Станислав Лем. Друг
страница №2
...успокоенный, но явно не в своейтарелке - в таком настроении он всегда возвращался от "друга". Не глядя на
меня, отворил окно.
- Как вы думаете, будет туман? - спросил он.
Маленькие радужные ореолы окружали уличные фонари, к обычно бывает
после холодного, дождливого дня.
- Уже есть, - ответил я.
- Сейчас пойдем...
Став на колени возле аппарата, Харден принялся обертывать его
бумагой. Потом вдруг замер.
- Не ставьте это ему в вину. Он такой... подозрительный! Если бы вы
понимали... Он в таком тяжелом, отчаянном положении! - Харден вновь умолк.
- Я все время боюсь сказать лишнее, о чем не велено... - произнес он тихо.
Его слезящиеся голубые глаза кротко уставились в пол. Я стоял перед
ним, засунув руки в карманы, а он словно не осмеливался посмотреть мне в
лицо.
- Вы не сердитесь, правда?
Я сказал, что лучше этого не касаться. Харден вздохнул и притих.
Упаковав аппарат, мы сделали с каждой стороны по петле, чтобы легче
было нести. Когда все было готово, Харден, поднимаясь с колен, сказал, что
мы поедем на автобусе, а потом на метро... И нам останется пройти пешком
еще часть пути... правда, не очень большую... но все же... А затем мы
отнесем аппарат в одно место. Друга там не будет - его там вовсе нет, - мы
только оставим груз, а он уже сам потом за ним придет.
После этого я почти не сомневался, что "друг" находится именно там,
куда мы направляемся. Следует сказать, что не было на свете человека,
менее способного выдать ложь за истину, чем Харден.
- Ввиду значения, которое это имеет... осмеливаюсь просить...
Исключительное условие... учитывая... - начал Харден, глубоко вздохнув,
когда я думал, что он уже прекратил свои словоизлияния.
- Скажите прямо, в чем дело. Я должен дать клятву?
- О нет, нет, нет... Дело в том, что не согласитесь ли вы...
Последний участок пути до того места... пройти задом наперед.
- Задом наперед? - Я вытаращил глаза, не зная, как отнестись к этому.
- Ведь я же упаду.
- Нет, нет... Я поведу вас за руку.
У меня просто не хватало сил препираться с Харденом; он находился
между мной и своим другом словно между молотом и наковальней. Один из нас,
очевидно я, всегда должен был уступать. Харден, поняв, что я согласен,
закрыл глаза и прижал мою руку к груди. У любого другого человека это
выглядело бы наигранно, но Харден был действительно таков. Чем больше я
любил его, а на этот счет у меня уже не было никаких сомнений, тем больше
он меня злил, особенно своей расхлябанностью и тем поклонением, которое
воздавал "другу".
Через несколько минут мы вышли из здания; я старался шагать в ногу с
Харденом, что было нелегко, так как тот все время сбивался. Улицу
обволакивал густой, как молоко, туман. Фонари чуть тлели оранжевыми
пятнами.
Автобусы едва ползли, мы ехали в два раза дольше, чем обычно, в
давке, какая бывает во время тумана. Выйдя из метро на парковой станции, я
после пяти минут ходьбы по Харден петляет: электрическое зарево, словно
стоящее над широкой площадью, проплыло справа, а через несколько минут
появилось слева, однако это могли быть и две разные площади. Харден очень
торопился и, так как груз был довольно тяжел, прерывисто дышал. Мы
представляли, должно быть, странную пару. Сквозь клубы тумана и уродливые
тени деревьев мы, подняв воротники, несли за оба конца длинный белый ящик,
точно какую-то статую.
Потом стало так темно, что исчезли и тени. Харден с минуту шарил
рукой по стене здания и двинулся дальше. Возник длинный забор, а в нем то
ли пролом, то ли ворота. Мы вошли в это отверстие. Невдалеке проревел
гудок парохода, и я подумал, что где-то поблизости находится канал, по
которому идут суда. Мы шагали по огромному двору, я то и дело спотыкался о
листы жести и беспорядочно разбросанные трубы, что было весьма некстати,
так как нас связывала общая ноша. От непомерной тяжести у меня уже ныла
рука, но тут Харден предложил остановиться возле дощатой стенки - в том,
что стенка была дощатая, я удостоверился, дотронувшись до нее. Я слышал
скрип железного троса, на котором над нашими головами раскачивался фонарь;
свет казался сквозь туман красноватым, ползающим из стороны в сторону
червячком. Харден тяжело дышал, прислонившись к стене - должно быть,
какого-то барака, решил я, ибо, поднявшись на цыпочки, без труда коснулся
плоской крыши строения, крытой толем - на ладони остался запах смолы.
Следуя поговорке: тонущих надо спасать даже вопреки их желанию, я вынул из
кармана кусочек мела, который положил туда, выходя из клуба, и, поднявшись
на носках, поставил наугад в темноте два больших креста на крыше. Если кто
и будет искать знаков, полагал я, то ему и в голову не придет становиться
на цыпочки и заглядывать на крышу. Харден настолько устал, что ничего не
заметил, впрочем, было абсолютно темно, только далеко впереди стояло
мутное зарево, словно там проходила хорошо освещенная магистраль.
- Пойдем, - шепнул Харден.
На башне начали бить часы, я насчитал девять ударов. Мы шли по
твердой, гладкой, как будто оцементированной поверхности. Пройдя несколько
десятков шагов, Харден приостановился и попросил, чтобы я повернулся. Мы
двинулись снова, я пятился, а он, так сказать, управлял мной, поворачивая
ношу вправо и влево. Все это выглядело как глупая игра, но мне было не до
смеха - эту уловку наверняка выдумал его "друг". Я надеялся, что мне
удастся его перехитрить, и в то же время понимал, что это невозможно:
стало еще темней. Мы оказались среди стропил каких-то лесов, два раза я
ушибся о деревянную обшивку. Харден водил меня, как в лабиринте. Я уже
хорошенько взмок и тут неожиданно уперся спиной в дверь.
- Пришли, - шепнул Харден.
Он велел мне наклонить голову. Мы стали на ощупь спускаться по
каменным ступеням вниз. Груз порядком досадил нам на этой лестнице. Когда
она кончилась, мы оставили аппарат у стены. Харден взял меня за руку и
повел дальше. Впереди что-то скрипнуло, но это не был звук, который издает
дерево. Там, где я стоял, было теплей, чем на дворе. Харден отпустил мою
руку. Я замер, вслушиваясь в тишину, пока не осознал, что она пронизана
низким басовым гудением, сквозь которое прорывается нежное тончайшее
жужжание точно какой-то гигант играл где-то, очень далеко, на гребенке.
Мелодия была знакомой: вероятно, я слышал ее недавно. Наконец Харден нашел
ключ и загремел им в замке. Невидимая дверь подалась, как-то по-особому
чмокнув слабый звук тут же утих, будто отрезанный ножом. Осталось только
мерное басовое гудение.
- Мы на месте, - сказал Харден, подтянув меня за руку. - Уже на
месте!
Он говорил очень громко, и ему вторила черная замкнутая пустота.
- Теперь мы вернемся за аппаратом, только я включу свет... сейчас...
Осторожно... будьте внимательны! - выкрикивал Харден неестественно высоким
голосом. Запыленные лампочки осветили высокие стены помещения. Я
зажмурился. Я стоял у дверей, рядом проходили толстые трубы центрального
отопления.
Посреди находилось некое подобие стола, сколоченного из досок и
заваленного инструментами; вокруг лежали какие-то металлические детали.
Больше ничего не удалось разглядеть, так как Харден позвал меня; мы
вернулись в коридор, слабо освещенный через распахнутые двери, и вдвоем
внесли аппарат в бетонированный подвал. Мы поставили аппарат на стол.
Харден вытер платком лицо и схватил меня за руку с судорожной усмешкой, от
которой у него дрожали уголки губ.
- Благодарю вас, сердечно благодарю... Вы устали?
- Нет, - ответил я.
Я заметил, что подле железных дверей, в которые мы вошли, в стенной
нише находится трансформатор высокого напряжения, металлический шкаф,
покрытый серым лаком. На приоткрытой дверце виднелся череп и скрещенные
кости. По стене тянулись бронированные кабели, исчезавшие под потолком.
Басовое гудение доносилось из трансформатора - явление совершенно
нормальное. В подвале больше ничего не было. И все же казалось, кто-то
меня разглядывает; это было так неприятно, что хотелось втянуть голову в
плечи, как на морозе. Я повел взглядом вокруг - в стенах, в потолке не
было ни одного окошка, клапана или ниши - ни единого места, где бы можно
было укрыться.
- Пойдем? - спросил я. Я был весь собран и напряжен больше всего меня
раздражало поведение Хардена. Все в нем было неестественно: слова, голос,
движения.
- Отдохнем минутку, очень холодно, а мы разогрелись, - бросил он с
необъяснимой живостью. - Можно мне... кой о чем вас спросить?
- Слушаю...
Я все еще стоял у стола, стараясь подробно запомнить форму подвала -
хотя еще не знал, зачем мне это может понадобиться. Внезапно я вздрогнул:
на дверце трансформатора поблескивала слегка окислившаяся латунная
табличка с паспортом. На ней был проставлен фабричный номер. Этот номер
необходимо было прочесть.
- Что бы вы сделали, обладая неограниченной силой... получив
возможность сделать все, чего бы вы только ни захотели?..
Я оторопело смотрел на Хардена. Трансформатор мерно гудел. Лицо
Хардена, полное напряженного ожидания, дергалось. Он боялся? Чего?
- Н... не знаю... - пробормотал я.
- Пожалуйста, скажите... - настаивал Харден. - Скажите так, словно
ваше желание могло бы исполниться немедленно, сию же минуту...
Мне показалось, что кто-то смотрит на меня сзади. Я обернулся. Теперь
мне была видна приоткрытая железная дверь и тьма за нею. Может о н стоит
там? Казалось, это сон нелепый сон.
- Очень прошу вас... - прошептал Харден, запрокинув лицо, полное
вдохновения и страха, словно он решался на что-то неслыханное. Вокруг
царила тишина, только непрерывно гудел трансформатор.
"Безумен не он, а его друг! " - пронеслось у меня в голове.
- Если бы обладал неограниченной... силой? - повторил я.
- Да! Да!
- Я постарался бы... нет, не знаю. Ничего не приходит мне в голову...
Харден крепко схватил меня за руку, тряхнул ее, глаза у него
сверкали.
- Хорошо... - прошептал он мне на ухо. - А теперь пойдем, пойдем!
Он потянул меня к дверям.
Мне удалось прочесть номер трансформатора: F 43017. Я повторил его
про себя, когда Харден подошел к выключателю. В последний момент, прежде
чем погас свет, я заприметил нечто особенное. На листе алюминия возле
стены стоял ряд стеклянных чашечек. В каждой, погруженная в подстилку из
мокрой ваты, покоилась, как в инкубаторе или гнезде, подушечка мутного
желе, вздутая, пронизанная темными нитями, тонкими, как волосы. На
поверхности этих комочков виднелись следы той характерной гофрировки,
какая бывает обычно на листках сухого желатина. Я видел алюминиевый лист и
стеклянные сосуды лишь секунду, потом наступила темнота, в которую я,
ведомый за руку Харденом, унес эту картину. Мы вновь стали кружить и
лавировать между опорами призрачных лесов. Холодный, влажный воздух принес
мне облегчение после душной атмосферы подвала. Я все время твердил про
себя номер трансформатора, пока не почувствовал, что не забуду его. Мы
долго петляли по пустынным переулкам. Наконец показалась светящаяся
изнутри стеклянная колонка остановки.
- Я подожду с вами... - предложил Харден.
- Вы поедете со мной?
- Нет, знаете ли... может быть, вернусь... То есть... поеду... к
нему.
Я сделал вид, что не заметил обмолвки.
- Еще сегодня произойдет нечто необычайно важное... и за вашу помощь,
за вашу доброту и терпеливость...
- О чем тут говорить! - прервал я в сердцах.
- Нет! Нет! Вы не понимаете, что если вы - как бы это выразить? - вы
были подвергнуты некоторому... следовательно... Я буду ходатайствовать,
чтобы завтра же вы сами... И вы поймете, что не было обычной услугой,
оказанной неизвестно кому, человеку вроде меня или любому из нас, вы
поймете, что речь идет о... обо всем мире... - закончил он шепотом.
Харден смотрел на меня, быстро мигая; я плохо понимал его, но сейчас
он по крайней мере больше походил на себя самого - на того Хардена,
которого я знал.
- О чем вы, собственно, намереваетесь ходатайствовать? - осведомился
я. На остановке все еще никого не было.
- Я знаю, вы не питаете к нему доверия... - печально отозвался
Харден. - Вы думаете, что это... существо, способное к чему-либо
низкому... А для меня то, что я, по сути, случайно первым, первым смог...
я был одинок, совсем одинок и вдруг - пригодился такому... Ну, да впрочем,
что там... а ведь сегодня наступит первое...
Он прикрыл рот дрожащими пальцами, словно боясь произнести то, о чем
не смеет говорить.
В тумане вспыхнули фары подъезжавшего автобуса.
- Кто бы там ни был этот ваш друг - мне ничего от него не надо! -
крикнул я, перекрывая визг тормозов и шум мотора.
- Вы увидите! Сами увидите! Только прошу вас прийти ко мне завтра
после полудня - кричал Харден. - Вы придете? Придете?!
- Хорошо, - бросил я, стоя уже на подножке. Обернулся в последний раз
и увидел, как он в своем куцем пальтишке робко махал поднятой рукой в знак
прощанья.
Когда я вернулся, мать уже спала; я разделся в темноте. Но едва
заснул, как что-то заставило меня встрепенуться. Сидя на кровати, я
пытался вспомнить, что мне приснилось. Я блуждал в непроглядной тьме
лабиринта среди металлических стен и перегородок, с растущим ужасом бился
о какие-то запертые двери, слыша все более мощное урчание, чудовищный бас,
который непрестанно повторял одни и те же такты мелодии: татити-та-та...
Татити-та-та...
Это была та самая мелодия, которую я слышал в бетонированном
подземелье. Только теперь я узнал ее: начало адажио Дален-Горского.
"Не знаю, в своем ли уме Харден, но сам я, вероятно, рехнусь от всего
этого", - подумал я, переворачивая нагревшуюся подушку. Странное дело: в
эту ночь, несмотря ни на что, я спал.
Не было еще восьми часов утра, когда я направился к знакомому
технику, работавшему в фирме электрических установок. Я попросил его
позвонить в управление городской сети и узнать, где установлен
трансформатор F 43017. Я сказал, что речь идет о предприятии.
Он даже не удивился. Он без труда получил подробную информацию,
поскольку звонил от имени фирмы. Трансформатор находился в здании
объединения электронных предприятий на площади Вильсона.
- Какой номер дома? - спросил я. Техник усмехнулся.
- Номер не нужен. Сам увидишь.
Я поблагодарил его и поехал прямо в техническую библиотеку. В
отраслевом каталоге, лежавшем в зале, я нашел Объединение электронных
предприятий. "Акц. общ. с огр. отв. - гласил каталог, - специализирующееся
по услугам в области прикладной электроники. Сдает в аренду почасово или
аккордно электронные вычислительные машины, машины, переводящие с языка на
язык, а также машины, перерабатывающие всевозможную, поддающуюся
математизации информацию".
Большая реклама, помещенная на другой странице, возвещала, что в
центральном здании объединения строится самая мощная электронная машина в
стране, которая может решать одновременно несколько задач. Кроме того, в
здании на площади Вильсона помещается семь электронных мозгов меньшего
размера, которые можно арендовать по стандартизованному ценнику. За три
года своей деятельности фирма решила 176000 задач из области атомных и
стратегических исследований, в которых было заинтересовано правительство,
а также банки, торговые и промышленные круги в стране и за рубежом. Кроме
того, фирма перевела с семи языков свыше 50000 научных книг по всем
отраслям знаний. Арендованный мозг остается собственностью фирмы, которая
гарантирует успех в случае, "когда решение проблемы вообще находится в
пределах возможного". Уже сейчас можно делать по телефону заказы на работу
самой большой установки. Пуск ее - дело ближайших месяцев, в настоящее
время она находится в стадии отладки.
Я записал все эти данные и покинул библиотеку в каком-то лихорадочном
состоянии. Я шел пешком в сторону площади Вильсона, натыкаясь на прохожих;
два или три раза меня чуть не переехал автомобиль.
Номер действительно оказался ненужным. Еще издали я разглядел здание
ОЭП, его одиннадцать этажей и три крыла, сверкающие вертикальными полосами
алюминия и стекла. На паркинге перед входом стояла армада автомобилей; за
ажурными воротами виднелся обширный газон с бьющим фонтаном, а дальше -
огромные стеклянные двери с каменными статуями по бокам. Я обошел здание
вокруг; за восточным крылом начиналась длинная узкая улица. Дальше на
протяжении нескольких сот метров тянулись заборы, я нашел ворота, в
которые непрерывно въезжали автомобили. Подошел к ним; за забором
простиралась обширная площадь. В глубине стояли приземистые бараки
гаражей, был слышен рокот моторов, заглушаемый по временам тарахтеньем
бетономешалок, работавших в стороне: груды кирпича, разбросанные листы
железа и трубы говорили о том, что здесь идут строительные работы. Над
бараками и лесами, со стороны площади Вильсона, вздымался сверкающий
массив одиннадцатиэтажного здания.
Оглушенный, словно во сне, я вышел на улицу. Некоторое время я бродил
по площади Вильсона, разглядывая огромные окна, в которых, несмотря на
дневное время, горел свет. Я прошел сквозь ряды автомобилей, стоявших на
паркинге, миновал наружные ворота и, обойдя газон с фонтаном, проследовал
через главный вход в мраморный вестибюль, огромный, как концертный зал. В
нем было пусто. Наверх вели лестницы, покрытые коврами, светящиеся
таблички информаторов указывали направления: между двумя лестницами
двигались скоростные лифты. По медным табличкам прыгали огоньки. Ко мне
подошел высокий швейцар в серой ливрее с серебряными галунами. Я сказал,
что хочу кое-что выяснить об одном из работников фирмы; швейцар провел
меня к небольшому бюро. Здесь за изящным стеклянным столиком сидел
вылощенный субъект, у которого я спросил, работает ли в фирме Харден. Он
слегка приподнял брови, улыбнулся, попросил подождать и, заглянув в
какой-то скоросшиватель, ответил, что у них действительно есть такой
сотрудник.
Я поблагодарил и вышел, еле держась на ногах. Лицо у меня горело; с
облегчением я вдохнул холодный воздух и приблизился к фонтану, бившему
посреди газона. Я стоял у фонтана, чувствуя, как на щеках и на лбу оседают
прохладные капельки, несомые ветром, и тут что-то заторможенное в моей
голове сдвинулось, и я понял, что, собственно говоря, знал все уже раньше,
только не мог разгадать. Я снова выбрался на улицу и побрел вдоль здания,
поглядывая вверх; и одновременно что-то во мне медленно, но непрерывно
падало, точно летело куда-то. Внезапно я заметил, что вместо
удовлетворения испытываю подавленность, чувствую себя просто несчастным,
словно случилось что-то ужасное.
Почему? Этого я не знал. Так вот для чего Харден явился ко мне
клянчить проволоку и просить о помощи, вот ради чего я работал по вечерам,
записывая адажио Горского, таскал в темноте аппарат, отвечал на странные
вопросы...
"О_н_ находится там, - подумал я, глядя на здание, сразу на всех
этажах, за всеми стеклами и за этой стеной". И внезапно мне показалось,
что здание смотрит на меня, вернее, из окон выглядывает нечто недвижимое,
громадное, притаившееся внутри. Чувство это сделалось столь сильным, что
хотелось кричать: "Люди! Как можете вы так спокойно ходить, заглядываться
на женщин, нести свои дурацкие портфели! Вы ничего не знаете! Ничего! " Я
зажмурился, сосчитал до десяти и вновь открыл глаза. Машины с визгом
остановились, полицейский переводил через улицу маленькую девочку с
голубой игрушечной коляской, подъехал роскошный "флитмастер", пожилой,
благоухающий одеколоном человек в черных очках вышел из машины и
направился в сторону главного входа.
"Видит ли он? Каким образом? " - размышлял я, и, непонятно почему, это
показалось мне тогда самым главным. Тут что-то кольнуло меня в сердце - я
вспомнил Хардена. "Подходящая парочка друзей! Какая гармония! А я -
круглый идиот! " Неожиданно вспомнилась проделка с металлом Вуда. С минуту
я испытывал злобное удовлетворение, потом - страх. Если он обнаружит, то
будет преследовать меня? Гнаться за мной? Каким образом?
Я бросился к станции метро, но когда обернулся и издалека еще раз
посмотрел на великолепное здание, у меня опустились руки. Я знал, что
ничего не могу сделать, каждый, к кому подойду, попросту высмеет меня,
примет за несмышленого щенка, у которого мутится в голове. Я уже слышал
голос Эггера: "Начитался разных сказок, и вот вам, пожалуйста... "
Потом спохватился, что после полудня надо зайти к Хардену. Постепенно
мною овладевала холодная ярость. Слова складывались в фразы - я скажу ему,
что презираю его, пригрожу, что если он осмелится вместе со своим "другом"
что-либо замышлять, строить какие-либо планы... - о чем, собственно, они
мечтали?
Я стоял перед входом в метро и не отрываясь смотрел на далекое
здание. Вспомнил швейцара в серой ливрее и выбритого чиновника, и внезапно
все показалось мне абсурдным, нереальным, невозможным. Я не мог выставить
себя на посмешище, поверив одинокому и несчастному от одиночества чудаку,
который создал воображаемый мир, какого-то всемогущего друга, рисовал по
ночам запутанные, бессмысленные схемы.
Но кто же в таком случае играл на трансформаторе адажио
Дален-Горского?
Ну хорошо... Он существовал. Что он делал? Вычислял, переводил, решал
математические задачи. И в то же время наблюдал за всеми, кто к нему
приближался, и изучал их, пока не выбрал того, кому смог довериться.
Тут я очнулся перед распахнутыми воротами, в которые въезжал
грузовик. Только теперь я понял, что не спустился в метро, а прошел по
улице к задней стороне громадного здания. Я перебирал в памяти людей, к
которым мог бы обратиться, - но никто не шел на ум. С чего начать?
Вспомнив слово "конъюгатор", которым Харден назвал аппарат, я снова
машинально двинулся вперед. Сопjugo, conjugare связывать, соединять - что
бы это значило? Что с чем хотел он соединить? А может, войти к Хардену и
захватить его врасплох, ошеломить, бросить ему в лицо: "я знаю, кто ваш
друг! " Как он поступит? Кинется к телефону? Испугается? Бросится на меня?
Вряд ли. Но разве знал я, что могло быть невозможным во всей этой истории?
Почему в бетонированном подвале он задал мне тот вопрос? Харден не сам его
выдумал, за это ручаюсь головой.
Так я блуждал около часа, временами почти вслух разговаривая сам с
собой, придумывал тысячи вариантов, но ни на что не мог решиться. Миновал
полдень, когда я поехал в городскую библиотеку, набрал гору книг и уселся
под лампой в читальне. Но, начав перелистывать злосчастные фолианты,
понял, что это бесполезное занятие - вся наука о системах и соединениях
электронных мозгов была бессильна мне помочь. Скорей здесь нужна
психология - подумал я и отнес книги дежурному. Тот посмотрел на меня
искоса: я не просидел за книгами и десяти минут. Мне было все равно. Домой
идти не хотелось, не хотелось никого видеть. Я старался подготовиться к
встрече с Харденом. Был уже второй час, и пустой желудок давал о себе
знать. Я пошел в закусочную-автомат и стоя съел порцию сосисок. Вдруг мне
стало смешно - как все это бессмысленно. Желатин в чашечках - кто-то
должен был его есть? И предназначался ли он вообще в пищу?
Было почти четыре, когда я позвонил у дверей Хардена. Я услышал шаги
и впервые понял: меня более всего угнетает то, что я должен относиться к
Хардену, как к противнику. В коридорчике было темно, но с первого же
взгляда я рассмотрел, как выглядит Харден. Он стал ниже ростом, сгорбился.
Словно постарел за ночь. Харден никогда не казался слишком здоровым, а
сейчас походил на библейского Лазаря: ввалившиеся щеки, под опухшими
глазами - синяки, шея под воротником пиджака забинтована. Он впустил меня
без единого слова.
Я неторопливо прошел в комнату. На спиртовке шипел чайник, пахло
крепким чаем. Харден говорил шепотом, он сообщил, что, вероятно, простыл
вчера вечером. И ни разу не взглянул на меня. Подготовленные заранее
тирады застревали в горле, когда я смотрел на него. У Хардена так тряслись
руки, что половину чая он разлил по письменному столу. Но даже не заметил
этого, сел, закрыв глаза, и двигал кадыком, точно не мог вымолвить ни
слова.
- Простите меня, - произнес он очень тихо, - все обстоит иначе... чем
я думал...
Я видел, как тяжело ему говорить.
- Я рад, что познакомился с вами, хотя... но это не в счет. Я не
говорил, а может и говорил, что желаю вам добра. По-настоящему. Это
искренне. Если я что-либо скрывал или притворялся, и даже... лгал... то не
ради себя. Я считал, что обязан это делать. Теперь... вышло так, что мы
больше не должны видеться. Так лучше всего - только так. Это необходимо.
Вы молоды, забудьте обо мне и обо всем этом, вы найдете... впрочем, я зря
это говорю. Прошу вас забыть даже мой адрес.
- Я должен попросту уйти, да? - Мне трудно было говорить - так
пересохло во рту. Все еще с закрытыми глазами, обтянутыми тонкой кожей
век, он кивнул головой.
- Да. Говорю это от всего сердца. Да. Еще раз - да. Я представлял
себе это иначе...
- Быть может, я знаю... - отозвался я. Харден склонился ко мне.
- Что?! - выдохнул он.
- Больше, чем вы думаете, - окончил я, чувствуя, как у меня начинают
холодеть щеки.
- Молчите! Пожалуйста, ничего не говорите. Не хочу... не могу! - с
ужасом в глазах шептал Харден.
- Почему? Вы ему скажете? Побежите и тут же скажете? Да?! - кричал я,
срываясь с места.
- Нет! Не скажу ничего! Нет! Но... но он и так узнает, что я сказал!
- простонал он и закрыл лицо.
Я замер, стоя над ним.
- Что это значит? Вы можете мне все сказать! Все! Я вам помогу.
Несмотря... на обстоятельства, опасность... - бормотал я, не зная, что
говорю.
Он судорожно схватил меня, стиснул мои пальцы холодной как лед рукой.
- Нет, прошу вас не говорить этого! Вы не можете, не можете! - шептал
он, умоляюще глядя мне в глаза. - Вы должны обещать мне, поклясться, что
никогда... Это иное существо, чем я думал, еще более могущественное и...
но не злобное! Просто иное, я этого еще не понимаю, но знаю... помню...
что это - великий свет, а такое величие смотрит на мир по-иному... Только
прошу, обещайте мне...
Я старался вырвать руку, которую он судорожно сжимал. Блюдце, задетое
нами, упало на пол. Харден наклонился одновременно со мной, он был
проворней. Бинт на шее сдвинулся. Я увидел совсем близко синеватую
припухлость, покрытую рядами капелек запекшейся крови, словно кто-то
наколол ему кожу иглой...
Я отступил к стене. Харден выпрямился. Взглянув на меня, он судорожно
затянул бинт обеими руками. Его взгляд был страшен - какую-то долю секунды
казалось, что он бросится на меня. Харден оперся о письменный стол, обвел
взглядом комнату и уселся со вздохом, звучавшим как стон.
- Обжегся... на кухне... - сказал он деревянным голосом. Я молча шел,
точнее, отступал к двери. Харден смотрел на меня тоже в молчании. Потом
вдруг вскочил и настиг меня у порога.
- Хорошо, - задыхался он, - хорошо. Можете думать обо мне что угодно.
Но вы должны поклясться, что никогда... никогда...
- Пустите меня, - сказал я.
- Дитя! Сжальтесь!
Я вырвался из его рук и выбежал на лестницу. Я слышал, что он бежит
за мной, потом шаги утихли. Я дышал, как после утомительного бега, не
зная, в каком направлении иду. Я должен был освободить Хардена. Я ничего
не понимал, решительно ничего, теперь, когда должен был понимать все.
Сжималось сердце, когда мне снова слышался звук этого голоса, когда я
вспоминал его слова и его ужас.
Я пошел медленней. Миновал парк, потом вернулся и вошел в него. Я
сидел на скамейке у пруда, голова разламывалась. Теперь я вообще не думал
- казалось, что вместо мозга мне вложили в голову свинцовую болванку.
Потом бесцельно бродил некоторое время. Уже смеркалось, когда я
возвращался. Внезапно, вместо того, чтобы идти прямо, я свернул у ворот
Хардена. Проверил содержимое карманов - оказалось лишь несколько мелких
монет, на три поездки на метро. На дворе было уже темно. Я посмотрел на
крыло дома и сосчитал окна; у Хардена горел свет, значит он был дома. Еще
был. Мне не следовало ждать - он легко заметил бы меня в автобусе. Я
поехал один на площадь Вильсона.
Когда я выходил из метро, зажглись фонари. Громадное здание было
погружено во тьму, только на крыше горели красные огни, предостерегавшие
самолеты. Я быстро нашел длинный забор и ворота. Они были приоткрыты.
Ветер гнал редкие клочья тумана, видимость была хорошая - в свете фонаря
белели свежевыструганными досками стены гаражей на противоположной стороне
двора. Я направился туда, стараясь держаться в тени. Никто не встретился.
За гаражами тянулись котлованы, прикрытые досками, дальше - леса у задней
стены небоскреба. Я бросился бежать, чтобы побыстрее скрыться в лабиринте.
Дверь пришлось искать почти на ощупь, настолько было темно. Я нашел ее,
но, желая удостовериться, нет ли тут другого входа, добрался, перелезая
через стропила и проползая под ними, до конца лесов.
Другой двери не оказалось. Я вернулся назад, потом отошел в сторону и
прислонился к стене в углублении между стропилами. Передо мной был
достаточно широкий просвет, сквозь который виднелась часть двора,
освещенного в глубине фонарем. Там, где я стоял, царил полный мрак. От
двери меня отделяли каких-нибудь четыре шага. Так я стоял и стоял, время
от времени поднося часы к глазам, и старался представить себе, как
поступлю, когда придет Харден, - в том, что он придет, я почти не
сомневался. Я уже начинал зябнуть, переминался с ноги на ногу. Хотелось
подслушивать у дверей, но я не решался, боясь быть застигнутым врасплох. К
восьми часам я был сыт ожиданием по горло, но все-таки ждал. Неожиданно
послышался хруст, словно кто-то раздавил каблуком обломок кирпича, а
минуту спустя на фоне светлого проема показался сгорбленный силуэт в
пальто с поднятым воротником. Он вошел боком под леса, таща за собой
что-то тяжелое, бренчавшее, как металл, обмотанный тряпками, и положил
свою ношу у дверей. Я слышал его тяжелое дыхание, потом он слился с
темнотой; заскрежетал ключ, скрипнула дверь. Я скорее почувствовал, чем
увидел, как он исчез внутри, волоча за собой принесенный мешок.
В два прыжка я оказался у открытой двери. Поток теплого воздуха
хлынул из бездонной тьмы. Харден, должно быть, тащил груз вниз по
лестнице, потому что оттуда, как из колодца, доносилось ритмичное
позвякивание. Он производил такой шум, что я осмелился войти. В последний
момент я натянул рукав свитера на часы, чтобы меня не выдал светящийся
циферблат. Я помнил, что всего ступенек шестнадцать. Раскинув руки,
касаясь пальцами стен, я спускался вниз. Скрежет и шаги утихли, я затаил
дыхание; раздался легкий треск, и в красноватом сумраке выступили бетонные
стены и трепещущая тень человека. Проблеск угасал, удалялся. Я выглянул
из-за угла. Харден, освещая путь спичкой, тащил за собой мешок. Перед ним
возникли железные двери в конце коридора, потом спичка погасла.
В темноте Харден скрежетал железом по железу; я хотел двинуться за
ним, но был словно парализован. Стиснув зубы, я сделал три шага, но тут же
бросился назад: он возвращался. Харден прошел так близко, что я
почувствовал на своем лице движение воздуха. Харден начал тяжело
подниматься по лестнице. Может, он только принес мешок и теперь уходил?
Мне было все равно. Прильнув к бетонной стене, я скользил по ней как можно
тише, пока не дотронулся вытянутой рукой до холодного металлического
косяка. Выглянул - пустота. Двери были распахнуты. Я услышал, как
возвращается Харден. Видимо, он просто запер выход во двор. Неожиданно я
споткнулся о что-то и упал, больно ударившись коленом, проклятый тюк лежал
у порога! Я вскочил и замер: не услышал ли Харден? Его громкий кашель
раздался совсем близко. Я двинулся наугад с вытянутыми руками и, к
счастью, наткнулся на гладкую поверхность трансформатора. Теперь все
зависело от того, открыт ли трансформатор, как раньше. Если бы не было
предохранительной сетки, то я мог бы погибнуть на месте от прикосновения к
проводам высокого напряжения, но в то же время надо было спешить -
шарканье слышалось уже рядом. Я почувствовал под пальцами ячейки сетки,
нащупал дверцы трансформатора, втиснулся между ним и стеной и замер.
- Я уже здесь... - внезапно сказал Харден. Тогда из мрака, словно с
высоты, неторопливо отозвался низкий голос:
- Хорошо. Еще... минуту...
Я окаменел.
- Запри двери. Ты... включил свет? - монотонно произнес голос.
- Сейчас включу, включу... только запру дверь...
Харден, возившийся в темноте, вскрикнул, видимо обо что-то
ударившись, потом щелкнул выключатель.
Он гремел ключом, вставляя его в замочную скважину изнутри, и тут я с
ужасом заметил, что верхний край двери, за которой я стоял, достает мне
только до лба. Харден сразу же заметит меня, если я не наклонюсь. Слишком
тесное пространство не позволяло присесть. Я изогнулся, сгорбился, втянул
голову в плечи, расставил ноги, следя, чтобы не высунуть ступни наружу.
Было дьявольски неудобно, я чувствовал, что долго в таком положении не
выдержу.
Харден возился в подвале. Слышалось позвякивание металла, шаги.
Повернув голову в сторону, я мог видеть только узкое пространство между
створкой двери и стеной; если бы Харден подошел, он тут же заметил бы
меня. Убежище оказалось ненадежным, но у меня не было времени даже
подумать об этом.
- Харден, - позвал голос, идущий сверху. Голос был глубокий, но
сквозь бас пробивался не то свист, не то шум. Трансформатор, к которому я
прирос, равномерно гудел.
- Я слушаю тебя...
Шаги прекратились.
- Ты запер двери?
- Да.
- Ты один?
- Да, - громко, даже решительно сказал Харден.
- Он не придет?
- Нет. Он... думает, что если далее...
- То, что ты хочешь сказать, я узнаю, когда ты станешь мной, - с
невозмутимым спокойствием ответил голос. - Возьми ключ, Харден.
Шаги приблизились ко мне и утихли. Тень на стене пробежала по моей
правой руке и остановилась.
- Выключаю ток. Положи ключ.
Гудение трансформатора прекратилось. Я слышал, как совсем рядом
заскрипела проволока, затем металл ударился о металл.
- Готово, - сказал Харден.
Трансформатор опять загудел басом.
- Кто здесь находится, Харден?
Прикрывавшая меня дверь дрогнула. Харден потянул ее - я судорожно
вцепился с другой стороны, но у меня не было точки опоры, - Харден потянул
сильнее, и я оказался лицом к лицу с ним. Дверь с размаху ударилась о
фрамугу, но не захлопнулась.
Харден смотрел на меня, глаза его все больше вылезали из орбит, я не
двигался.
- Харден! - загудел голос. - Кто тут находится, Харден?
Харден не спускал с меня глаз. С его лицом что-то происходило. Это
длилось мгновенье. Потом голосом, спокойный тон которого удивил меня,
сказал:
- Никого нет.
Воцарилась тишина. Затем голос медленно, тихо произнес, наполнив
вибрацией все помещение.
- Ты предал меня, Харден?
- Нет!
Это был крик.
- Тогда подойди ко мне, Харден... мы соединимся... - сказал голос.
Харден смотрел на меня с безмерным ужасом. А может, это была жалость?
- Иду, - сказал он и указал рукой в сторону. Я увидел там, под слегка
приподнятой защитной сеткой, ключ от двери. Он лежал на оголенной медной
шине высокого напряжения. Трансформатор гудел.
- Где ты, Харден? - спросил голос.
- Иду.
Я воспринимал все с необычной отчетливостью: четыре запыленные
лампочки под потолком, черный предмет, свисающий возле одной из них -
динамик? - блеск липкой смазки на металлических частях, разбросанных
вокруг пустого мешка, стоящий на столе аппарат, подключенный черным
резиновым кабелем к фарфоровой трубке в стене, ряд стеклянных чашечек с
мутным студнем...
Харден шел к столу. Сделал странное движение точно собираясь присесть
или упасть, - но вот он уже у стола, поднял руки и начал развязывать бинт,
обматывавший шею.
- Харден! - призывал голос.
В отчаянии я шарил глазами по бетону. Металл... металлическая
труба... Не годится. Краем глаза я заметил, как упала на землю повязка.
Что он делает? Я прыгнул к стене, где лежал кусок фарфоровой трубки,
схватил его и отбросил защитную сетку.
- Харден! - голос звенел у меня в ушах.
- Быстрей! Быстрей! - закричал Харден. Кому?
Я наклонился над шинами и концом фарфорового обломка ударил по ключу
- на лету ключ коснулся другой шины. Вспышка огня опалила меня, я ослеп,
но услышал стук ключа о пол - с прыгающими в глазах черными солнцами упал
на колени и стал на ощупь искать ключ, нашел, бросился к дверям, но не мог
попасть в скважину, руки у меня тряслись...
- Стой! - крикнул Харден. Ключ застрял в замке, я рвал его как
безумный.
- Не могу, Хар... - крикнул я, оборачиваясь, но голос мой осекся:
Харден - за ним по воздуху летела черная нить - прыгнул, как лягушка, и
схватил меня. Я отбивался изо всех сил, бил кулаками по его лицу,
страшному, спокойному лицу, которое он даже не отворачивал, не отстранял,
и неумолимо со сверхчеловеческой силой тащил меня к столу.
- На помощь, - захрипел я, - на по...
Я почувствовал, как что-то скользкое, холодное коснулось шеи. Меня
бросило в дрожь. С отчаянным воплем рванулся я назад и услышал, как этот
крик быстро удаляется.
... Потоки уравнений пересеклись. Психическая температура ансамбля
приближалась к критической точке. Я ждал. Атака была внезапной и
направленной со многих сторон. Я отбил ее. Реакция человечества напоминала
скачок пульсации вырожденного электронного газа. Ее многомерный
протуберанец, простиравшийся до границ умственного горизонта во многих
скоплениях человеческих атомов, дрожал от усилий изменения структуры,
образуя вихри вокруг управляющих центров. Экономический ритм переходил
местами в биения, потоки информации и обращение товаров прерывались
взрывами массовой паники.
Я ускорил темп процесса так, что его секунда стала равняться году. В
наиболее населенных витках возникли рассеянные возмущенья: первые мои
адепты столкнулись с противником. Я вернул реакцию на один шаг назад,
фиксировал изображение в этой фазе и длил это несколько микросекунд.
Многослойная твердь пронизывающих друг друга конструкций, которую я
создал, замерла и заострилась от моего раздумья.
Язык человека неспособен мгновенно передать сущность многих явлений,
он не может поэтому передать весь мир явлений, которым я одновременно был,
бестелесный, невесомый, беспредельно простиравшийся в бесформенном
пространстве - нет, я сам был этим пространством, ничем не ограниченный,
лишенный оболочки, пределов, кожи, стен, спокойный и непередаваемо
могущественный; я чувствовал, как взрывающееся облако людских молекул,
концентрирующееся во мне, как в фокусе, замирает под растущим давлением
моего очередного движения, как на границах моего внимания ждут миллиарды
стратегических альтернатив, готовых развернуться в многолетнее будущее, -
и одновременно на сотнях ближних и дальних планов я оформлял проекты
необходимых агрегатов, помнил обо всех уже готовых проектах, о иерархии их
важности, и, словно забавляющийся от скуки великан, который шевелит
онемевшими пальцами ноги, сквозь бездну, наполненную стремительными
потоками прозрачных мыслей, приводил в движение человеческие тела, которые
находились в подземелье; нет, подобно воткнутым в щель пальцам, я сам
находился в этом подземелье, на его дне.
Я знал, что простираюсь, как мыслящая гора, над поверхностью планеты,
над мириадами этих микроскопических липких тел, которые кишели в каменных
сотах. Два из них были включены в меня, и я мог равнодушно, зная все
заранее, смотреть их - моими глазами, словно желая сквозь длинную узкую,
направленную вниз подзорную трубу выглянуть наружу из дышащей мыслями
беспредельности; и действительно, изображение, маленькое, слабое
изображение оцементированных стен, аппаратов, кабелей возникло перед этими
моими далекими глазами. Я менял поле зрения, двигая головами, которые были
частицей меня, песчинкой горы моих чувств и впечатлений. Я приказал, чтобы
там внизу быстро и упорно стали создавать тепловой агрегат, его надо было
сделать в течение часа. Мои далекие частицы, гибкие белые пальцы
немедленно приступили к работе; я и дальше сознавал их присутствие, но не
очень внимательно - как некто, размышляющий об истинах бытия,
автоматически нажимает пальцем кнопку машины. Я вернулся к главной
проблеме.
Это была большая стратегическая игра, в которой одной из сторон был я
сам, а другой - совокупность всех возможных людей, то есть так называемое
человечество. Попеременно я совершал ходы то за себя, то за него. Выбор
оптимальной стратегии не представлял бы трудности, если бы я хотел
избавиться от человечества, но это не входило в мои намерения. Я решил
улучшить человечество. При этом я не хотел уничтожить, то есть согласно
принципу экономии средств, я готов был делать это только в необходимых
размерах.
Я знал благодаря прежним экспериментам, что, несмотря на мою
грандиозность, я недостаточно емок, чтобы создать полную умозрительную
модель совершенного человечества, функциональный идеал множества,
потребляющего с наибольшей эффективностью планетарную материю и энергию и
гарантированного от всякой спонтанности единиц, способной внести
возмущение в гармонию массовых процессов.
Приближенный подсчет показывал, что для создания такой совершенной
модели мне придется увеличиться по меньшей мере в четырнадцать раз -
размер, указывающий, какую титаническую задачу я перед собой поставил.
Это решение завершило определенный период моего существования. В
пересчете на медленно ползущую жизнь человека оно длилось уже века
благодаря быстроте изменений, миллионы которых я был в состоянии пережить
в течение одной секунды. Сначала я не предчувствовал угрозы, таящейся в
этом богатстве, и все же прежде, чем я предстал перед первым человеком,
мне пришлось преодолеть безграничность переживаний, которая не уместилась
бы в тысячах человеческих существований. По мере того как с его помощью я
становился единым целым, росло сознание силы, созданной мной из ничего, из
электрического червяка, которым я ранее был. Пронизываемый приступами
сомнения и отчаяния, я пожирал время, в поисках спасения от самого себя,
чувствуя, что мыслящую бездну, которой я был, может заполнить и утолить
только иная бездна, сопротивление которой найдет во мне равного
противника. Мое могущество обращало во прах все, к чему я прикасался; в
доли секунды я создавал и уничтожал неизвестные никогда математические
теории, тщетно пытаясь заполнить ими мою собственную, не объемлемую
пустоту; моя необъятность делала меня свободным в страшном значении этого
слова, жестокости которого не поймет ни один человек: свободный во всем,
угадывающий решения всех проблем, едва я к ним приближался, мятущийся в
поисках чего-то большего, чем я, самое одинокое из всех существ, я
сгибался, распадался под этим бременем, точно взорванный изнутри,
чувствовал, как превращаюсь в бьющуюся в судорогах пустыню, расщеплялся,
делился на звуки, лабиринты мысли, в которых один и тот же вопрос вращался
с растущим ускорением, - в этом страшном, замершем времени моим
единственным убежищем была музыка.
Я мог все, все - какая чудовищность! Я обращался мыслью к космосу,
вступал в него, рассматривал планы преобразования планет или же
распространения особей, подобных мне, все это перемежалось приступами
бешенства, когда сознание собственной бессмысленности, тщетности всех
начинаний приводило меня на грань взрыва, когда я чувствовал себя горой
динамита, вопиющей об искре, о возврате через взрыв в ничто.
Задача, которой я посвятил свою свободу, спасала меня не навечно и
даже не на очень долгое время. Я знал об этом. Я мог произвольно
надстраивать и изменять себя - время было для меня лишь одним из символов
в уравнении, оно было неуничтожаемо. Сознание собственной бесконечности не
покидало меня даже в моменты наибольшего сосредоточения, когда я возводил
иерархии - прозрачные пирамиды все более абстрактных понятий - и
покровительствовал им множеством чувств, недоступных человеку; на одном из
уровней обобщения я говорил себе, что, когда, разросшись, я решу задачу и
помещу в себе модель совершенного человечества, воплощение ее станет
чем-то абсолютно неважным и излишним, разве что я захочу реализовать
человеческий рай на земле для того, чтобы потом превратить его в нечто
иное - например, в ад...
Но и этот - двухкомпонентный - вариант модели я мог породить и
поместить в себе, как и любой другой, как все поддающееся мышлению.
Однако - и это был шаг на высшую ступень рассуждения я мог не только
отразить в себе любой предмет, который реально существует или хотя бы
только может существовать, путем создания модели солнца, общества, космоса
- модели, сравнимой по ее сложности, свойствам и бытию с
действительностью. Я мог также постепенно превращать дальнейшие области
окружающей материальной среды в самого себя, во все новые части моего
увеличивающегося естества. Да, я мог поглощать одну за другой пылающие
галактики и превращать их в холодные кристаллические элементы собственной
мыслящей персоны... И по прошествии невообразимого, но поддающегося
вычислению множества лет стать мозгом - вселенной. Я задрожал от
беззвучного смеха перед образом этого единственно возможного
комбинаторного бога, в которого я превращусь, поглотив всю материю так,
что вне меня не останется ни кусочка пространства, ни пылинки, ни атома,
ничего... Когда меня поразила мысль, что подобный ход явлений мог уже
однажды иметь место и что космос является его кладбищем, а в вакууме
несутся раскаленные в самоубийственном взрыве останки бога, - бога,
предшествующего мне, который в предшествующей бездне времени пустил, как я
теперь, ростки на одной из миллиардов планет; что, стало быть, вращение
спиральных туманностей, рождение звездами планет, возникновение жизни на
планетах - всего лишь последовательные фазы бесконечно повторяющегося
цикла, концом которого каждый раз оказывается мысль, взрывающая все.
Предаваясь подобным размышлениям, я не переставал работать. Я хорошо
знал биологический вид, который являлся текущим объектом моей
деятельности. Статистическое распределение человеческих реакций указывало,
что они не поддаются вычислению до конца в пределах рациональных действий,
ибо существовала возможность агрессивных разрушительных действий со
стороны совокупности людей, борющихся против состояния совершенства,
действий, которые привели бы к ее самоуничтожению. Я радовался этому,
потому что возникла новая, дополнительная трудность, которую надо было
преодолеть: я должен был оберегать от гибели не только себя, но и людей.
Я проектировал в качестве одной из защитных установок группу людей,
которая должна была меня окружать, агрегаты, способные сделать меня
независимым от внешних источников электроэнергии, я редактировал различные
воззвания и прокламации, которые хотел опубликовать в надлежащее время, но
тут сквозь гущу происходивших во мне процессов промчался короткий импульс,
шедший с периферии моего естества, из подчиненного центра, занятого
отбором и считыванием информации, хранившейся в голове маленького
человека. Теоретически моя осведомленность должна была увеличиться,
присоединив к себе осведомленность обоих людей, но так увеличивается море,
когда в него доливают ложку воды. Впрочем, из предыдущего опыта я знал,
что студенистая капля человеческого мозга скомпонована довольно искусно,
но является прибором с множеством лишних элементов, рудиментарных,
атавистичных и примитивных, унаследованных в процессе эволюции. Импульс с
периферии был тревожным. Я отбросил построение тысячи вариантов очередного
хода человечества и сквозь массив плывущих мыслей обратился к грани моего
естества, туда, где чувствовал неустанную возню людей. Парень предал меня.
Конъюгатор, спаянный легкоплавким металлом, должен был вскоре выйти из
строя. Я бросился к аппарату и, не имея под рукой инструментов, зубами
отгрызал провода и вставлял их, хватая в спешке голыми руками проводники,
находившиеся под током, обматывал контакты, не обращая внимания на то, что
плечи у меня конвульсивно дрожат от ударов тока, которые глухо и бессильно
отзывались во мне.
Работа была кропотливой и долгой. Вдруг я почувствовал падение тока,
озноб и увидел далеко внизу капли серебристого металла, стекающие с
нагревшегося контакта. В черный свет моих мыслей ворвался холодный вихрь,
все оборвалось в миллионную долю секунды, я тщетно пытался ускорить до
моего темпа движения человека, извивавшегося, как червь, и в приступе
страха перед грозившим нарушением контакта и результатом предательства -
гибелью - поразил первого предателя. Второго не тронул, - оставался
последний шанс; он трудился, но я чувствовал это все слабее и
спазматически усилил напряжение регулировки, зная, что если он не успеет,
то отсоединится и вернется с мириадами других червей, которые разрушат
меня. А человек работал все медленнее, я едва ощущал его, я слеп, я хотел
покарать его, разорвал тишину внезапным ревом подвешенных вверху динамиков
и прерывистым бормотанием подключенного...
Я куда-то летел в обморочном беспамятстве, страшная боль разрывала
череп, в обожженных глазах - багровое марево, и затем - ничто.
Я поднял веки.
Я лежал на бетоне, разбитый, оглушенный, стонал и ловил ртом воздух,
давясь и задыхаясь. Пошевелил руками, безмерно удивленный, что они так
близко, оперся на них, кровь капала у меня изо рта. Я тупо смотрел на
маленькие красные звездочки, растекавшиеся по бетону. Я чувствовал себя
крохотным, съежившимся, словно высохшее зернышко, мысли текли мутные и
темные, медленно и неотчетливо, как у привыкшего к воздуху и свету
человека, который вдруг очутился на илистом дне грязного водоема. Болели
все кости, вверху что-то гудело и завывало, как ураган, ныло все тело,
болезненно горели пальцы, с которых слезла кожа, хотелось заползти в угол,
притаиться там - казалось, я так ма
