Андрей Лазарчук. Тепло и свет
страница №2
... все вещи обретут свой смысл, и к целимы придем непременно... Коньяк весь уже?
— Нет, еще есть.
— Надо срочно заняться выбраковкой. И начинать с этих...
с интеллигентов. На кой черт они нужны? Очкарики и мозгляки.
Человек будущего должен быть здоровым, сильным, красивым! А
они-то сопротивляться начнут. Они чу-уют! Каких только слов не
напридумывают! И культура, мол, и знания, и те-те-те!... Вроде
как без них и не проживешь! Проживем, прекрасно проживем, вы
еще завидовать будете. Мнят о себе много, а толку от них... Так
что мы и начнем: потихоньку, по одному, чтобы без паники... А
то и поработать заставим, пусть пещеру порасширяют да
поблагоустраивают. Привыкли бездельничать. Где у нас там
список? А, вот. Смотрите: архитектор, сорок шесть лет. На кой
черт на него жратву переводить? Или вот этот: писа-атель! Надо
еще узнать, что он там пишет. Может, он такое пишет...
Антрепренер... это что за чушь? Полковник, вы не знаете, что
такое антерпринер? Я что-то слышал этакое, но не помню. Ладно,
разберемся. А, впрочем, чего там разбираться, всех их под
корень...
— Ну, вы что-то размахнулись.
— Только так и надо. Я, если хотите знать, нутром чую --
надо их убирать. Потому что тут или-или: или мы их, или они
нас. Убирать беспощадно. Это и в наших интересах, и в интересах
будущих поколений. Всегда от них был один вред и смута; пока
нужны они, их еще можно терпеть, а теперь не стоит. Опасно.
— Да какая от них опасность, что вы...
— Вы уж мне поверьте, я знаю, что говорю.
— Можно, конечно... В конце концов, мы ничего не теряем.
— Вот именно.
— Прозит!
— Прозит!
— Потомки нам не простят, если мы сейчас не воспользуемся
ситуацией и не заложим основы идеального общества.
— И будут правы, если не простят. Во имя будущего!
— Во имя!
Первое и единственное покушение на Полковника было
совершено утром следующего дня: подросток, сын одного из
расстрелянных, метнул в Полковника нож. Полковник получил не
опасную, но болезненную рану правой грудной мышцы. Мальчика
схватили, и Клерк куда-то увел его. Никто не знает, что с ним
стало.
— С Принцессой творится что-то страшное,-- говорил
Пастор, расхаживая по мастерской.-- От этой истории с ее
согласием воняет самым неприкрытым шантажом, но я ума не
приложу, на чем ее держат. Главное, сама она молчит. Хоть бы
намек какой... Или задумала она что-то? Она ведь отчаянная
девица, от нее всего можно ожидать. Понимаете, страха я в ней
не чувствую. Наоборот, решимость какая-то. Но ведь наломает
дров девчонка, а то и хуже... Давайте вместе подумаем, что
делать будем?
— У нас нет материала для думанья,-- сказал художник.--
Надо попытаться разузнать подоплеку этого дела.
— Пожалуй, да,-- сказала Физик.-- Попробую-ка я с ней
поговорить — как женщина с женщиной. А вы что думаете по этому
поводу, Мастер?
— Не знаю,-- сказал Мастер.-- Меня это как-то выбило из
колеи... Видимо, это действительно шантаж, но действовать
вслепую нельзя.
— От вас я ждал более свежей мысли,-- сказал Пастор.
— Не могу отвечать за ваши несбывшиеся ожидания,--
неожиданно резко сказал Мастер.
— Не можете — не надо,-- сказал Пастор.-- Тем более что
этого я от вас и не требую. Просто теперь нам действительно
придется думать и действовать быстро и безошибочно. Время
собирать камни прошло, наступает время бросать камни...
(Дорогая, он действительно так сказал — слово в слово. Я
абсолютно уверен, что он вполне мог бы подыскать готовую
цитату, подходящую в данной ситуации — у того же
Екклезиасте,-- но он взял эту, всем известную, и на глазах
публики ввернул ее наизнанку...)
Все — Мастер, Физик, Художник — посмотрели на него, и ни
один не сказал вслух, но подумал про себя каждый, что прошло
время жить и наступило время умирать.
Знаете, дорогая, я уже не первый раз встречаюсь с подобным
психологическим феноменом: вокруг человека происходят самые
бурные, необыкновенные и даже грозные события, и человек
реагирует на них, но как-то отвлеченно — до тех пор, пока
кто-то, очень знакомый, не совершит в русле этих событий
какого-нибудь поступка или хотя бы не заговорит непривычным
тоном; только после этого чувствуешь себя по-настоящему
вовлеченным в действие. Разница примерно такая же, как если бы
наблюдать за уличным шествием из двери дома — или примкнуть к
нему. Но для этого часто надо, чтобы кто-то рядом шагнул
первым.
Первым, как ни странно, шагнул Пастор.
Художник всегда работал необыкновенно быстро, а на этот
раз его многое подгоняло. Еще позавчера он загрунтовал и
разметил гладко обтесанную каменную стену в большой пещере.
Картина получалась внушительной: четыре на два,-- но он
рассчитывал управиться за неделю, тем более что поначалу это
замышлялось не как произведение искусства, а, как догадалась
Физик, "акция гражданского неповиновения". Потому что главной
темой были зверства первопоселенцев — данные общим планом,-- и
страдания узников концлагерей и рудников времен так называемого
"военного правления"; это и было главной темой картины и
отражалось на первом плане. Художник знал, что Полковник будет
крайне раздражен выбором темы; потом ему пришло в голову, что
соскребать краску никто не станет и картину, скорее всего,
просто закрасят — и она получит шанс сохраниться для потомков;
и, хотя в существование потомков Художник верил слабо, в нем
проснулось вдохновение. Он никогда не произносил это вслух --
кроме как с иронией или сарказмом,-- но всегда тайно верил в
него и прятал эту тайну от других. Примерно так взрослые люди
тайно верят в свою способность летать, смутно помня детские
сны...
Мастер, завернув в брезент, вынес солнце в большую пещеру
и здесь выпустил его. Оно медленно-медленно стало подниматься,
дрожа и переливаясь, как огромный мыльный пузырь; по-прежнему
оно слабо светилось и мерцало, и только приблизив к нему лицо,
можно было почувствовать тепло. Солнце поднялось под свод
пещеры и замерло там, а Мастер долго стоял под ним с пустым
брезентом в руках, потом перебросил брезент через плечо и пошел
в мастерскую, где его ждала Физик.
— Выпустили? — спросила она.
— Да,-- сказал Мастер.-- Дурацкая затея.
— Надо делать бомбы,-- сказала Физик.
— Да,-- сказал Мастер.-- Сейчас начнем.
— Вы очень расстроились?
— А вы?
— Не знаю. Кажется, не очень. Я ожидала этого.
— А я вот нет. То есть знал, но не верил. Не верилось.
— Надо знать людей.
— А вы знаете?
— Боюсь, что да.
— Почему боитесь?
— Ну что вы спрашиваете? Ведь это же так понятно...
— Да, конечно.
— А впрочем, ни черта я не знаю. И вы не знаете. И никто
не знает, один Пастор думает, что знает, но это у него
возрастное... Извините.
— За что?
— Просто так... Будем сегодня работать или не будем?
— Обязательно будем.
— Не расстраивайтесь так, ладно?
— Постараюсь.
— Потому что я тоже расстраиваюсь.
— Хорошо я не буду.
— Сегодня надо хотя бы начать...
— Вы разговаривали с Принцессой?
— Нет, она не захотела.
— Как странно.
— Действительно, странно. Такое впечатление, что она
что-то задумала и боится, как бы ей не помешали.
— Она же совсем еще ребенок.
— Ну что вы! Ей шестнадцать лет. Думаю, она хочет
отравить Полковника.
— Недоставало только ее еще впутывать в эту историю!
— Эта история — История.
— А хоть бы и так. Неужели...
— Послушайте, Мастер. Девочка — умница, всем бы нам
такими быть. Она реально может сделать то, на что мы едва ли
решимся, а если решимся, то вряд ли сумеем. Ни в коем случае
нельзя мешать ей.
— Но это просто низко — взрослым людям прятаться за
спиной девочки!
— О том, чтобы прятаться, речи еще нет. Кстати говоря --
будем мы, наконец, делать сегодня бомбы или не будем?
Этой ночью стали пропадать люди. Клерк и с ним двое-трое
парней из добровольных помощников (которые отныне именовались
ДИС — сокращенно от "Добро И Справедливость") врывались в
комнаты и уводили с собой мужчин — никто не знал куда. В
первую ночь увели троих, произвольно отмеченных в алфавитном
списке. Наутро было об'явлено, что в Ковчеге вызревал страшный
заговор, который удалось раскрыть буквально в последнюю минуту.
На утренней поверке Полковник построил всех в одну шеренгу
и несколько раз медленно прошелся вдоль строя, пристально
вглядываясь в лица стоящих навытяжку мужчин и женщин. На
четверых он показал зажатым в руке стеком, их тут же уводили.
Люди оцепенели от ужаса. Потом им приказали стоять "вольно", но
не расходиться. Стояли до обеда. Обед прошел в жутком молчании.
Стояли после обеда. Увели еще семерых. Потом остальным
приказали расходиться.
— Мне кажется, получилось неплохо,-- сказал Клерк.-- В
заговор, я думаю, все поверили. Только я так и не понял, как вы
выбирали тех, первых. Из тех, кого назначили, остался только
один, остальные — другие.
— Что я их, всех в лицо должен помнить? — возмутился
Полковник.-- И какая разница — кого? Количество ведь
соблюдено, а это главное.
— Разумеется,-- сказал Клерк.
— Кто-то идет,-- сказала Физик, и Мастер тут же накинул
брезент на рабочий стол.
Вошел Пастор. Молча сел. Покачал головой.
— Что-то еще?... — спросила Физик.
— Это немыслимо,-- сказал Пастор.-- Они продолжают
убивать.
— Всех подряд? — спросила Физик.
— Пожалуй, да. Но главным образом интеллигентов.
— Как всегда, в первую очередь.
— Естественно. Самая непокорная фракция.
— Скоро примутся и за нас.
— Лично за вас — вряд ли. Вы необходимы как деталь
жизнеобеспечения. Это делает вас неуязвимой и уязвимой
одновременно.
— Пастор, что вы предлагаете делать дальше?
— Не знаю. Рано или поздно Полковник совершит серьезную
ошибку. Этого нельзя упустить. Хотя... Одну он уже точно
совершил: он пытается создать общество.
— То есть?
— То есть он считает, что в наших условиях может
существовать общество. Не может оно существовать. Ведь мы
задуманы не как общество. Мы — живые консервы. Консервы. Банку
должны вскрыть через две тысячи лет. Чтобы сохраниться, мы
обязаны не меняться. А перестать меняться мы не сможем тогда,
когда изменимся радикально. Полковник положил начало изменениям
и уже вызвал к жизни факторы, которые уничтожат его самого...
— Вы верите в инстинкт самосохранения у человека? --
вступил в разговор Мастер.
— Вы хотите сказать, что история этого не подтвердит? --
усмехнулся Пастор.-- Но ведь то, что случилось — это вовсе не
коллективное самоубийство. Это катастрофа. Резонансное
накопление неблагоприятностей. Вы знакомы с теорией катастроф?
— Почти нет.
— Это интереснейшая дисциплина. Когда-нибудь мы
побеседуем с вами на эту тему. В человеческом обществе, в
сущности, идут те же процессы, что и в иных сложных системах.
Помните анекдот о соломинке, переломившей спину верблюду?
Типичный образчик катастрофы. Об этом же говорит и
диалектика...
— Вы ждете, что кто-нибудь положит эту соломинку?
— Кто знает, что может оказаться этой соломинкой?
— И что же может оказаться?...
— Во всяком случае, не физическое уничтожение Полковника.
— Я уже ничего не понимаю,-- сказал Мастер.-- Пастор, у
вас что, склероз? Вы не помните, случайно, что именно вы
говорили вчера в это же время?
— У меня нет склероза,-- сказал Пастор,-- меня проверяли.
Что касается вчерашнего, то об устранении Полковника я не
говорил ничего. Сейчас, поймите вы, устранить его, с одной
стороны, уже поздно, с другой — еще рано. Клерк много бы дал,
чтобы какой-нибудь... э-э... ну, ладно... убил Полковника.
Поясню. Поздно потому, что Полковник успел захватить и начал
осуществлять власть, пользуясь поддержкой части населения. У
них есть организация, есть программа, кстати, весьма забавная;
такое впечатление, что составлял ее типичный половой
неврастеник, налицо все признаки перманентной сексуальной
неудовлетворенности. Это было бы смешно, если бы не требовало
уничтожения почти половины населения... Так что если Полковника
убрать, власть все равно останется в руках этой шайки. Это --
почему поздно. А рано потому, что вся оппозиция пока состоит из
нас четверых, хотя потенциально она велика. Но пока это
"потенциально" не перейдет в "кинетически", трогать Полковника
глупо.
— Значит, в перспективе — гражданская война? — спросил
Мастер.
— Очень вероятно,-- сказал Пастор.
— Огромные жертвы — ведь эмиграция невозможна,--
разруха, голод, может быть, всеобщее уничтожение, ну да ладно,
авось обойдется, наша победа... А потом? Опять тепло и сытость?
Что же вы молчите? Что говорит ваша диалектика? А ваше
предвидение, Физик? Ну что вы молчите?
— Вся беда в том, Мастер,-- сказал медленно Пастор,-- что
вы абсолютно правы. Цугцванг — вы знаете это слово? Нельзя
пропускать ход, а любой ход ведет к проигрышу. Что делать в
такой ситуации?
— Изменить правила игры.
— Ради бога. Если сумеете..
— Знаете что? — сказала Физик.-- Пойдемте к Художнику. А
то он там все один да один...
— Надо спрятать бомбы,-- сказал Мастер.
— Я знаю куда,-- сказала Физик.-- В реакторный отсек. Они
боятся его, как огня.
— Я не пойду с вами,-- сказал Пастор.-- Я хочу еще
поговорить с Принцессой. ...А ведь программа Полковника, как бы
уродлива она ни была, сулит выживание человека как вида — хотя
и сильно измененного, как члена социума. Может быть, стоит
подумать — да и поддержать ее?
— Это вы так шутите? — спросил Мастер.
— Это я так размышляю,-- сказал Пастор и вышел.
— Ну и что вы на это скажите? — обратился Мастер к
Физику.
Физик молча развела руками.
Последние двое суток Принцесса прожила как в кошмаре --
неимоверно подробном и затянувшемся кошмаре. Она металась по
своим комнатам, но выйти из них ей мешал откуда-то взявшийся
ужас перед этими пустыми полутемными коридорами; она часами
сидела в одной позе, напряженно размышляя, но не могла удержать
в голове ни одной мысли. Клерка следовало убить, это она знала
точно. Но как? Яда одна только порция. Если отравить Клерка,
как тогда быть с Полковником? И во что насыпать яд? Вино из ее
рук он не возьмет, не дурак ведь. А во что больше? Один раз ей
пришла дикая мысль отравить Мастера, избавить его от мук и
обрести самой свободу действий — и она долго не могла
очиститься от омерзения к себе. Самое простое — отравиться, ее
много раз подмывало это сделать, она буквально ощущала горький
вкус яда на языке; но нет, нельзя, надо жить, чтобы жил он, жил
и ни о чем не догадывался, а она побудет немного куклой на
ниточках, немного, до момента... Будет же какой-нибудь момент.
Потом она вспомнила — и поразилась, как могла забыть о таком
необходимом предмете. Она перерыла все саквояжи и в одном нашла
то, что искала — маленький браунинг с перламутровой рукояткой.
Она вытащила обойму и заплакала: в обойме был всего
один-единственный патрон. Коробочку с патронами она так и не
нашла — невероятно, коробка была среди тех вещей, что остались
наверху. Но и один патрон нес в себе пулю. Она положила
пистолет под подушку, сразу успокоилась и стала ждать. Ждать ей
пришлось всего несколько часов.
Принцесса любила Мастера всю жизнь, и если в прежние
времена такая любовь могла быть только безнадежной или
преступной, то теперь Принцесса готова была благодарить небо за
это пожизненное заточение. Пусть он все еще видит в ней только
августейшего ребенка — она об'яснит ему, что он ошибается, она
такая же женщина, как и другие — но никто из этих других не
любит его так, как она. Почему она не сказала ему этого
несколько дней назад? Почему не решилась? Господи, как
обидно...
Клерк вошел к ней без стука, уверенными шагами прошел
через прихожую, вошел в гостиную; Принцесса сразу узнала его
шаги, его наглую развинченную походку — и внутренне
подобралась, приготовилась. На секунду она испугалась, что руки
будут дрожать от волнения, быстро взглянула на них — руки не
дрожали. Она откинула со лба волосы, улыбнулась и села прямо,
опираясь руками о диван — так, что кончики пальцев правой руки
касались гладкой рукоятки пистолета. Клерк вошел в кабинет.
— Привет,-- сказал он.-- Ну как, куколка, готовишься
понемногу?
— Уже приготовилась,-- почти весело сказала Принцесса.
— Прелестно! — сказал Клерк и плюхнулся в мягкое кресло
рядом с журнальным столиком. Когда он снова поднял на Принцессу
глаза, то увидел только маленький и очень черный четкий кружок
пистолетного дула; все остальное будто терялось в тумане.
Принцесса впервые в жизни видела, как человек мгновенно
становится синим. Лицо Клерка изменилось страшно, глаза
остекленели, рот оскалился, он вдавился в спинку кресла и
сползал все ниже и ниже, прикрываясь вытянутыми вперед
растопыренными руками; он был настолько жалок, что Принцесса
помедлила — и в следующее мгновение Клерк ногой подбросил
вверх столик, журналы и книги разлетелись веером, а сам он в
каком-то немыслимом прыжке перелетел, изогнувшись, через
подлокотник кресла и на четвереньках бросился к двери,
Принцесса вскочила на ноги и опять промедлила с выстрелом,
боясь промахнуться — и вдруг в дверях оказался Пастор. Никто
не слышал, как он вошел. Клерк налетел на него, поднырнул ему
пор руку и вдруг оказался позади, за спиной Пастора, одной
рукой держа его за шею, а другой что-то нашаривая у себя в
кармане; Принцесса сделала еще два шага вперед, Пастор
прохрипел: "Стреляй!", а Клерк вытащил из кармана пружинный
нож, раскрыл его и приставил лезвие к груди Пастора.
— Брось пистолет! — крикнул он сорвавшимся голосом.
Принцесса еще шагнула вперед, продолжая ловить на мушку
его лицо.
— Брось пистолет, сука! — зажмурившись, завизжал Клерк,
и в этот миг Пастор рванулся. Несмотря на свои без малого
семьдесят лет, он оставался сильным и крепким человеком, годы,
проведенные в сельве и джунглях, закалили его; локтем левой
руки он ударил Клерка под ложечку, а правой попытался
перехватить руку с ножом, но промахнулся и схватил за запястье,
за рукав пиджака, материя с треском разорвалась, и Принцесса
увидела, как лезвие все, по рукоять, погружается в грудь
Пастора; он коротко и страшно вскрикнул, выгнулся дугой и,
обмякнув, повис на руках Клерка; Клерк разжал руки, и тело
Пастора, неестественно ломаясь в суставах, с громким стуком
упало на пол. Клерк стоял, прижавшись к стене и ловя ртом
воздух. Принцесса еще шагнула вперед — теперь их разделяло
шага три, не больше,-- направила пистолет на его грудь — Клерк
конвульсивно дернулся, без прикрытия он был как голый — и
нажала спуск. Курок сухо щелкнул. Патрон дал осечку.
Несколько секунд они неподвижно стояли, как стояли: Клерк
— прижавшись к стене, а Принцесса — держа уже ненужный
пистолет в вытянутых руках. Позы их не менялись, но менялись
лица. С лица Клерка пропала бледность, закрылся рот, глаза
сузились, потом лоб и щеки стали все больше и больше краснеть,
приобретая свекольный оттенок; Принцесса, наоборот, побледнела,
и лицо ее делалось спокойным, слишком спокойным,
противоестественно спокойным, отрешенным... Вдруг щеку ее свело
судорогой, она в досаде закусила губу и бросила пистолет в
Клерка. Пистолет ударил его в грудь, в то место, куда должна
была попасть пуля, и Клерк будто очнулся. Он перевел дыхание,
наклонился, не спуская глаз с Принцессы, левой рукой нащупал
нож и вынул его из раны. Потом перешагнул через труп Пастора и
двинулся на Принцессу. Она отступала, пока не наткнулась на
диван. Клерк сильно ударил ее по лицу тыльной стороной кисти.
Она упала, но продолжала смотреть на него. Он отвернулся,
подошел к портьере, вытер об нее нож и сунул его в карман;
потом посмотрел на разорванный рукав пиджака, покачал головой и
пошел из кабинета. В дверях он остановился и оглянулся.
— Ну что же,-- сказал он.-- Тебя никто не неволил. Сама
выбрала,-- и он криво усмехнулся.
И только в эту секунду Принцессе стало страшно. Не просто
страх — ужас обрушился на нее, заглушив мгновенно все
остальные чувства, все на свете, все, кроме одного: того, что
должно было последовать за этим неудачным восстанием, нельзя
было допустить, нельзя — любой ценой, любыми средствами,
любыми, совершенно любыми... Она бросилась к Клерку, она стояла
перед ним на коленях, она хватала его за руку, молила его,
валялась у него в ногах — а он стоял и смотрел... И улыбался.
— Ладно,-- сказал он наконец.-- Пусть он поживет. Но
платить тебе все равно придется. Раздевайся.
И Принцесса дрожащими пальцами, торопясь, начала
расстегивать платье...
Оля! Простите, что я заставил Вас прочитать все это.
Понимаете, все так и было, и что-то пропускать и
недоговаривать, мне кажется — значит, проявить неуважение к
тем, кто это перенес и пережил. Художник как-то сказал мне:
"Какой смысл говорить правду, если говорить не всю правду?" Я
долго пытался придумать возражение, но так и не смог. Как и на
жуткий афоризм одного японца: "Терпение — это романтическая
трусость".
Сегодня я не могу больше писать, я страшно устал. До
свидания.
10.09.84.
Письмо пятое.
Здравствуйте, Оля!
Начинаю это письмо с твердым намерением дорассказать все
до конца. Получится или нет, не знаю, но постараюсь.
Будет, думаю, лучше, если я сразу перескочу через три дня,
коротко перечислив основные события. Продолжалась выбраковка,
хотя и не так интенсивно, как в первый день: исчезало по
два-три человека за сутки. По-прежнему ссылались на заговор.
Согласно официальной версии, заговорщики злодейски убили
Пастора, мстя ему за участие в разоблачении сообщников;
похороны Пастора завершились всеобщим траурным парадом, который
принимали, стоя рядом на дощатом помосте, напоминающем эшафот,
Полковник и Клерк: оба при орденах и с черными бантами на
груди. На строевую подготовку теперь отводилось меньше времени,
зато каждый должен был пять часов в день отработать на
благоустройстве — под наблюдением инспекторов ДИСа. Физик вела
рискованные разговоры и к концу третьего дня у нее уже была
группа человек в семь. Клерк развернул тайную торговлю
презервативами, получая за них разные милые безделушки или
услуги; кстати, члены ДИС снабжались ими бесплатно. Полковник
не без труда одолевал Наполеоновский Кодекс — он желал знать,
как в тех или иных случаях поступал его предшественник. Доктора
в преддверии свадьбы подкармливали его стимуляторами, а Клерк
раздобыл где-то порнографический журнал, и Полковник,
разглядывая картинки, ощутил кое-что полузабытое и очень
обрадовался. Клерк часто заглядывал на полчасика к Принцессе.
Мастер продолжал делать бомбы. Художник закончил картину.
— А вам не кажется, что вы акцентировали внимание не на
том, на что следовало? Представьте себе, какого мнения о нас
будут потомки, если оставить все как есть? — вопрошал
Полковник, переводя взгляд с Художника на картину и обратно.
— Но вы же не собираетесь оставлять все как есть,--
пытался возразить Художник.-- Я слышал, грядут перемены.
Поэтому изображение тягот и мук предков только оттенит
счастливую жизнь потомков. Кстати, давайте я напишу ваш
портрет. В полный рост, а? Вот здесь, рядом? Мне кажется, вы
пренебрегаете портретами. Все великие диктаторы обожали свои
портреты.
— Это позже. Это мы с вами обязательно обсудим, но сейчас
давайте не отвлекаться. Ведь согласитесь: военное правление
было жестокой, но вынужденной мерой...
— Скорее вынужденной, но жестокой.
— Не вижу разницы. Не перебивайте. Так вот: уроки его
учтены, виновники злоупотреблений наказаны, так стоит ли
ворошить былое? Тревожить, так сказать, тени? У нас ведь с вами
иные цели: не предупреждать о чем-то потомков, а нести им свет
и радость мирного труда землепашца и садовника, ученого и
конструктора, военного и э-э... этого... антрепренера. Почему у
вас все так мрачно? Разлейте синеву на холст, пусть наполняются
ветром паруса, колосятся хлеба, вздымаются мосты и плотины,
пусть люди поют и танцуют, мечтают и смеются, читают мемуары
античных авторов и стихи великих поэтов, любуются красотами гор
и долин, городов и парков, а вот здесь, в углу, пусть
обнаженные девушки купаются в волнах прибоя. Отринем излишнее
пуританство! Пусть знают потомки, что мы умели повеселиться,
умели выпить и закусить, любили женщин и музыку — кстати, на
вашей картине совсем нет музыки! — и так далее. А этого,
вашего, не надо. Переделайте. Да, и вот еще что: вы слышали, я
так понял, что принята программа улучшения рода человеческого.
Это значит, что в грядущих поколениях число мужчин будет в
десять раз меньше числа женщин. В своих работах вы должны
руководствоваться этими соотношениями.
— Но ведь это же прямой подлог!
— Вы это называете подлогом, а мы — профилактикой
неоднозначного восприятия.
— Послушайте, Полковник: у нас было прошлое, сложное,
жестокое, запутанное, странное, но наше, понимаете — наше
реальное прошлое! Оно у нас с вами в нашей памяти — и больше
нигде! И если мы сейчас начнем его изменять сообразно нашим
сегодняшним капризам и интересам, то мы неизбежно его лишимся!
А дальше — больше, и кто-то решит стереть нас с вами и
нарисовать что-то посимпатичнее — цветочек или бабочку. А
потом будут переписывать не только историю, но и современность,
и вот тогда уж точно все пойдет прахом!
— Да в гробу я видел эту твою историю! Что ты там
нашел-то такого, что стоит ценить и помнить? Нам сейчас
предоставилась единственная возможность наконец-то привести ее
в порядок! Мы вычеркнем и забудем все грабежи и глупости, все
эти заговоры и революции — на кой они нужны?! Мы заново
напишем все — и вот тогда это будет поистине великая история
великого народа!
— Кто это — мы? Вы и ваш Клерк?
— Я и мой министр.
— Ну представляю, что вы там напишете! Так вот,
запомните: с сегодняшнего дня я тоже начинаю создавать историю!
У меня хорошая память, и работаю я быстро. И я знаю, где
прятать мою работу, чтобы вы-то уж ее никогда не нашли. Но я --
учтите — буду свято придерживаться фактов, и когда потомки
сравнят вашу стряпню и то, что было в действительности,--
неужели, вы думаете, они не поймут, где правда? Вот уж точно
получится бомба времени!
— Вы даже не успеете пожалеть,-- сказал Полковник и
удалился.
— Посадить его в какую-нибудь пещерку, закрыть — и пусть
малюет ваши портреты,-- предложил Клерк.
— Нет,-- сказал Полковник.-- Он такое намалюет... Надо
его убрать. Только сделайте это тихо — и так, чтобы я ни о чем
не догадывался. А портреты — это любой сумеет.
Поздним вечером этого дня, дня накануне бракосочетания
Полковника и Принцессы, в Ковчеге началась и закончилась
партизанская война. Отряд Физика был заперт в отдельной пещере
патрулями ДИСа и почти весь перебит. У партизан было три бомбы,
но одна не взорвалась. У патрулей были арбалеты. Однако Физик и
один из партизан, оба раненные, прорвались и скрылись. Ночью
партизан умер. Физик сумела пробраться в мастерскую Мастера.
— Господи, что с вами? — ужаснулся Мастер.
— Не спрашивайте,-- прошептала Физик,-- я не могу...
— Ложитесь скорее.
— Меня ищут.
— Здесь не найдут, я вас спрячу.
— А солнце светит сильнее, я видела...
— Давайте я вас перевяжу.
— Не надо, я сама. Дайте только бинт. Я не брежу, правда,
сильнее. Я шла и видела.
— Хорошо, хорошо, молчите. Потерпите чуть-чуть...
— Больно...
— Все уже.
— Они всех перестреляли. Как в тире.
— Молчите ради бога, вам ведь больно говорить.
— Ерунда. Как в тире, понимаете? Пока мы подошли на
бросок...
— Держитесь мне за шею, я вас перенесу в другое место.
— Так обидно — как в тире.
— Все, здесь вас не найдут.
— Какой-то тайник?
— Не знаю, для чего это предназначалось. Я случайно
наткнулся. Снаружи дверь совсем незаметна.
— Здорово. Дайте воды, а?
— Нельзя, наверное?
— Меня же не в живот.
— Если не в живот, то можно?
— Можно.
— Сейчас принесу.
Когда Мастер вернулся с водой, Физик уже спала,
разметавшись на диване. Он постоял немого над ней,
прислушиваясь к дыханию, поставил стакан на столик в изголовье
и вышел, прикрыв за собой секретную дверь. В мастерской он сел
в кресло и задумался. Ему было о чем подумать.
Под утро он задремал и увидел странный сон. На песке
умирала русалочка. Он схватил ее на руки и бегом понес куда-то,
где была вода, но воды там не оказалось, на всей земле не было
воды, и только в одном месте посреди пустыни зияла темная
воронка, и из нее тянуло сыростью, края воронки были зыбки, но
он колебался только миг — и ступил на край, и сразу же песок
потек под ногами, и он как мог быстро побежал вниз, чтобы
упередить эту песчаную лавину, которая ринулась, нарастая,
следом за ним, и уже воздуха не хватало для этого безумного
бега, и он проснулся — но за какую-то долю секунды до
пробуждения успел заметить — или показалось? — как там, внизу
в черном зеркале воды отразилось солнце... Проснувшись, он все
забыл.
Когда он вошел в тайник, Физик уже не спала.
— Как вы себя чувствуете?
— Лучше. Только слабость.
— Скоро все заживет.
— Конечно. Раны пустяковые! Не понимаю, что это меня так
вчера развезло.
— Если это "развезло", то что значит "хорошо держаться"?
— Бросьте. Что я, ребенок, чтобы меня так утешать?
— Я не утешаю.-- Мастер помолчал, вздохнул.-- Знаете,
сегодня, видимо, будет очень бурный день, поэтому я должен
сказать вам одну важную вещь. Я вас люблю.
— Нет,-- сказала Физик.-- Не говорите так. Это неправда.
— Я вас люблю. Это правда. Я ничего от вас не требую. Я
просто хочу, чтобы вы знали.
— Зачем вы так? Я старая распутная женщина, я никогда не
смогу полюбить, не смогу вам ответить... Если хотите, я буду
спать только с вами, но разве в этом дело?
— Нет, конечно. Не в этом. Да и этого нам, видимо, не
суждено больше. Сегодня будет бурный день.
— Вы что-то затеваете?
— Да. Вы помните, как Пастор предложил создать новый мир?
Я не понял его тогда. Понял только сейчас, этой ночью. И его
слова о том, что надо измениться, радикально измениться --
чтобы остаться неизменными.
— Что вы задумали?
— Не спрашивайте, я все равно не скажу. Я даже себе боюсь
признаться, так это чудовищно. Так что даже сгоряча — не
осуждайте меня, ладно? Помните, что я вас люблю.
— Я, кажется, догадываюсь... Нет, не скажу. Вдруг вы
задумали что-то иное, а я натолкну вас на эту мысль... Боже
мой, какой это риск! Но если удастся... Я вам скажу еще
кое-что, чего вы не знаете и не принимаете в расчет. Принцесса
любит вас. Ее шантажируют, угрожая вас убить. Клерк растлил ее.
Сегодня будет фарс бракосочетания. Она отравит Полковника --
сегодня или завтра. Клерк займет его место. Его надо убить. Она
безумно любит вас. Она готова на все, лишь бы вы жили. Она вас
любит. Это от нее светит солнце.
Церемония торжественного бракосочетания Полковника и
Принцессы была продумана до мелочей. Посередине большой пещеры
из фальшивого мрамора соорудили что-то вроде древнегреческого
храма в миниатюре — здесь и должен был свершиться обряд. Клерк
составил перечень свадебных ритуалов, из которого Полковник,
смущаясь, выбросил половину ("Ей-богу, чересчур смело. В
следующий раз все так и сделаем, а сейчас попроще, поскромнее,
ладно?"), в спальне Полковника воздвигли громоздкую и широкую
— "трехспальную", решил для себя Клерк — кровать, и
специальным приказом все население Ковчега было приглашено на
церемонию; исключение делалось для больных и несущих караульную
службу; этим же приказом Клерк назначался приемником Пастора в
сфере отправления обрядов и Главным разработчиком Новой
Религии.
— Не слишком ли много у меня должностей? — спросил
Клерк.
Полковник покровительственно похлопал его по плечу.
— Вы человек молодой,-- сказал он.-- Справитесь.
— Да просто дел накапливается невпроворот,-- пожаловался
Клерк.-- Не знаю, за что браться. Сегодня вот... Ладно, успею.
В двенадцать начало?
— Да, и пожалуйста, не опаздывайте. Принцесса будет
недовольна.
Церемония была назначена на двенадцать, поэтому в
одиннадцать народ был уже построен. На постаментах переминались
с ноги на ногу закутанные в покрывала девушки, назначенные на
роли античных статуй. Уцелевшие после вчерашнего ДИСовцы
старались держаться в тени. Поначалу тишину нарушали негромкие
разговоры, реплики, вздохи, но потом установилось тяжелое,
угнетающее молчание.
Принцессу любили все. Вряд ли можно понять истоки этой
любви — то ли к ребенку, выросшему у всех на глазах, то ли к
символу невозвратимого прошлого, то ли к жертве (это интуитивно
понимали, несмотря на пропагандистскую трескотню, все до
единого) тех самых сил, которые гнетут их самих, то ли к
человеку, который, имея в силу традиций массу привилегий,
никогда не пользуется ими,-- но, так или иначе, у каждого в
душе горел крохотный светлячок горькой, ностальгической любви,
и если бы не яркий парадный свет ламп и прожекторов, можно было
бы увидеть, как эти светлячки, сливаясь, заставляют гореть
солнце...
Полковник и Принцесса подошли к храму с разных сторон.
Свиту Полковника составляли два рыцаря в латах, наспех
склепанных из дюралюминия, свиту Принцессы — две девушки,
наряженные пастушками (а не наядами, как хотел Клерк).
Полковник был в парадном мундире с новыми орденами, включая
раздобытый где-то орден Подвязки, Принцесса — в простом белом
платье с ниткой жемчуга на шее. Полковник попытался было
выразить пожелания насчет свадебного наряда Принцессы, но
наткнулся на взгляд, полный такого холодного презрения, что
повторять опыт не решился.
Они встретились между колоннами храма и остановились, не
зная, что делать дальше. По сценарию, к ним должен был подойти
Клерк и после торжественной речи провозгласить их мужем и
женой. Но Клерка почему-то не было на месте. Его не было
минуту, две, пять; все ждали. Потом земля дрогнула, погасли
лампы, и по ушам ударил приглушенный камнем, но все еще упругий
звук недалекого взрыва.
Как это ни поразительно, молчание продолжалось. Конечно,
кто-то вскрикнул от неожиданности, завизжала одна из
девушек-статуй, ее сняли с постамента и успокоили, прозвучали
возгласы недоумения и растерянности,-- но вскоре все стихло, и
было слышно, как с потолка пещеры текут струйки соли. Может
быть, паника возникла бы, наступи полная темнота, но темноты не
было, стояли сумерки наподобие вечерних, и все, подняв головы,
увидели солнце. Но никто еще не знал, что это такое.
Прошло, наверное, минут десять-пятнадцать, но ничего не
менялось. Все так же стояли люди, все так же царило молчание,
нарушаемое только каким-то неживым шуршанием и поскрипыванием,
да изредка кто-то принимался кашлять, и так же сумеречно
светило солнце, и Принцесса обводила глазами лица стоящих
вокруг людей и все искала, не находя,-- и вдруг Полковнику
стало жутко, немыслимо жутко, и он, еще ничего не зная, понял,
что погиб, что он уже мертв, даже более чем мертв, и стал
пятиться, пригибаясь и прячась за колоннами, и больше всего на
свете ему хотелось сейчас повернуться и побежать, вот только
повернуться он никак не мог... И в этот момент раздались шаги.
Кто-то шел неровной, прерывающейся походкой, тяжело дыша,
и люди расступились перед ним и пропустили его, он вышел на
середину и вдруг упал — упал бы, не подхвати его под руки --
да, его подхватили под руки и посадили спиной к постаменту, на
котором стояла раньше девушка-статуя, и Принцесса вдруг
оказалась на коленях перед ним, потому что это был Мастер, и
Мастер открыл глаза и увидел ее, и улыбнулся ей, и что-то
сказал, но что — она не поняла. Откуда-то в ее руках оказалась
фляжка с водой, и она стала лить воду на плотно сжатые губы, он
приоткрыл рот и несколько раз глотнул, и снова сказал, теперь
уже понятно: "Тепло и свет... Все, что мы есть — это тепло и
свет. Иначе нельзя".
— Что вы сделали? — спросил кто-то рядом с Принцессой,
она не оглянулась, а Мастер, не открывая глаз, проговорил:
— Я его взорвал. Все наши бомбы...
Тогда Принцесса повернула голову и встретилась глазами с
Физиком.
— Он взорвал реактор,-- прошептала Физик.
— Зачем? — одними губами спросила Принцесса.
— Чтобы вся надежда была только на солнце,-- сказала
Физик.-- А солнце горит от любви... Боже мой,-- спохватилась
Физик,-- он же жутко радиоактивный! Отойдите все! — крикнула
она.-- Отойдите еще, еще дальше! И ты отойди,-- сказала она
Принцессе.-- Отойди, это же опасно.
— Нет,-- сказала Принцесса.-- Я с ним.
Физик вынула из нагрудного кармана Мастера похожий на
авторучку предмет, сняла колпачок и поднесла к глазам
открывшийся индикатор.
— Все,-- сказала она.-- Безнадежно.
— Когда? — спросила Принцесса.
— Не больше суток,-- сказала Физик.
— Он будет сильно мучиться?
— Да,-- сказала Физик.-- Сильно.
Принцесса, стоя на коленях, кончиками пальцев провела по
щеке Мастера, по губам его, по векам, смахнула капли пота,
выступившие на лбу, потом сняла со своего пальца темный,
старинной работы перстень, отвинтила камень и извлекла из
тайника крупный желтоватый кристалл. Физик молча смотрела на
нее. Принцесса бросила кристалл во фляжку, встряхнула ее
несколько раз и поднесла к губам Мастера. Мастер жадно выпил
воду. Принцесса отложила фляжку, наклонилась над Мастером и
сказала:
— Я люблю тебя. Я всю жизнь люблю тебя. Ты мой. Слышишь:
ты мой. Я тебя люблю.-- И она поцеловала его в губы.
Она поцеловала его, а потом медленно отстранилась,
вгляделась в его лицо и провела по нему ладонью — сверху вниз.
И сразу же встала на ноги.
— Он умер,-- громко сказала она.-- Я дала ему яд. Я люблю
его, я мечтала о счастье с ним, но мне пришлось дать ему яд,
чтобы он умер без мук. Я люблю его, потому что нет больше людей
с такой огромной душой, он вкладывал ее во все, что делал,
вкладывал щедро, не жалея, и теперь, не пожалев, всю ее вложил
в нас с вами — и вот в это солнце, которое будет отныне греть
нас и светить нам... Он обманул нас всех, он обманул саму нашу
сущность, и теперь, чтобы не замерзнуть, чтобы жить, мы
вынуждены будем любить друг друга, изо всех сил любить, и через
сто поколений мы, может быть, научимся любить друг друга так,
как мы того заслуживаем...
И стало светлее...
— Он тоже любил вас,-- сказала Физик.-- Он просил меня
сказать это вам... если он сам не сможет.
Стало еще светлее; свет из голубовато-сумеречного
становился белым с розоватым оттенком, таким он бывает только в
то короткое мгновение, когда из-за горизонта показывается самый
краешек солнечного диска; ропот пробежал по толпе, все смотрели
то на солнце, то на Принцессу и Физика, стоящих рядом, взявшись
за руки. И вдруг кто-то громко захохотал.
Хохотал Клерк. Он стоял, придерживаясь рукой за колонну
храма, и хохотал, не в силах остановиться. Хохот сгибал его
пополам, он пытался что-то сказать, но не мог, а только
повизгивал. На голове его была тирольская шляпа Художника --
зеленая, с перышком. Он был пьян. Наконец, речь вернулась к
нему.
— Ну ты даешь! — простонал он.-- Любовь! Ты бы
рассказала лучше чем мы с тобой занимались, как я задирал тебе
юбку, как ты...
Резкий звук выстрела прервал его. Клерк выгнулся назад,
заскреб руками по спине, будто пытаясь вытащить пулю, и рухнул
между колоннами.
— Меня? — прохрипел он.-- Зачем?
(Вот ведь вопрос! В самом деле: что двигало Полковником?
Прозрение, ревность, расчет? Все вместе? Или нечто иное? Как
говорится, "не знаем и не узнаем". Да и знал ли это сам
Полковник?)
Полковник стоял над все еще шевелящимся Клерком, держа в
правой руке пистолет, а левой делая какие-то приглашающие
жесты.
— Любите! — наконец, закричал он.-- Меня любите! Вы
должны любить меня, только меня, слышите, вы! Меня! Беззаветно,
преданно! Как солнце, как мать, как жизнь, больше жизни! Я
всегда хотел вам только добра! Любите меня!
— Тебя? — спросила негромко Принцесса, но все ее
услышали.-- Тебя, значит... — и она медленно двинулась на
Полковника. И все так же медленно, сами, может быть, не
осознавая того, двинулись на него. И с каждым их шагом солнце
светило слабее и слабее, и подступила тьма, и Полковник
задохнулся от хлынувшей вдруг на него ненависти.
— Не подходи! — завизжал он.
Но и в почти полной тьме он видел, как подступает к нему
все ближе и ближе стена тел, смыкается вокруг, и тогда,
выставив пистолет перед собой, он стал стрелять, но вспышки
выстрелов выхватывали то же самое: приближающуюся стену тел...
Потом выстрелы смолкли, и, покрывая все прочие звуки, завыла
сирена...
Сирена выла долго, очень долго, но вот замолчала и она. В
Ковчеге воцарилась тишина и тьма. Камень стен понемногу отбирал
тепло у воздуха. Потом... Потом робко, мерцая, засветилось
солнце. Оно постепенно, медленно, по каплям набирало силу,
светило ярче, ярче, еще ярче, нестерпимо ярко...
И больше не гасло.
Вот и все, дорогая. Прощайте. Хотя, может быть, я напишу
вам еще раз.
Будьте счастливы.
31.10.84.
Письмо шестое.
Здравствуй, Оля!
Я прощаюсь — теперь уже окончательно. Мне нужно
продолжать поиски — ведь если не здесь, то где-то ты должна
меня ждать. Чтобы было понятно, попробуй вспомнить — хотя едва
ли: (здесь густо замазано чернилами, слова разобрать
невозможно). Ты училась в шестом, когда я закончил школу. Но
призвали меня не в пехоту, как везде, а в пограничники, да еще
попал на восточную границу, да еще в такое время... А в нашем
мире мы встретились и полюбили друг друга. И, наверное, это
правильно, потому что во всех остальных мирах, где я побывал,
мы с тобой живем в мире и любви. Но в нашем мире произошло
вдруг такое, что теперь мне приходится скитаться по всем прочим
мирам — в поисках тебя. В первую секунду здесь, в вашем мире,
мне показалось, что я достиг цели. Потом понял — нет. Ты
счастлива с ним, и не знаю, кем надо быть, чтобы в вашу жизнь
вмешаться. Поэтому я иду дальше. Маму, которая все эти
пятнадцать лет продолжала меня ждать, я недавно похоронил.
Здесь мне делать уже нечего, и рана моя зажила. Прощай.
И еще, последнее. Чтобы не было сомнений, оставляю тебе
стихотворение Блока (у нас он умер не в 1916-м, а в 1921-м),
которого ты не знаешь и знать не можешь:
Вы предназначены не мне.
Зачем я видел Вас во сне?
Бывает сон — всю ночь один:
Так видит Даму паладин,
Так раненому снится враг,
Изгнаннику — родной очаг,
И капитану — океан,
И деве — розовый туман...
И сам не знаю, для чего
Сна не скрываю моего,
И слов, и строк, ненужных Вам,
Как мне,-- забвенью не придам.
Вот и все. Теперь — совсем все. Никак не могу поставить
точку. Прощайте. Хоть изредка вспоминайте все это. И пожелайте
мне удачи.
Прощайте.
6.01.85.
