тогда, когда она становилась яснее, Марк не мог
разобраться в иллюзиях, ибо ничего не знал о бродягах, хотя и написал
статью о бродяжничестве. Примерно получалось, что совершенно чужой человек
заставил незнакомца отдать ему одежду и усыпил его. Конечно, в такой форме
историю Марк не слышал. Бродяга говорил так, словно Марк все знает, а
любой вопрос вызывал к жизни лишь очередную пантомиму. После долгих и
обильных возлияний Марк добился лишь возгласов "Ну! Он уж, прямо
скажем!..", "Сам понимаешь!..", "Да, таких поискать!.." Произносил это
бродяга с умилением и восторгом, словно кража его собственных брюк
восхищала его.
Вообще, восторг был основной его эмоцией. Он ни разу не высказал
нравственного суждения, не пожаловался, ничего не объяснил. Судя по
рассказам, с ним вечно творилось что-то несправедливое и непонятное, но он
никогда не обижался, и даже радовался, лишь бы это было в достаточной мере
удивительно.
Нынешнее положение не вызывало в нем любопытства. Он его не понимал,
но он и не ждал смысла от того, что с ним случалось. Он горевал, что нет
табачку и считал иностранцев опасными, но знал свое: надо побольше есть и
пить, пока дают. Постепенно Марк этим заразился. От бродяги плохо пахло,
он жрал, как зверь, но непрерывная пирушка, похожая на детский праздник,
перенесла Марка в то царство, где веселились мы все, пока не пришло время
приличий. Каждый из них не понимал и десятой части того, что говорит
другой, но они становились все ближе. Лишь много лет спустя Марк понял,
что здесь, где не осталось места тщеславию, а надежды было не больше, чем
на кухне у людоеда, он вошел в самый тайный и самый замкнутый круг.
Время от времени их уединение нарушали. Фрост, или Уизер, или они
оба, приводили какого-нибудь человека, который обращался к бродяге на
неведомом языке, не получал ответа и удалялся. Бродяга, покорный
непонятному и по-звериному хитрый, держался превосходно. Ему и в голову не
приходило разочаровывать своих тюремщиков, ответив по-английски. Он вообще
не любил разочаровывать. Спокойное безразличие, сменявшееся иногда
загадочно-острым взглядом, сбивало его хозяев с толку. Уизер тщетно искал
на его лице признаки зла, но не было там и признаков добродетели. Такого
он еще не встречал. Он знал дураков, знал трусов, знал предателей,
возможных сообщников, соперников, честных людей, глядевших на него с
ненавистью, но такого он не знал.
Так шли дела, пока, наконец, все не переменилось.
- Похоже на ожившую картину Тициана, - подытожил Рэнсом, когда Джейн
поведала ему, что с ней произошло.
- Да, но... - начала Джейн и замолчала. - Конечно, похоже, - снова
заговорила она, - и женщина, и карлики... и свет. Мне казалось, что я
люблю Тициана, но я, наверное, не принимала его картин всерьез. Знаете,
все хвалят Возрождение...
- А когда вы увидели это сами, это вам не понравилось?
Джейн кивнула.
- А было ли это, сэр? - спросила она. - Бывают ли такие вещи?
- Да, - ответил Рэнсом, - я думаю, это было. Даже на этом отрезке
земли, в нашей усадьбе, есть тысячи вещей, которых я не знаю. Кроме того,
Мерлин многое притягивает. С тех пор, как он здесь, мы не совсем в ХХ
веке. А вы... вы же ясновидящая. Наверное, вам суждено ее встретить. Ведь
именно к ней вы бы и пришли, если бы не нашли другого.
- Я не совсем понимаю вас, - призналась Джейн.
- Вы говорите, она напомнила вам Матушку Димбл. Да, они похожи.
Матушка в дружбе с ее миром, как Мерлин в дружбе с лесами и реками. Но сам
он - не лес и не река. Матушка приняла все это и освятила. Она -
христианская жена. А вы - нет. Вы и не девственница. Вы вошли туда, где
нужно ждать встречи с этой женщиной, но отвергли все, что с ней случилось
с той поры, как Мальдедил пришел на Землю. Вот она и явилась к вам, как
есть, в бесовском обличье, и оно не понравилось вам. Разве не так было и в
жизни?
- Вы считаете, - медленно выговорила Джейн, - что я что-то подавляла
в себе?
Рэнсом засмеялся тем самым смехом, который так сердил ее в детстве.
- Да, - кивнул он. - Не думайте, это не по Фрейду, он ведь знал лишь
половину. Речь идет не о борьбе внешних запретов с естественными
желаниями. Боюсь, во всем мире нет норы, где можно спрятаться и от
язычества, и от христианства. Представьте себе человека, который брезгует
есть пальцами, но отказывается от вилки.
Джейн залилась краской не столько от этих слов, сколько от того, что
Рэнсом смеялся. Он ни в коей мере не был похож на Матушку Димбл, но вдруг
ей открылось, что и он - с ними. Конечно, сам он не принадлежал к
медно-жаркому, древнему миру, но он был допущен туда, а она - нет.
Открытие это поразило ее. Рухнула стародевичья мечта найти, наконец,
мужчину, который понимает. До сих пор она принимала как данность, что
Рэнсом - самый бесполый из знакомых ей мужчин, и только сейчас она поняла,
что мужественность его сильнее и глубже, чем у других. Она твердо верила,
что внеприродный мир чисто духовен, а слово это было для нее синонимом
неопределенной пустоты, где нет ничего - ни половых различий, ни смысла.
А, может быть, то, что там есть, все сильнее, полнее, ярче с каждой
ступенькой? Быть может, то, что ее смущало в браке - не пережиток животных
инстинктов или варварства, где царил самец, а первый, самый слабый отсвет
реальности, которая лишь на самом верху являет себя во всей красе?
- Да, - продолжал между тем Рэнсом. - Выхода нет. Если бы вы
отвращались от мужчин по призванию к девственности, Господь бы это принял.
Такие души, минуя брак, находят много дальше ту, большую мужественность,
которая требует и большего послушания. Но вы страдали тем, что старые
поэты называли... Мы называем это гордыней. Вас оскорбляет мужское начало
само по себе - золотой лев, крылатый бык, который врывается, круша
преграды, в садик вашей брезгливой чопорности, как ворвались в прибранный
павильон наглые карлики. От самца уберечься можно, он существует только на
биологическом уровне. От мужского начала уберечься нельзя. Тот, кто выше
нас всех, так мужественен, что все мы - как женщины перед Ним. Лучше
примиритесь с вашим противником.
- Вы думаете, я стану христианкой? - с сомнением произнесла Джейн.
- Похоже на то, - подтвердил Рэнсом.
- Я... я еще не понимаю, причем тут Марк, - с усилием выговорила
Джейн. Это было не совсем так. Мир, представший ей в видении, сверкал и
бушевал. Впервые поняла она ветхозаветные образы многоликих зверей и
колес. Но странное чувство смущало ее: ведь это она должна говорить о
таких вещах христианам. Это она должна явить собой буйный и сверкающий мир
им, знающим лишь бесцветную скорбь; это она должна показать самозабвенную
пляску им, знающим лишь угловатые позы мучеников с витража. К такому
делению мира она привыкла. Но сейчас витраж засветился перед ней лазурью и
пурпуром. Где же в этом новом мире должен быть Марк? Во всяком случае, не
там, где был. От нее отнимали что-то утонченное, умное, современное,
казалось бы - духовное, ничего не требовавшее от нее и ценившее в ней те
качества, которые ценила она сама. А может, ничего такого и не было? Она
спросила, чтобы оттянуть время:
- Кто же эта женщина?
- Точно не знаю, - ответил Рэнсом, - но догадываюсь. Вы слышали о
том, что каждая планета воплощена еще раз, на каждой другой?
- Нет, сэр, не слышала.
- Тем не менее, это так. Небесные силы представлены и на Земле, а на
любой планете есть маленький непадший двойник нашего мира. Вот почему был
Сатурн в Италии, Зевс в Греции. Тогда, в древности, люди встречали именно
этих, земных двойников, и звали их богами. Именно с ними вступали в
общение такие, как Мерлин. Те же, что обитают дальше Луны, на Землю не
спускались. В нашем случае это была земная Венера, Двойник небесной
Переландры.
- Вы думаете, что...
- Я знаю. Этот дом - под ее влиянием. Даже в земле нашей есть медь.
Кроме того, земная Венера будет сейчас очень активна. Ведь сегодня
спустится ее небесная сестра.
- Я и забыла, - прошептала Джейн.
- Когда она придет, вы этого уже не забудете. Всем вам лучше
собраться вместе - скажем, на кухне. Наверх не ходите. Сегодня ночью
Мерлин предстанет перед пятью моими повелителями - перед Виритрильбией,
Переландрой, Малакандрой, Глундом и Лургой. Они передадут ему силу.
- Что же он будет делать, сэр?
Рэнсом рассмеялся.
- Первый шаг нетруден. Беллбэри ищет кельтолога. Мы им его пошлем.
Да, слава Господу Христу, мы пошлем им переводчика! Они сами призвали
своего губителя. Первый шаг нетруден... и потом все пойдет легко. Когда
сражаешься с теми, кто служит бесам, хорошо то, что бесы эти ненавидят
своих слуг не меньше, чем нас. Как только несчастные пешки потеряют цену,
их господа завершают работу сами, ломая свои орудия.
В дверь постучались, и вошла Грэйс Айронвуд.
- Вернулась Айви, сэр, - сказала она. - Вам бы лучше поговорить с
ней. Нет, она одна. Она его и не видела. Срок он отбыл, но его не
отпустили. Его послали в Беллбэри на лечение. Да, теперь так... Приговора
не требуется... но Айви очень плачет, она совсем плоха.
Джейн вышла в сад. Она поняла, что говорил Рэнсом, но не приняла.
Сравнение мужской любви с любовью Божией (даже если Бога нет) показалось
ей кощунственным и непристойным. До сих пор религия представлялась ей
чем-то вроде прозрачных благовоний, тянущихся от души вверх, в небо,
которое радо их принять. Тут она вспомнила, что ни Рэнсом, ни Димбл, ни
Камилла никогда не говорили о религии. Они говорили о Боге. Они ведали не
тонкий туман, поднимающийся вверх, но сильные, могучие руки, протянутые к
нам, вниз. А вдруг ты сама - чье-то создание, и этот Кто-то любит тебя
совсем не за то, что ты считаешь "собою"? Вдруг и Димблы, и Марк, и даже
холостые дядюшки ценят в тебе не тонкость и не ум, а беззащитность? Вдруг
Мальдедил согласен с ними, а не с тобой? На секунду ей предстал нелепый
мир, где сам Бог не может понять ее и принять всерьез. И тогда, у кустов
крыжовника, все преобразилось. Земля под кустами, мох на дорожке,
кирпичный бордюр газона были такими же, и одновременно совсем иными. Она
переступила порог. Она вошла в мир, где с нею был Кто-то. Он терпеливо
ждал ее, и защиты от Него не было. Теперь она знала, что Рэнсом говорил
неточно, или она сама не понимала его слов. Веление и мольба, обращенные к
Нему, не имели подобий. Все правые веления и мольбы проистекали от них, и
только в этом свете можно было понять их, но оттуда, снизу, нельзя было
догадаться ни о чем. Такого не было нигде. Вообще, ничего другого не было.
Но все походило на это и лишь потому существовало. Маленький образ,
который она называла "я", пропал в этой высоте, глубине, широте, как
пропадает в небе птица. "Я" называлось другое существо, еще не знакомое
ей, да и несуществующее, а только вызываемое к жизни велением и мольбой.
То была личность, но и вещь, сотворенная на радость Другому, а через Него
- и всем другим. Нет, ее творили сейчас, не спросясь, по-своему, творили в
ликовании и муке, но она не могла сказать, кто же ликует и мучится - она,
или ее Творец.
Описание наше длинно. Самое же важное, что случилось с Джейн за всю
ее жизнь, уместилось в миг, который едва ли можно назвать временем. Рука
ее схватила лишь память о нем. И сразу изо всех уголков души заговорили
голоса:
- Берегись! Не сходи с ума. Не поддавайся!
Потом - вкрадчивей и тише:
- Теперь и у тебя есть мистический опыт. Это интересно. Это очень
редко. Ты будешь лучше понимать поэтов-метафизиков.
И, наконец:
- Это понравится ему.
Но система укреплений, оберегавшая ее, пала, и она не слушала ничего.
15. БОГИ СПУСКАЮТСЯ НА ЗЕМЛЮ
Усадьба св.Анны была пуста. Только в кухне, поближе к огню, сидели
Димбл, Деннистоун, Макфи и дамы, а далеко от них, в синей комнате - Мерлин
и Пендрагон.
Если бы кто-нибудь поднялся по лестнице, ему, уже в коридоре,
преградил бы путь не страх, а какой-то физически ощутимый барьер. Если бы
он все же прошел дальше, то услышал бы какие-то звуки, но не голоса, и
увидал бы свет под дверью синей комнаты. Двери бы он не достиг, но ему бы
показалось, что дом дрожит и покачивается, словно корабль, и он
почувствовал бы, что Земля - не прочное дно мироздания, а шарик, катящийся
сквозь густую, населенную среду.
Мерлин и Рэнсом стали ждать своих гостей, как только село солнце.
Рэнсом лежал. Мерлин сидел рядом, сложив руки и слегка подавшись вперед.
Иногда по его бурой щеке скатывалась капля пота. Поначалу он думал ждать
на коленях, но Рэнсом не разрешил этого и сказал:
"Помни, и они - служители, как и мы с тобой!" Занавесей не задернули,
света не зажгли, но в окна вливался свет, сперва - морозно-алый, потом -
звездный.
На кухне пили чай, когда это случилось. До сих пор все старались
говорить потише, как дети, которые боятся помешать взрослым, занятым
чем-нибудь непонятным - скажем, читающим завещание.
Вдруг все заговорили громко, разом, перебивая друг друга. Со стороны
могло показаться, что они пьяные. Никому не удалось припомнить ...
