Александр Галич. Генеральная репетиция
страница №3
... летПротрубил по тем лагерям!..
- Но я же знаю Галича с сорокового года? - патетически воскликнет
Арбузов. - Я же прекрасно знаю, что он никогда не сидел!..
Правильно, Алексей Николаевич, не сидел! Вот, если бы сидел и мстил, -
это вашему пониманию было бы еще доступно! А вот так, просто, взваливать на
себя чужую беду, класть "живот за други своя" - что за чушь!
Потом голосом, исполненным боли и горечи, Арбузов скажет еще несколько
прочувствованных слов о том, как потрясен он глубиной моего падения, как не
спал всю ночь, готовясь к этому сегодняшнему судилищу.
Он будет так убедительно скорбен, что все выступающие после него,
словно позабыв, на какой предмет они здесь собрались, станут говорить не
столько обо мне и моих прегрешениях, сколько о том, как потрясла и
взволновала их речь Арбузова, будут сочувствовать ему и стараться помочь.
Не медведи, не львы, не лисы,
Не кикимора и сова -
Были лица - почти как лица,
И почти как слова - слова.
За квадратным столом по кругу
(В ореоле моей вины!)
Все твердили они друг другу,
Что друг другу они верны!..
Так завершится мое очень долгое, затянувшееся больше чем на четверть
века, прощание с театром? От резолюции Леонида Мироновича Леонидова до
заседания Секретариата!
Бросив в конце войны актерство и занявшись драматургией, - я все равно
как бы оставался в мире театра.
Потом я начну прощаться и с драматургией - это будет после того, как
подряд запретят мои пьесы: "Матросскую тишину" и "Август", - а последнюю
точку, как ни странно, поставит Арбузов.
Он так прямо и скажет:
- Галич был способным драматургом, но ему захотелось еще славы поэта -
и тут он кончился!
Ну, что ж, - кончился, так кончился. Я ни о чем не жалею. Я не имею на
это права. У меня есть иное право - судить себя и свои ошибки, свое
проклятое и спасительное легкомыслие, свое долгое и трусливое желание верить
в благие намерения тех, кто уже давно и определенно доказал свою
неспособность не только совершать благо, а просто даже понимать, что это
такое - благо и добро!
Я ни о чем не жалею.
Это раньше я бессмысленно и часто сокрушался по разным поводам.
Пути Господни неисповедимы, но не случайны.
Не случайна была та бессонная ночь в вагоне поезда Москва - Ленинград,
когда я написал свою первую песню "Леночка".
Нет, я и до этого писал песни, но "Леночка" была началом - не концом,
как полагает Арбузов, - а началом моего истинного, трудного и счастливого
пути.
И нет во мне ни смирения, ни гордыни, а есть спокойное и радостное
сознание того, что впервые в своей долгой и запутанной жизни, я делаю то,
что положено было мне сделать на этой земле.
Это гордыня? Не знаю. Надеюсь, что нет!
...Бутылочная и кирпичная, с просветленными лицами, вернулись в зал и,
сморкаясь, заняли свои места в первом ряду.
И тотчас же, словно кто-то подсматривал в глазок занавеса (впрочем, так
оно, наверное, и было), в зале погас свет и в луче бокового софита снова
появился Олег Ефремов.
Прислушиваясь к звукам далекого марша, он медленно начал слова
вступления ко второму действию:
- Юность. Москва. Май тысяча девятьсот тридцать седьмого года.
Строительные леса на улице Горького. Открытые бежевые "линкольны" возят по
городу иностранных туристов: туристы вежливо улыбаются, вежливо восхищаются,
вежливо задают двусмысленные вопросы - главным образом об исчезающих за ночь
портретах - и с некоторой опаской поглядывают на девушек-переводчиц.
...Марш зазвучал громче.
Ефремов, не двигаясь, продолжал:
- По вечерам не протолкаться на танцевальных площадках, в цветочных
киосках продают, нарасхват, ландыши и сирень, а на площади Пушкина, у
фотовитрины "Известий" с утра и до ночи толпится народ, разглядывая
фотографии далекой Испании, где фашистам все еще не удалось отрезать от
Мадрида Университетский городок.
В тот год мы окончательно стали москвичами. Еще совсем недавно - робкие
провинциалы - мы, впервые, разинув рты, бродили по набережным, почтительно
следовали правилам уличного движения, ездили, восхищаясь, в метро и писали
длинные, восторженные и подробные письма домой... Ефремов улыбнулся:
- Потом письма стали короче. Всего несколько слов - о том, что мы
здоровы, об институтских отметках и о том, что нам опять очень нужны деньги.
Мы научились торопиться. Мы были одержимы, влюблены, восторженны и упрямы...
Нам исполнилось девятнадцать лет?
...Пошел занавес. Ефремов стал к залу вполоборота и сказал, указывая
рукою на декорацию и действующих лиц;
- Вечер. Комната в общежитии студентов Московской Консерватории. Две
кровати, два стула, две тумбочки и большой стол, у которого табурет
заменяет отломанную ножку. На стене пыльная гипсовая маска Бетховена.
Давид в тапочках, в теплой байковой куртке, с завязанным горлом,
расхаживает по комнате. Он играет на скрипке, зажав в зубах докуренную до
мундштука папиросу. Таня - тоненькая, ясноглазая - караулит у электрической
плитки закипающее молоко...
Ефремов незаметно скрылся в кулисе.
Началось второе действие
Давид. ...Раз, и два, и три, и!.. Раз, и два, и три, и!.. (Со злостью
опустил скрипку.) Нет, ни черта не выходит сегодня!..
Таня. В чем дело?
Давид (оттопырил губы). Иногда, знаешь, я слышу все: как стоит стол
слышу, как ты улыбаешься, как Славка думает... А иногда - вот, как сегодня -
наступает вдруг какая-то полнейшая и совершеннейшая глухота!.. Который час?
Таня. Половина девятого. Температуру мерить пора.
Давид. А ты все-таки уходишь?
Таня. Я вернусь... Получу новое платье и вернусь! (Заломила руки.) О
Боже, какая я буду красивая в новом платье!
Давид. А ты и так очень красивая... Даже, я бы сказал, чересчур! Где
градусник?..
Давид прячет скрипку в футляр, садится на кровать, засовывает градусник
под мышку. Таня, выключив плитку, снимает молоко.
Таня. Надо же ухитриться - заболеть ангиной в мае месяце!
Давид. А я все могу. Я человек, как известно, необыкновенный!
Таня. Ты необыкновенный хвастун, вот ты кто!
Давид. Старо!.. Хвастун, хвастун - а почему я хвастун?! Персональную
стипендию я получаю, в "Комсомолке" про меня уже два раза писали, ты мне
дала слово, что выйдешь за меня замуж... Вот и попробуй тут, не
расхвастайся!..
Людмила. Привет!
Давид. Слушай, Людмила, ты почему не стучишь?
Людмила. Я потом постучу. На обратном пути... Шварц, ну-ка, давай
быстро - в каком году был второй съезд партии?
Давид. В девятьсот третьем.
Людмила. Так. Нормально... А где?
Давид. Сначала в Брюсселе, а потом в Лондоне. Людмила. Так... А
закурить нету? Давид. Нет.
Людмила. И Славка Лебедев отсутствует?! Судьба! Хотите стихи прочту
новые? Ге-ни-аль-ные!
Давид. Твои?
Людмила. Мои. Конечно.
Давид. Не надо, будь здорова!
Людмила подходит к столу, берет стакан с молоком, отпивает глоток,
неодобрительно морщится и ставит стакан обратно.
Людмила. Теплое!
Таня (возмутилась). Послушайте! Ну, что это...
Людмила (не обращая на Таню ни малейшего внимания).
Мы пьем молоко и пьем вино,
И мы с тобою не ждем беды,
И мы не знаем, что нам суждено
Просить, как счастья, глоток воды!..
Людмила раскланивается и уходит, не забывая из коридора постучать в
дверь.
Давид. Психическая! (Вытащил градусник.) Тридцать семь и семь.
Таня. Ого! Ну-ка, ложись немедленно!
Давид. Ложусь. А ты не уходи.
Давид, скинув тапочки, ложится поверх одеяла. Тишина. Тикает будильник.
Далеко гудит поезд.
Таня (тихо). Поезд гудит... Вот и лето скоро! Кажется, уж на что
большой город Москва, а поезда, совсем как в Тульчине, гудят рядом. Помнишь?
Давид (с неожиданной злостью). Нет, не помню, и не хочу помнить! И я
тебе уже говорил - для меня все началось два года назад, с площади у
Киевского вокзала! Вот - слез с поезда, вышел на площадь у Киевского
вокзала, спросил у милиционера, как проехать в Трифоновский студенческий
городок - и с этого дня я себя помню... Хана злится, что я к ним в гости не
прихожу, а я не могу!.. Понимаешь?
Таня. Почему?
Давид. Не могу! Местечковые радости! Хана, Ханина мама, Ханин папа.
Детям дадут по рюмке вишневки, а потом начнут поить чаем с черносливом и
домашними коржиками... Смертная тоска, не могу!
Таня. И ты ни разу не был у них?
Давид. Ни разу! (Усмехнулся.) Смешно! Столько лет я мечтал побывать на
улице Матросская тишина... Я когда-то придумал, что это кладбище кораблей,
где стоят шхуны и парусники, а в маленьких домиках на берегу живут старые
моряки... А там, на самом деле, живут Ханины родственники... И мне не
хочется ехать к ним на улицу Матросская тишина!..
Молчание. Гудит поезд.
Таня. А зимою поездов почти не слышно, ты заметил? И осенью, когда
дожди... А летом, и особенно весною, по вечерам, они так гудят! Почему это?
Давид. Не знаю.
Таня. А хочется уехать, верно?
Давид. Куда?
Таня. Куда-нибудь. Просто - сесть в поезд и уехать. Чтобы - чай в
стаканах с большими подстаканниками, и сухари в пакетиках... А на остановке
- яблоки, помидоры, огурцы... И бежать по платформе в тапочках на босу
ногу... А утро раннее-раннее и холодно чуть-чуть... А потом я вернусь в
вагон, а ты проснешься и спросишь - что это была за станция? А я отвечу -
Матросская тишина... Будет так?
Давид. Будет. Непременно.
Таня. Я стала очень жадная, Додька! Хочу, чтобы все исполнилось. Самая
малая малость. Ничего не желаю уступать. Вот, кончим и тогда...
Быстро входит сосед Давида - СЛАВА ЛЕБЕДЕВ (актер Олег Табаков). Он
коренастый, косолапый, у него открытое мальчишеское лицо и большие солидные
роговые очки.
Лебедев. Добрый вечер. Тебе письмо, Давид.
Лебедев через стол перебросил Давиду письмо. Сел на свою кровать,
закрыл руками лицо.
Таня. Что с вами?
Лебедев. Голова болит.
Таня. Честное слово, у вас прямо не общежитие, а лазарет!
Давид. Славка, а что в газетах?
Лебедев. Все то же. Продолжаются бои на подступах к Мадриду.
Давид вскрыл конверт, быстро пробежал глазами письмо.
Таня. Откуда?
Давид. Из Тульчина. Целый месяц шло.
Давид со злостью разорвал письмо, бросил в пепельницу.
Таня. Что такое?
Давид. А какого черта он денег не шлет?!
Таня. Кто?... Ладно, мне пора, я ухожу... Через час вернусь... Хотите,
Слава, я пирамидона вам принесу?
Лебедев. Спасибо, у меня есть. Большое спасибо.
Таня (вдруг, быстро наклонилась к Лебедеву). Славочка, вы очень хороший
человек! Правда, правда! И вы не сердитесь - но я вам буду говорить "ты" !
Хорошо? (Засмеялась.) Мальчики, приказ такой - сидите и ждите! Я скоро
вернусь и мы что-нибудь вместе придумаем... Давид, пей молоко!
Таня снова засмеялась, перекружилась на каблуках и исчезла. Долгое
молчание.
Лебедев. Никто не спрашивал меня?
Давид. Нет. Никто.
Лебедев. Голова смертельно болит... А Таня откуда знает? Ты ей сказал?
Давид. Да.
Лебедев. Ну, правильно... Я ведь и не скрываю! Черт, голова как
болит!.. Весь день сегодня прошатался по городу - все думал, думал.
Давид. О чем?
Лебедев. Об отце... Ты пойми, ведь я не просто любил его, я им всегда
гордился! И всегда помнил о нем! Даже на зачете, когда Брамса играл, -
помнил о нем... О том, какой он могучий и смелый... О том, что это он научил
меня читать, запускать змея, переплывать Волгу...
Давид (сквозь сжатые зубы). Перестань!
Лебедев. Что ты?
Давид (помолчав). Ничего. Глупости. Извини.
Лебедев. А теперь мне говорят - он враг... И в газетах пишут... И что
же я - должен этому верить?!
Давид. Должен.
Лебедев. Почему?
Давид (неловко). Ну, потому что ты комсомолец...
Лебедев. А я не комсомолец!
Давид (опешил). Что-о?
Лебедев. Меня исключили сегодня. И со стипендии сняли. Вот, брат, какие
дела!
Давид (недоверчиво). Врешь?! (Поглядел на Лебедева, стиснул кулаки.)
Ну, это уже слишком!.. Это ерунда. Славка!
Лебедев (взорвался). Да? А что не слишком? На каких весах это меряют -
что слишком, а что не слишком?! (Поморщился.) Черт, как болит голова!.. А в
общем, Додька, тяжело... Очень тяжело... Из Консерватории придется, конечно,
уйти...
Давид. Ты шутишь?
Лебедев (усмехнулся). Разве похоже? Нет, не щучу. У меня же в Кинешме
мать, сестренка маленькая - мне помогать им теперь надо... Уйду в
какое-нибудь кино...
Давид. В какое еще кино?
Лебедев. Ну, в оркестр, который перед сеансами играет... Что я,
"Кукарачу", что ли, сыграть не смогу?!..
В дверь стучат.
Давид. Кто там?
Входит, чуть прихрамывая, высокий русоголовый человек - в гимнастерке и
сапогах. Это секретарь партийного бюро Консерватории Иван Кузьмич ЧЕРНЫШЕВ
(Олег Ефремов). Ему лет сорок, не больше, но и Давиду, и Славе он,
разумеется, кажется стариком. В руке у Чернышева полевая сумка - чем-то туго
набитая, повидавшая виды.
Чернышев. Добрый вечер! К вам можно? Давид (удивленно). Иван Кузьмич?!
Здравствуйте! Вот уж... Конечно, конечно можно!
Лебедев. Здравствуйте.
Чернышев неторопливо придвигает стул к постели Давида, вытирает лицо
платком.
Чернышев. Жарко! Как здоровье, Давид?
Давид. Ничего... Только температура...
Чернышев (улыбнулся). Ты, давай-ка, поправляйся скорей - дела есть!
Давид (посмотрел на Чернышева, на Лебедева, снова на Чернышева,
прищурил глаза). Иван Кузьмич, это очень хорошо, что вы пришли! Это просто
очень хорошо... Я ведь уже дней десять не был в Консерватории, а мне сейчас
Славка сказал...
Лебедев. Давид!.. Давид, я прошу тебя - перестань !
Отворяется дверь и снова появляется Людмила Шутова.
Людмила. Шварц!
Давид (резко). Людмила, к нам сейчас нельзя!
Людмила. Ничего, ничего, мне можно!.. Шварц, а какой основной вопрос
стоял на втором съезде?
Давид. До чего же ты мне надоела!.. Программа партии!
Людмила. Так. Нормально. А закурить нет, Славка?
Лебедев. Нет.
Чернышев (развел руками). И я не курю.
Людмила (весело). Жалеете! Все у вас, ребята, есть - только совести у
вас, ребята, нет...
Давид. Людмила, уходи!
Людмила. Да, между прочим. Славка, держи тридцать рублей - я у тебя
зимою брала ! Не помнишь?! Держи и не спорь! (Легко положила руку Лебедеву
на плечо.) И не горюй. Славка! Выше голову!
Мы еще побываем у полюса,
Об какой-нибудь айсберг уколемся.
И добраться - не красные ж девицы! -
К Мысу Доброй Надежды надеемся!
И желанье предвидя заранее,
Порезвимся на Мысе Желания...
Давид. Людмила, ты уйдешь?!
Людмила. Поэма не кончена, продолжение в следующем номере... Прощай,
прощай и помни обо мне!..
Людмила уходит. Молчание.
Чернышев (засмеялся). Занятная гражданочка! Это кто же такая?
Давид. Шутова Людмила. Из Литинститута. Она - не то гениальная, не то -
ненормальная, не поймешь?
Лебедев (с виноватой улыбкой спрятал деньги). Какой-то еще долг
выдумала...
Молчание.
Давид (волнуясь). Вот кстати, Иван Кузьмич, я начал говорить, а она
перебила... Я хотел... Мне Славка сказал, что его сегодня исключили из
комсомола и сняли со стипендии...
Чернышев (негромко). Ну, насчет комсомола - этот вопрос будет
окончательно решать райком. А насчет стипендии - зайди в понедельник,
Лебедев, в дирекцию, к Фалалею, он тебе даст приказ почитать...
Лебедев. А я уже читал, спасибо.
Чернышев. Ты утренний приказ читал. А это другой - вечерний.
Давид. О чем?
Чернышев. Об отмене утреннего! (С невеселым смешком.) Как говорится -
круговорот азота в природе... Вы проходили в школе такую штуковину?!
Давид (с торжеством). Вот, видишь. Славка?!.
Лебедев (зачем-то снял очки, подышал на стекла, встал). Вижу...
Извините... До свидания...
Чернышев. Погоди! Ты смотрел новое кино "Депутат Балтики"?
Лебедев. Нет.
Чернышев. И я не смотрел. А говорят, стоит. Хорошее, говорят, кино.
Может, сбегаешь, если не лень, - возьмешь билеты на девять тридцать?
Лебедев (растерялся). А кто пойдет?
Чернышев. А вот мы с тобою и пойдем... Или моя компания тебя не
устраивает?!
Лебедев (с вызовом). А вас - моя?!
Чернышев (нарочито спокойно). Поговорим на эту тему!.. Возьми деньги!
Лебедев. Иван Кузьмич!
Чернышев. Бери, не выдумывай! Я ж не девица, чтоб тебе за меня
платить... Беги, а я тебя здесь обожду!
Лебедев. Хорошо.
Лебедев быстро уходит. Чернышев усмехается, вытаскивает из полевой
сумки бутерброды с колбасой, кладет их на стол, включает электрический
чайник.
Чернышев. Ловко умел устраиваться Иван Кузьмич Чернышев - и чаю попью,
и кино посмотрю, и с тобою успею кое-что обсудить...
Из уличного радиорепродуктора загремел марш: - Аванти, пополо! Аларис
косса!
Бандьере росса, бандьере росса!..
Давид. Неужели все-таки возьмут Мадрид? Тогда это конец, да, Иван
Кузьмич?
Чернышев. Боюсь, что возьмут. И боюсь, что это совсем не конец, а
только начало! (Разломил бутерброд, протянул половину Давиду.) Хочешь?
Давид. Нет, спасибо.
Чернышев. Дело хозяйское! (С наслаждением принялся за еду.)
Проголодался!.. Так вот, Давид, ты насчет Всесоюзного конкурса скрипачей
слыхал что-нибудь?
Давид (насторожился). Слыхал.
Чернышев. У нас по этому поводу в Консерватории был нынче Ученый Совет.
Решали - кого пошлем.
Давид. Ну?
Ч е р н ы ш е в. До седьмого пота спорили. Каждому, конечно, хочется,
чтоб его ученика послали, это вполне естественно! Ну, а я, как тебе
известно, не музыкант, я в подобные дела обычно не вмешиваюсь, не позволяю
себе... Но как-то так оно сегодня вышло, что предложил я твою кандидатуру...
Давид (восторженно). Иван Кузьмич!
Чернышев. Погоди! Предложил, знаешь, и сам не рад! Такую на тебя
критику навели, только держись - и молод еще, и кантилена рваная, и то, и
се... (Поглядел на вытянувшееся лицо Давида и улыбнулся.) Ты погоди
огорчаться - включили тебя. (Погрозил пальцем.) Но только смотри! Насчет
кантилены ты подзаймись! Ведь не зря люди говорят, что хромает она у тебя...
Да я и сам вижу!.. Мне объяснили... Ты подумай об этом, Давид, подтянись!
Д а в и д (с силой). Я, как зверь, буду заниматься! И не уеду никуда, и
летом буду заниматься, и осенью! (После паузы.) А кого еще наметили, Иван
Кузьмич?
Чернышев. Всего шесть человек.
Давид. А Славку Лебедева?
Чернышев (нахмурился). Нет... Насчет стипендии - это и профессор
Гладков выступил, и я поддержал... А насчет конкурса...
Давид. Но, Иван Кузьмич, вы поймите, - надо же разобраться... Ведь
ничего же, в сущности, неизвестно...
Чернышев (сухо). Разберутся.
Давид. Кто? Когда?
Чернышев (помолчав, со сдержанной горечью). Видишь ли, Давид, я
семнадцать лет в партии. Может быть, я не все понимаю, но я привык верить -
все, что делала партия, все, что она делает, все, что она будет делать - все
это единственно разумно и единственно справедливо! И если я когда-нибудь
усомнюсь в этом - то, наверное, пущу себе пулю в лоб! (Снова помолчав.) Я
твою автобиографию смотрел - там написано, что твой отец служащий... А я
думал - он у тебя тоже музыкант...
Давид (растерялся)... А он и есть... Музыкант... Он служащий... В
оркестре служащий... Он в оркестре играет... В кино, перед сеансами...
(Деланно засмеялся.) Ну, всякую там "Кукарачу", знаете?..
Чернышев (кивнул). Понятно.
Осторожный стук в дверь.
Давид. Да?.. Кто там?
Входит худенькая смуглая девушка. Длинные черные косы заложены коронкой
вокруг головы. Это Хана Гуревич.
Хана. Можно?
Давид. Хана?!. (Едва заметно поморщился.) Здравствуй... Ну, чего ты
стала в дверях? Входи.
Хана. Здравствуй. Добрый вечер.
Давид. Как ты нашла меня?
Хана (пожала плечами). Нашла. Ты ведь к нам не приходишь, вот мне и
пришлось самой тебя искать... Ты нездоров?
Давид. Ангина. Поправлюсь - обязательно к вам приду... Через недельку,
наверное...
Хана (улыбнулась). Что ж, приходи. Наши будут очень рады тебе.
Давид. А ты?
Хана. А я уеду уже!
Давид. Куда?
Хана. На Дальний Восток!
Давид. На каникулы?
Х а на. Нет, работать. Помнишь - было в газетах письмо Хетагуровой? Вот
я и еду!
Чернышев. Молодчина! (Протянул руку.) Здравствуйте! А ведь мы с вами.
Хана, знакомы... И я даже в гостях у вас был, дома - на Матросской тишине! Я
с вашим папой, с Яковом Исаевичем, у Буденного, в Первой конной служил!
Хана (радостно всплеснула руками). Ой, ну конечно же... Я вас не
узнала... А папа мне про вас столько рассказывал... Вы - Ваня Чернышев,
верно?
Чернышев (улыбнулся). Был Ваня. А теперь Иван Кузьмич... Здравствуйте,
Хана! А вы, между прочим, похожи чем-то с Давидом... Вы не родственники,
случайно?
Хана. Нет. Мы просто из одного города. С одного двора. Земляки.
Давид (явно желая перевести разговор). Да, да, земляки!.. Слушай, а как
же тебя мамаша твоя отпустила - вот я чего понять не могу!
Хана (махнула рукой). Досталось мне. Сперва она плакала, потом шумела,
теперь опять плачет... А я рада! Так рада - пою целыми днями от радости!
Представляешь - сесть в поезд и уехать... Красота!
Давид. Когда едешь?
Хана. Скоро. На днях... И снова мы с тобой прощаемся, Додька! Не
видимся годами, а как увидимся - так прощаемся.
Давид. Придется мне к вам на Дальний Восток с концертами ехать.
Хана (усмехнулась). Правда? Пришли тогда телеграмму - и я тебя встречу.
Давид. Забавно получается - ты от меня, а я за тобой.
Хана. Да, а я от тебя! (Облокотилась на подоконник.) А как Танька
живет? Ты встречаешь ее?
Давид (уклончиво). Встречаю. Иногда. Она ничего живет - учится на
юридическом, переходит на второй курс.
Хана (скрывая насмешку). Ты кланяйся ей... Если увидишь... (Быстро
взглянула на Давида и засмеялась.) А что из дома пишут?
Давид (скривился). Да - ну... Пишут.
Хана. Скучаешь?
Давид. Нет.
Хана. А я скучаю. Очень хочется поехать туда... Не жить, нет! Мне бы
только пройтись по Рыбаковой балке, под акацией нашей посидеть, поглядеть -
какие все стали...
В дверь стучат.
Чернышев. Стучат, Давид.
Давид. Ну, кто там - не заперто!
Отворяется дверь и входит Абрам Ильич Шварц. Он в длинном черном
пальто, в старомодной касторовой шляпе. В руках - чемодан, картонки и
пакеты. Он останавливается на пороге, взволнованно и чуть виновато улыбаясь.
Шварц. Здравствуйте, дети мои ! Шолом алейхем!
Давид (испуганно крикнул). Кто??.
Хана. Абрам Ильич!
Давид. Папа??.
Шварц. Здравствуй, Давид? Здравствуй, мальчик?
Шварц, роняя картонки и пакеты, подбежал к Давиду, обнял. Молчание.
Давид (задыхаясь). Как ты??. Откуда ты?!
Шварц (тихо). Ты не знаешь, куда я мог деть носовой платок? Дай мне
свой... Извините меня, это от радости!
Молчание. Шварц уселся на кровати рядом с Давидом, вытер глаза носовым
платком, высморкался, внимательно оглядел комнату.
Шварц. А ты прилично устроился. Вполне прилично... А почему ты лежишь?
Ты болен?
Давид (все еще задыхаясь). Нет... Послушай... Зачем ты приехал? Каким
образом?
Шварц. Сел на поезд и приехал. Теперь, слава Богу, никто от меня права
на жительство не требует... Погодите-ка, вы, девушка, вы не Хана Гуревич?
Хана. Да. С приездом, Абрам Ильич.
Шварц. Благодарю?.. Ай, смотрите, какой она стала красавицей? Что?..
Как папочка?
Хана. Ничего.
Шварц. А мамочка?
Хана. Все в порядке.
Шварц. Вот и хорошо?.. Между прочим, я думал остановиться у вас, это
можно?
Хана. Конечно. Пожалуйста.
Шварц. Ах, дети, дети! Вот я вас угощу! (Шварц вытаскивает из кармана
пакетик, осторожно высыпает содержимое на стол.) Наш украинский чернослив.
Кушайте, дети!
Давид. Слушай, зачем ты приехал?.. Ты надолго в Москву?
Шварц. На целый месяц. Я получил отпуск и премию... На, читай!
(Торжественно помахал перед носом Давида какой-то бумажкой.) Выписка из
приказа... Читай, а то у меня очки в чемодане!..
Давид (читает). "За ударную работу и ...
Молчание. Давид посмотрел на Чернышева, встретил удивленный и
вопросительный взгляд, опустил голову.
Шварц. Ну?.. Ты неграмотный? Пусти, я наизусть помню: "За ударную
работу и перевыполнение плана отгрузок в третьем-четвертом квартале
премировать помощника начальника товарного склада Шварца Абрама Ильича..."
...Одним словом - стахановец! А ганцер - я тебе дам! Премировали путевкой в
санаторий, в Крым... Что?.. Хорошо?
Хана. Так вы проездом?
Шварц. Нет. Мне предложили на выбор - или путевку в санаторий или
деньги. Я предпочел деньги. Для Крыма у меня нет белых штанов и купального
халата. Мало шика и много лет!
Давид. Папа!..
Хана засмеялась.
Шварц (весело). Она смеется, ей смешно!.. Ну-с, так я взял деньги и
приехал в Москву. А на складе меня замещает Митя Жучков... Ты помнишь,
Давид, моего Митю? Кладовщика? Того самого Митю, с которым мы когда-то
занимались всякими комбинациями...
Давид (стиснув зубы). Папа!
Шварц. Что? Это же было давно, милый. Мы крутились и комбинировали,
крутились и комбинировали, а потом я его как-то вызвал и сказал - хватит!
Кого мы обманываем? Самих себя!.. Зачем нам не спать ночей? Зачем нам
прятать глаза? Попробуем жить так, чтобы наши дети нас не стыдились! Очень
интересный был разговор, можете мне поверить!.. Почему вы не кушаете
чернослив? Кушайте все... Это для всех поставлено... Кушайте, товарищ,
простите, не знаю вашего имениотчества!
Чернышев. Иван Кузьмич Чернышев.
Шварц (припоминая). Чернышев, Чернышев... Где я слышал эту фамилию? Вы
не из Херсона?
Давид. Папа!
Чернышев. Нет.
Шварц. Впрочем, там был не Чернышев, а этот...
Давид (яростно). Папа!
Шварц. Погодите, минутку - я все понял... Вы же тоже Шварц! Вы меня
понимаете?! Чернышев - это Шварц!.. Вы приятель Давида?
Давид. Иван Кузьмич - секретарь партийного бюро Консерватории!
Шварц. Ах, вот как?! (Вскочил, протянул Чернышеву руку.) Извините,
будем знакомы - Шварц Абрам Ильич... Папа Давида!
Чернышев (улыбнулся). Об этом я уже догадался.
Шварц. Я очень рад с вами познакомиться, товарищ Чернышев. Очень рад.
Что вы скажете про Давида? Как он учится?
Чернышев. Хорошо учится.
Шварц. Да? И его ценят? К нему хорошее отношение?
Давид. Папа, перестань!
Шварц. Почему? Почему я должен перестать? (Покачал головой.) Нет,
друзья мои, когда всю жизнь ты думаешь только о том, чтобы твой сын вышел в
люди, так ты имеешь право спросить - стоило тебе думать, и работать, и
мучаться - или не стоило?! Пришла, как говорится, пора - собирать пожитки и
кончать ярмарку. И вот я хочу знать - с пустыми руками я уезжаю или нет?!
Понимаете?
Чернышев. Понимаю.
Шварц (взволнованно). Нет, товарищ Чернышев, извините, конечно, но
этого вы никогда не поймете как следует! Чтобы такое понять - нужно родиться
в Тульчине, на Рыбаковой балке. И, как Господа Бога, бояться околоточного
надзирателя. И ходить на вокзал смотреть на дальние поезда. И прятаться от
погромов. Нужно влюбиться в музыку за чужим окном и в женский смех за чужим
окном. Нужно купить на базаре копилку, глиняную копилку, на которой фантазер
вроде тебя написал красивую цифру - миллион! И положить в эту копилку рваный
рубль! На эти деньги ты когда-нибудь будешь учить сына, если Бог позволит
тебе иметь детей!.. А-а-а! (Махнул рукой.) Можно, я поцелую тебя, Давид?
Давид (грубо). У меня насморк.
Хана. Давид!
Шварц. С насморком нельзя целовать девушек! Ханочку нельзя целовать с
насморком, а папу можно... Ну, ничего, ничего... Кушайте чернослив! Я,
наверное, очень много говорю, но это просто потому, что я взволнован! Я
почти три года не видел Давида... И я, стыдно признаться, в первый раз в
жизни в Москве...
Чернышев. Нравится?
Шварц. Не знаю... Понятно - нравится... Но я еще ничего не видел, прямо
с вокзала - сюда! Затра я пойду в Третьяковскую галерею, а потом в мавзолей
Ленина, а потом в Парк культуры... У меня записана вся программа! Да, а в
Большой театр трудно попасть?
Хана. Трудно.
Шварц. А что, если мы попросим товарища Чернышева? Вы не сумете нам
помочь, товарищ Чернышев?
Чернышев. Постараюсь.
Шварц. Большое спасибо! (Внезапно нахмурился.) Да, и потом у меня есть
еще одно дело... Вы понимаете, дети мои, посадили Мейера Вольфа!
Хана. Дядю Мейера? За что?
Шварц. Деточка моя, кто это может знать? "За что" - это самый
бессмысленный в жизни вопрос! ( Обернулся к Чернышеву.) Понимаете, товарищ
Чернышев, этот Вольф - он переплетчик, одинокий, больной человек... Ну, и мы
собрались - несколько его друзей - и написали письмо на имя заместителя
народного комиссара, товарища Белогуба Петра Александровича... Так нас
научили... Так вот, вы не знаете - куда мне отнести это письмо?
Чернышев (сухо). Не знаю. Пройдите на площадь Дзержинского - там вам
скажут.
Шварц (записал в книжечку). На площадь имени товарища Дзержинского!
Так, спасибо! (Усмехнулся.) Вам не кажется, что было бы лучше, если бы
площадь называлась именем товарища Белогуба, а наше письмо прочел бы товарищ
Дзержинский?!.
Вбегает Слава Лебедев.
Лебедев (в дверях). Иван Кузьмич!.. Здравствуйте!
Шварц (радушно). Здравствуйте, милости просим!
Лебедев. Иван Кузьмин, я достал... Только надо быстрей - там уже в зал
пускать начинают?
Чернышев. Побежали.
Чернышев встал, застегнул полевую сумку.
Шварц. Вы уходите? Посидите, товарищ Чернышев, а?
Чернышев. Извините, Абрам Ильич, мы в кино... Всего вам хорошего, до
свидания!
Шварц. До свидания... Вы не забудете - насчет Большого театра?
Чернышев. Нет, нет, не забуду.
Шварц. Давид вам напомнит.
Давид (умоляющими глазами взглянул на Чернышева). Иван Кузьмич, вы не
думайте... Вы... Я не... Я вам потом объясню... Вы...
Чернышев. Ладно, ладно, ты сперва поправляйся... Бежим, Слава!
Кланяйтесь вашим родным, Хана, скажите- я к ним заеду на днях!
Хана. Спасибо. До свидания.
Чернышев. Счастливый вам путь!
Чернышев и Лебедев быстро уходят. Молчание. Шварц внимательно посмотрел
на Давида, осторожно прикоснулся к его руке.
Шварц. Чем ты расстроен, милый, ты мне можешь сказать?
Давид (угрюмо). Ничем... Ничем не расстроен!
Шварц. Я как-нибудь не так выразился? Или у тебя неприятности с этим
Чернышевым?
Давид. Нет. Шварц. А почему ты все время молчишь? Давид (со взрывом
злости). А что я должен делать, по-твоему?!. Петь? Плясать? Мало тебе того,
что...
Шварц (не дождавшись продолжения). Чего?
Давид. Ничего!.. Ничего - и оставь меня в покое? Ничего?..
Шварц еще раз внимательно посмотрел на Давида. Неожиданно легко и
поспешно встал, зачем-то надел шляпу.
Шварц (почти торжественно). Давид, я знаю, почему ты расстроен! Ты
недоволен тем, что я приехал! Да?
Давид (уткнулся лицом в подушку). Что ты наделал?!. Если бы ты только
мог понять, что ты наделал!.. Все теперь кончено, все... Все!
Хана (возмущенно). Давид!
Шварц (строго). Подождите, Ханочка! (Помолчав.) Ничего такого страшного
не произошло, глупый! Все можно поправить. Всякое горе можно поправить.
Поезда ходят не только сюда - обратно они тоже ходят... Ты хочешь, чтобы я
уехал домой, да?
Давид (с отчаянием). Да!.. Но какая уже теперь разница? Хана. Давид.
Шварц (грустно). Для меня разница есть.
Давид. Ну и...
Молчание. Шварц странными кругами заколесил по комнате. В одной руке у
него чемодан, в другой - пакетик с черносливом.
Хана. Немедленно извинись!
Давид молчит.
Шварц (бормочет). Я должен был это предвидеть!.. Я обязан был это
предвидеть!.. У мальчика хорошие дела. Его навещают большие люди. И вдруг
является старое чучело из Тульчина и говорит - здравствуйте, я ваш папа,
кушайте чернослив! Идиот! Мне просто очень хотелось. Додик, посмотреть - как
ты живешь и какой ты стал! И послушать, что о тебе говорят... И погордиться
тобой... Мне хотелось сидеть в зале, когда ты играешь, - и чтобы все
показывали на меня пальцем и шептали - это папа Давида Шварца! Идиот! Кому
это важно - чей я папа!.. Не сердись на меня, милый, я завтра уеду, обещаю
тебе... Ну, так я не увижу Третьяковскую галерею... Вот - я оставляю, что я
привез...
Давид. Не надо.
Шварц. Обязательно надо. Ты, наверное, удивлялся, почему я не присылаю
тебе денег? А я хотел их сам привезти... Вот - я положил... Тут хватит
надолго! (Потер пальцами лоб, взглянул на Хану.) Так мне можно пойти к вам,
Ханочка?
Хана. Да, непременно.
Шварц. Хорошо. На одну ночь придется вам потесниться! (Помолчав.) Ну,
пойдем!
Хана. Уже сейчас?
Шварц. Да... Я почему-то вдруг устал... И вероятно, Давиду нужно
заниматься... Пойдемте, Ханочка! Будь здоров, милый!
Шварц обнял Давида. Долгая пауза.
Давид (бессвязно). Я не хотел обидеть тебя!.. Я не хотел!.. Честное
слово, я не хотел обидеть тебя !
Шварц (ласково). Ну, конечно, конечно! Что я, не понимаю? Конечно, не
хотел. Будь счастлив, родной. Я уеду завтра... В крайнем случае, послезавтра
- как достану билет... Ханочка тебе позвонит... Тут есть телефон?
Давид. Есть.
Шварц. Ханочка позвонит. И если ты сможешь, ты приедешь на вокзал,
проводить меня. Правда?
Давид. Да.
Шварц. Если сможешь.
Давид. Папа!.. Папа!..
Шварц. Ну?!. Ты прав, Додик - зачем же ты плачешь?
Давид. Папа!..
Шварц (решительно). Идемте, Хана! (Шварц и Хана медленно идут к дверям,
Абрам Ильич обернулся.) Да, скажи товарищу Чернышеву, чтобы он не трудился
напрасно. Скажи, что я не сумею пойти в Большой театр. Скажи, что мне
расхотелось! (Помедлив.) Ну, Бог с тобою, Давид!..
Шварц и Хана уходят. Давид один. Он рванулся было вслед за ушедшими, но
у самой двери остановился, постоял, вернулся назад и сел. Он сидит молча,
неподвижно, опустив голову. Тикает будильник. Бегом возвращается Хана.
Давид (испуганно). Что... Плохо ему?
Хана. Я косынку забыла.
Давид. Вот она, возьми. Хана. Ты отвратительно поступил... Подло...
Мерзко...
Давид. Я знаю.
Хана. Он чудесный старик, твой отец!
Давид. Я знаю.
Хана. Все ты знаешь...
Закипел чайник.
Давид. Выключи, будь добра.
Хана вытащила шнур, бросила его на стол, остановилась перед Давидом.
Хана. Ничего ты не знаешь! Даже как сильно я тебя люблю - ты не
знаешь!.. Такой простой вещи не знаешь!
Давид. Хана!
Хана. Что? Теперь можно сказать, не стыдно. Больше мы все равно с тобой
не увидимся! (Печально улыбнулась.) Я так ждала, когда ты приедешь! Так
ждала!.. А ты не зашел даже... Все некогда было... Три года было некогда! А
я и на это обидеться не сумела. Узнавала о тебе... О тебе и о Таньке... На
концерты ходила в Консерваторию: надеялась - встречу... А на первомайском
вечере ты и заметить меня не захотел...
Давид. Ты была разве?
Хана. Была. В пятом ряду сидела. Громче всех тебе хлопала. Ты
превосходно играл в тот вечер. Превосходно. Особенно Венявского. Ты будешь
знаменитым скрипачом, Додька, и очень счастливым человеком... Я так
загадала!.. Прощай!
Давид (растерянно). Погоди, Хана!
Хана. Абрам Ильич ждет... Прощай!
Хана убегает. Давид снова один. Он бесцельно слоняется по комнате.
Берет скрипку. Кладет ее обратно. Накрывает чайник подушкой. Входит Людмила
Шутова.
Людмила. Шварц!
Давид обернулся и внезапно бросился с кулаками на Людмилу.
Давид. Уходи отсюда ко всем чертям!.. Убирайся!.. Убирайся отсюда!..
Молчание.
Людмила (тихо). Зачем же ты лезешь на меня с кулаками, свинья?! Я
папиросы тебе принесла, а ты... На - кури, свинья!
Людмила швырнула на кровать Давиду пачку папирос и вышла. Тишина.
Сумерки. Зажглись огни в доме напротив. Хрипит и захлебывается уличный
радиорепродуктор:
- ...Сегодня, во время очередного массированного налета фашистской
авиации на Мадрид, было сбито...
Бесшумно отворяется дверь и входит Таня. Она в новом нарядном платье,
радостная и возбужденная.
Давид. Не вижу. Темно.
Таня. А ты зажги свет.
Давид. Не хочу.
Таня. Что с тобой?
Давид. Ничего!
Таня. Со Славкою поругались?
Давид. Нет. Таня (после паузы). Что случилось? Может быть, я напрасно
пришла? Давид. Может быть.
Таня. Ах, так?!.
Таня постояла еще секунду, словно соображая, а затем решительно
повернулась и пошла к дверям.
Давид. Танька!
Таня (звонко, дрожащим голосом). Ты грубый, невоспитанный, наглый,
самовлюбленный, нахальный...
Давид (насмешливо). Ну, а еще?
Таня. И не приходи ко мне больше, и не звони, и... Все!
Таня выбегает, оглушительно хлопнув дверью. Молчание. Давид перегнулся
через подоконник, высунулся на улицу, крикнул:
- Танька-а-а!..
Тишина. Только по-прежнему хрипит и захлебывается радиорепродуктор :
- ...Боец интернациональной бригады батальона имени Эрнста Тельмана
заявил...
Давид встал, прошелся по комнате, взял скрипку.
Давид. Ну, и хорошо!.. Очень хорошо!.. И пожалуйста! (Он поднял
скрипку, зашагал по комнате. Он играет бесконечные периоды упражнений Ауэра,
зажав в зубах незажженную папиросу.) И раз, и два, и три... И раз, и два, и
три...
Загудел поезд. Давид играет все ожесточеннее:
- И раз, и два, и три!.. И раз, и два, и три!.. И раз, и два, и три!..
Занавес
ТРЕТЬЯ ГЛАВА
Во втором антракте мы с женою быстро и молча поднялись и пошли курить.
Мы стояли в курилке, возле урны - с двух сторон, как часовые, - часто и
с отвращением глотали дым.
- Во втором действии Евстигнеев был лучше, - сказала жена.
- Да, - сказал я, - а в третьем действии он будет еще лучше... Только
это не имеет никакого значения !
- Да, - согласилась жена, - разумеется. Помолчав, она спросила.
- Ты очень огорчен?
- Нет, - сказал я, - все давно ясно... Это ребята на что-то еще
надеются...
И в ту же секунду, точно в подтверждение моих слов, в курилку вбежал,
влетел, ворвался Олег Табаков - в белой рубашке, заправленной в ватные
штаны, и в тапочках на босу ногу. Во втором действии он исполнял роль Славы
Лебедева, а в третьем будет играть роль "сына полка" Женьки Жаворонкова. В
ту пору основной состав Студии насчитывал человек двадцать, и ряд актеров,
занятых в моей пьесе, играли по две роли.
...Как странно мне бывает теперь - изредка, очень изредка - встречаться
и церемонно раскланиваться с важным и представительным директором театра
"Современник" Олегом Николаевичем Табаковым!..
Милое мальчишеское лицо Табакова блестело от пота.
Он подбежал ко мне и проговорил задыхающимся, плачущим голосом:
- Александр Аркадьевич, ребята просят... Ну, вы поговорите там с
кем-нибудь!
- С кем, Олег? - изумился я.
- Ну, я не знаю... Ну, с этими - Соколовой, Соловьевой, черт их там
разберет!
- О чем говорить? - спросил я. Откуда-то раздался отчаянный вопль:
- Табаков?! Давай по-быстрому!..
Олег махнул рукой и убежал.
Мы с женою переглянулись. Ничего еще, по сути, не было сказано, но
тоскливое чувство обреченности, предрешенности, безнадежности и
бессмысленности всего, что происходит, - это чувство, так всевластно
царившее в зале, уже перелетело по каким-то неведомым законам через рампу и
дошло до исполнителей.
- Ну, что ж, пойдем, - сказал я жене.
- Пойдем, - сказала она. - Может быть, ты хочешь зайти за кулисы?
Посоветоваться? Может быть, действительно, еще что-то можно предпринять?
- Нет, - сказал я.
Мы вернулись в зрительный зал, заняли свои места.
Товстоногов, по-прежнему сидевший в стороне, неожиданно обернулся и,
через несколько пустых рядов, разделявших нас, сказал мне негромко, но
внятно, так что слова эти были хорошо слышны всем:
- Нет, не тянут ребята!.. Им - эта пьеса - пока еще не по зубам!
Понимаете?!.
Солодовников внимательно, слегка прищурившись, поглядел на
Товстоногова.
На бесстрастно-начальственном лице изобразилось некое подобие мысли.
Слово было найдено! Сам того не желая, Товстоногов подсказал спасительно
обтекаемую формулировку.
Ничего не нужно объяснять, ничего не нужно запрещать, что касается
автора, то он волен распоряжаться собственной пьесой по собственному
усмотрению, что же касается студийцев, то это, в конце концов, неплохо, что
они в учебном порядке поработали над таким чужеродным для них материалом - а
теперь надо искать соответствующую, близкую по духу, жизнеутверждающую
драматургию - спасибо, товарищи! За работу, товарищи! Вперед и выше,
товарищи!..
Все это Солодовников выпалит за кулисами, после конца спектакля,
бодрой, слегка пришепетывающей скороговоркой. Потом он пожмет руку мне,
пожмет руку Ефремову, еще раз-благодарно - улыбнется всем участникам
спектакля и быстро, не допуская никаких вопросов, уйдет.
И все будет кончено!..
...А из-за закрытого занавеса раздавался стук молотков, невнятные
голоса, что-то грохотало, что-то падало.
Декорация третьего действия - учитывая отсутствие настоящих декораций -
была наиболее сложной. Действие происходит в санитарном поезде, в так
называемом "кригеровском" вагоне для тяжелораненых.
...Мне в подобном вагоне лежать не приходилось, а вот выступать, в
войну, доводилось не раз. Чувствуя, как першит в горле от сладковатого
запаха карболки, иода, запекшейся крови, я читал "Графа Нулина", пел под
гитарный аккомпанемент частушки.
Я сочинял их обычно тут же, на ходу, после предварительного разговора с
комиссаром или начальником поезда.
Частушки эти были крайне незамысловатыми, но зато в них упоминались
подлинные имена раненых и медицинского персонала, описывались подлинные
события - чаще всего комедийные - и поэтому они пользовались неизменным,
незаслуженно шумным успехом.
После концерта нас обычно вели в вагон-столовую - кормить ужином.
Санитарки - "хожалочки" - всегда миловидные, в белых халатиках,
перетянутых в талии, в кокетливо примятых белых шапочках, подавали нам еду в
жестяных мисках, посмеивались и перемигивались.
А потом появлялся начальник поезда, садился во главе стола, делал
выразительный жест большим пальцем правой руки - и все догадливо хихикали -
артист, он, мол, и есть артист, ему без ста граммов никак невозможно!
Приносили бутыли со спиртом и большие кружки. Спирт наливали в граненые
стаканы, а в кружки воду - запивать.
Тот же начальник, как правило, произносил первый тост - за родного,
любимого, дорогого вождя и учителя, гениального полководца всех времен и
народов, товарища Сталина, который ведет нас от победы к победе.
И мы все, стоя, в торжественном молчании - а кое-кто и со слезами на
глазах - пили за этот тост.
Постукивали колеса поезда, проносились за окнами, не отпечатываясь в
сознании, какие-то перелески и разбитые поселки, дребезжали на столе,
покрытом клеенкой, миски, кружки, стаканы.
А мы пили спирт, и в груди у нас что-то теплело, мы смотрели друг на
друга с участием и любовью - нам было хорошо! Ах, как нам было хорошо!
Мы все вместе - пусть каждый по-своему - делали одно великое общее
дело: мы защищали нашу Родину, наше прекрасное прошлое и еще более
прекрасное будущее, наши светлые коммунистические идеалы, нашу свободу,
равенство, братство.
И почти с той же неизменностью, как первый тост, появлялась в разгаре
ужина какая-нибудь санитарка или нянечка, подходила, смущаясь, к начальнику
поезда, что-то негромко говорила ему. И начальник смотрел на меня,
ухмылялся:
- Извините, вас, товарищ артист, в "кригеровский" вагон просят... Очень
хотят снова частушки прослушать!..
Начальник ухмылялся еще шире:
- Ну, насчет Дорофеева и других... И я поднимался, выходил из-за стола,
брал гитару и шел в "кригеровский" вагон для тяжелораненыхпеть частушки про
Дорофеева и других.
"Кригеровский" вагон для тяжелораненых! Санитарный поезд!
Пожалуй, это единственное лечебное заведение, в котором я только
выступал, а не лежал сам. Я валялся в полевых-походных и тыловых госпиталях
- с ожогом второй степени, с флегмоной, с подозрением на бруцеллез.
После войны, когда у меня совершенно неожиданно обнаружилась тяжелая
болезнь сердца, я не реже чем раз в два года - а порою и значительно чаще -
попадал в какую-нибудь очередную больницу.
Я лежал, случалось, и в привилегированных отделениях, принадлежащих
Санитарному управлению Кремля - в отдельных палатах с собственным санузлом,
где только на одно питание выделяется два рубля тридцать копеек в день на
человека.
Отделения эти у простых смертных называются "Отделениями для слуг
народа".
И лежал я в отделениях "для народа": в палатах на двадцатьдвадцать пять
человек, где, чтобы попасть в уборную, надо становиться в очередь, где
дозваться нянечку или сестру можно только после получасового непрерывного
крика - звонков нет, и где питание обходится в восемьдесят копеек.
Разумеется, я никогда не лежал в лечебницах для самых главных "слуг
народа", для самых бескорыстных и беззаветных его слуг - в "Кремлевке", в
Барвихе, в Кунцеве.
О том, какие условия и какие яства подаются там - рассказывают только
шепотом, недоверчиво покачивая головами и молитвенно закатывая глаза.
Впрочем - и условия, и яства для больного человека, для действительно
больного человека, все-таки - дело второстепенное. Гораздо важнее другое -
уход и лекарства. Так вот, с лекарствами в отделениях "для народа" особенная
беда. Я уж не говорю о редких заграничных препаратах, анальгина или кодеина
- и тех не допросишься!
...У меня на глазах в отделении гнойной хирургии московской Боткинской
больницы тридцатилетний прелестный парень Сергей Донцов - школьный учитель
из-под Смоленска - в течение трех недель превратился из человека в животное,
в жесточайшего и законченного наркомана.
Возвращаясь из школы домой, он попал в пургу, сбился с пути, обморозил
ноги. В результате - тяжелейший эндартериит.
Боли адские, которые снимались только большими дозами анальгина.
Но в одной из главных больниц Москвы - в знаменитой Боткинской
больнице, в отделении гнойной хирургии - анальгин в необходимых количествах
больным выдавать не могут: слишком дорогое лекарство, целых тридцать две
копейки пачка.
Значительно проще снять боли инъекцией морфия - ампула морфия стоит
около двух копеек.
Сначала Донцову кололи морфий раза два в сутки, а в промежутках он
потихоньку глотал анальгин, который приносила ему моя жена.
Но постепенно дозы морфия все увеличивались - три раза в сутки, четыре
раза в сутки.
А когда я выписывался, милого, золотоголового, с белозубой улыбкой
Сережу Донцова уже невозможно было узнать. Он сидел в постели, полузакрыв
глаза, страшный, взлохмаченный, с какими-то черными запекшимися губами,
покачивался из стороны в сторону и непрерывно, на одной протяжной звериной
ноте, то выл, то матерился и требовал морфия.
А его жалели. И ему давали морфий. И врачи не виноваты. И сестры не
виноваты. И вообще никто не виноват.
Да здравствует одно из величайших достижений советской власти -
всеобщая бесплатная медицинская помощь!
...А начальничек мой, а начальничек,
Он в отдельной палате лежит. Ему нянечка шторку повесила,
Создают персональный уют! Возят к гаду еврея-профессора...
Сколько их было в моей жизни - профессоров, врачей, сестер, нянечек!
Сколько их было-умных и не слишком, опытных и еще совсем зеленых, добрых и
сердитых, талантливых и просто "трудяг".
Я не каждого помню по имени, но всем им низко кланяюсь в ноги - спасибо
вам, дорогие, спасибо вам за ваше терпение и усердие, за ваш благородный,
каторжный, бескорыстный труд.
А бескорыстным он был в самом доподлинном смысле - до недавнего времени
труд медицинских работников, наравне с трудом учителей, был в нашей стране,
по оплате, одним из самых нищенских.
Потому-то в пятидесятые и шестидесятые годы так мало было среди врачей
мужчин - только именитые старики, а в остальном все больше женщины.
Про одну из таких замечательных женщин, про хирурга Анну Ивановну
Гошкину, я не могу, не имею права не рассказать!
...Ночью в Ленинградской гостинице я почувствовал, что у меня
начинается приступ стенокардии. Принял нитроглицерин - не помогло. Тогда я
попросил дежурную по этажу вызвать врача.
Приехала "Неотложная помощь", врач сделал мне инъекцию, мне стало легче
и я уснул.
А на утро меня начал бить сумасшедший болевой озноб, температура
поднялась до сорока с десятыми, рука на месте укола покраснела и вспухла.
Я позвонил друзьям. Они примчались в гостиницу и после долгих совещаний
- совещания, даже дружеские, не бывают у нас короткими - решили перевезти
меня на квартиру нашей общей знакомой биологагенетика Раисы Львовны Берг.
Несколько дней я пролежал у Раисы Львовны, не решаясь дать знать о
своей болезни в Москву. А мне становилось все хуже. Температура не падала,
домашние средства, которыми меня пытались лечить, не помогали.
Тогда я все-таки поднялся и, обливаясь потом, на подгибающихся ватных
ногах, добрался до телефона и позвонил в Москву жене.
...Уже через три часа после моего звонка она была в Ленинграде. Она
почему-то прилетела в шубе, хотя стоял невероятно жаркий апрель, и в первые
часы была совершенно растеряна и подавлена. Она тыкалась, как слепой щенок,
из угла в угол - а углов в квартире Берг предостаточно - и соглашалась со
всем, что ей говорили.
Говорили: его надо отправить в больницу - она соглашалась.
Говорили: надо лечить дома - она тоже соглашалась.
Но на следующий день, проведя бессонную ночь на продавленной
раскладушке, она взяла себя в руки - в трудные минуты она всегда умеет взять
себя в руки - и принялась действовать.
На счастье, мы с нею оба не вспомнили о Союзе писателей и Союзе
кинематографистов - в ту по...
