Артур Кларк. Рассказы
страница №4
... корабль и объясните ситуацию. Мы свяжемся с вами черезнесколько минут.
Капитан Гопкинс небрежной похожей направился к выходу. У двери он
повернулся к Сирлу.
- Кстати, Кингсли, - бросил он. - Вы не думали о пытках?
Будьте добры, известите меня, если решите к ним прибегнуть, - у меня
есть кое- какие забавные идеи.
С этими словами он вышел, оставив нас с нашим заложником.
Насколько я понимаю, профессор рассчитывал на прямой обмен. Но он не
учел одной вещи, а именно характера Мериэн.
- Поделом Рэндольфу, - сказала она. - А впрочем, какая разница? На
вашем корабле ему ничуть не хуже, чем у нас, и вы ничего не посмеете с ним
сделать. Сообщите мне, когда он вам надоест.
Тупик! Мы явно перемудрили и ровным счетом ничего не добились. Мейз был
в наших руках, но это нам ничего не дало.
Профессор мрачно смотрел в иллюминатор, повернувшись к нам спиной.
Исполинский диск Юпитера словно опирался краем на горизонт, закрыв собой
почти все небо.
- Нужно ее убедить, что мы не шутим, - сказал Форстер.
Он повернулся ко мне, - Как по-вашему, она по-настоящему любит этого
мерзавца?
- Гм... Кажется, да. Да, конечно.
Профессор задумался. Потом он обратился к Сирлу:
- Пойдемте ко мне. Я хочу с вами кое-что обсудить.
Они отсутствовали довольно долго, когда же вернулись, на лицах обоих
отражалось злорадное предвкушение чего-то, а профессор держал в руке лист
бумаги, исписанный цифрами. Подойдя к передатчику, он вызвал "Генри Люса".
- Слушаю. - Судя по тому, как быстро ответила Мериэн, она ждала нашего
вызова. - Ну как, решили дать отбой? А то ведь это уже становится скучным.
Профессор сурово посмотрел на нее.
- Мисс Митчелл, - сказал он, - Вы, очевидно, не приняли наши слова
всерьез. Поэтому я решил показать вам... гм... что мы не шутим. Я поставлю
вашего шефа в такое положение, что ему очень захочется, чтобы вы поскорее
его выручили.
- В самом деле? - бесстрастно осведомилась Мериэн, однако мне
показалось, что я уловил в ее голосе оттенок тревоги.
- Наверно, вы не очень разбираетесь в небесной механике, - продолжал
профессор елейным голосом. - Я угадал? Жаль, жаль. Впрочем, ваш пилот
подтвердит вам все, что я сейчас скажу. Верно, мистер Гопкинс?
- Валяйте, - донесся сугубо нейтральный голос.
- Слушайте внимательно, мисс Митчелл. Позвольте сначала напомнить вам,
что ваше положение на этом спутнике не совсем обычно, даже опасно.
Достаточно выглянуть в иллюминатор, чтобы убедиться... Юпитер совсем рядом.
Нужно ли напоминать вам, что поле тяготения Юпитера намного превосходит
гравитацию остальных планет? Вам понятно все это?
- Да, - подтвердила Мериэн уже не так хладнокровно. - Продолжайте.
- Отлично. Наш мирок совершает полный оборот вокруг Юпитера за
двенадцать часов. Так вот, согласно известно "теореме" телу, падающему с
орбиты, нужно ноль целых сто семьдесят семь тысячных периода, чтобы достичь
центра сил притяжения. Другими словами, тело, падающее отсюда на Юпитер,
достигнет центра планеты приблизительно через два часа семь минут. Капитан
Гопкинс, несомненно, может вам это подтвердить.
После некоторой паузы мы услышали голос Гопкинса:
- Я, конечно, не могу поручиться за абсолютную точность приведенных
цифр, но думаю, что все верно. Вели и есть ошибка, то небольшая.
- Превосходно, - продолжал профессор. - Вы, разумеется, понимаете, - он
добродушно усмехнулся, - что падение к центру планеты - случай чисто
теоретический. Если в самом деле бросить здесь какой-нибудь предмет, он
достигнет верхних слоев атмосферы Юпитера немного быстрее. Я надеюсь, вам не
скучно меня слушать?
- Нет, - ответила Мериэн очень тихо.
- Чудесно. Тем более что капитан Сирл рассчитал для меня, сколько же на
самом деле продлится падение. Получается час тридцать пять минут, с
возможной ошибкой в две-три минуты. Гарантировать абсолютную точность мы не
можем, ха-ха! Вы, несомненно, заметили, что поле тяготения нашего спутника
чрезвычайно мало. Вторая космическая скорость составляет здесь всего около
десяти метров в секунду. Бросьте какой-нибудь предмет с такой скоростью, и
он больше сюда не вернется. Верно, мистер Гопкинс?
- Совершенно верно.
- А теперь перейдем к делу. Сейчас мы думаем вывести мистера Мейза на
прогулку. Как только он окажется точно под Юпитером, мы снимем с его
скафандра реактивные пистолеты и... э... придадим мистеру Мейзу некое
ускорение. Мы охотно догоним его на нашем корабле и подберем, как только вы
передадите нам украденное вами имущество. Из моего объяснения вы, конечно,
поняли, что время играет тут очень важную роль. Час тридцать пять минут -
удивительно короткий срок, не так ли?
- Профессор! - ахнул я. - Вы этого не сделаете?
- Помолчите! - рявкнул он. - Итак, мисс Митчелл, что вы на это скажете?
Лицо Мериэн отразило ужас, смешанный с недоверием.
- Это попросту блеф! - воскликнула она. - Я не верю, что вы это
сделаете! Команда не позволит вам!
Профессор вздохнул.
- Очень жаль. Капитан Сирл, мистер Грувс, пожалуйста, сходите за
арестованным и выполняйте мои указания.
- Есть, сэр, - торжественно ответил Сирл.
Мейз явно был испуган, но не думал уступать.
- Что вы еще задумали? - спросил он, когда ему дали его скафандр.
Сирл забрал его реактивные пистолеты.
- Одевайтесь - распорядился он. - Мы идем гулять.
Только теперь я сообразил, что задумал профессор. Конечно, все это
блеф, колоссальный блеф, он не бросит Мейза на Юпитер. Да если бы и захотел
бросить, Сирл и Грувс на это не пойдут. Но ведь Мериэн раскусит обман, и мы
сядем в лужу.
Убежать Мейз не мог; без реактивных пистолетов он был беспомощен.
Сопровождающие взяли его под руки и потащили, будто привязной аэростат. Они
тащили его к горизонту - и к Юпитеру.
Я посмотрел на соседний корабль и увидел, что Мериэн стоя у
иллюминатора, провожает взглядом удаляющееся трио. Профессор Форстер тоже
заметил это.
- Надеюсь, мисс Митчелл, вы понимаете, что мои люди потащили не пустой
скафандр. Позволю себе посоветовать вам вооружиться телескопом. Через минуту
они скроются за горизонтом, но вы сможете увидеть мистера Мейза, когда он
начнет... гм... восходить.
Динамик молчал. Казалось, томительному ожиданию не будет конца. Может
быть, Мериэн задумала проверить решимость профессора?
Схватив бинокль, я направил его на небо над таким до нелепости близким
горизонтом. И вдруг увидел крохотную вспышку света на желтом фоне
исполинского диска Юпитера. Я быстро поправил фокус и различил три фигурки,
поднимающиеся в космос. У меня на глазах они разделились: две притормозили
ход пистолетами и начали падать обратно на "Пятерку", а третья продолжала
лететь прямо к грозному небесному тепу.
Я в ужасе повернулся к профессору.
- Они это сделали! Я думал, что это блеф!
- Мисс Митчелл, несомненно, тоже так думала - холодно ответил
профессор, адресуясь к микрофону. - Надеюсь, мне не надо вам объяснять, чем
грозит промедление. Кажется, я уже говорил, что падение на Юпитер с нашей
орбиты длится всего девяносто пять минут. Но вообще-то хватит и сорок минут,
потом будет поздно...
Он сделал выразительную паузу. Динамик молчал.
- А теперь - продолжал профессор, - я выключаю преемник, чтобы избежать
бесполезных споров. Разговор мы возобновим, только когда вы отдадите
статую... И остальные предметы, о которых мистер Мейз столь неосмотрительно
проговорился. Всего хорошего.
Прошло десять томительных минут. Я потерял Мейза из виду и уже
спрашивал себя, не пора ли связать профессора и помчаться вдогонку за его
жертвой, пока мы еще не стали убийцами. Но ведь кораблем управляют те самые
люди, которые своими руками совершили преступление. Я вконец растерялся.
Тут на "Генри Люсе" медленно открылся люк и показались две фигуры в
скафандрах, поддерживавшие предмет наших раздоров.
- Полная капитуляция. - Профессор удовлетворенно вздохнул, - Несите
сюда, - распорядился он по радио. - Я открою шлюз.
Он явно не торопился. Я все время поглядывал на часы - прошло уже
пятнадцать минут. В воздушном шлюзе загремело, зазвенело, потом открылась
дверь и вошел капитан Гопкинс. За ним следовала Мериэн, которой для полного
сходства с Клитемнестрой не хватало только окровавленной секиры. Я боялся
встретиться с ней взглядом, а профессор хоть бы что? Он прошел в шлюз,
проверил, все ли возвращено, и вернулся, потирая руки.
- Ну, так, - весело сказал он. - А теперь присаживайтесь, выпьем и
забудем это неприятное недоразумение.
- Вы с ума сошли! - возмущенно крикнул я, показывая на часы. - Он уже
пролетел половину пути до Юпитера!
Профессор Форстер поглядел на меня с осуждением.
- Нетерпение - обычный порок юности, - произнес он. - Я не вижу никаких
причин торопиться.
Тут впервые заговорила Мериэн; по ее лицу было видно, что она не на
шутку испугана.
- Но ведь вы обещали, - прошептала она.
Профессор внезапно сдался. Последнее слово осталось за ним, и он вовсе
не хотел продлевать пытку.
- Успокойтесь, мисс Митчелл, и вы, Джек, - Мейз в такой же
безопасности, как и мы с вами. Его можно забрать в любую минуту.
- Значит, вы мне солгали?
- Ничуть. Все, что я вам говорил, - чистая правда. Только вы сделали
неверный вывод. Когда я говорил вам, что тело, брошенное с нашей орбиты,
упадет на Юпитер через девяносто пять минут, я - признаюсь, не без задней
мысли - умолчал об одном важном условии. Надо было добавить: "Тело,
находящееся в покое по отношению к Юпитеру". Ваш друг, мистер Мейз, летел по
орбите вместе со спутником и с такой же скоростью, как спутник. Что-то около
двадцати шести километров в секунду, мисс Митчелл. Да, мы выбросили его с
"Пятерки" по направлению к Юпитеру. Но скорость, которую мы ему сообщили, -
пустяк, практически он продолжает лететь по прежней орбите. Он может
приблизиться к Юпитеру - капитан Сирл все это высчитал - самое большое на
сто километров. В конце витка, через двенадцать часов, он будет в той самой
точке, откуда стартовал, без всякой помощи с нашей стороны.
Наступило долгое, очень долгое молчание. Лицо Мериэн выражало и досаду,
и облегчение, и злость человека, которого обвели вокруг пальца. Наконец она
повернулась к капитану Гопкинсу.
- Вы, конечно, знали все это! Почему вы мне ничего не сказали?
Гопкинс укоризненно посмотрел на нее.
- Вы меня не спросили, - ответил он.
Мы забрали Мейза через час. Он улетел всего на двадцать километров, и
нам ничего не стоило отыскать его по маячку на его скафандре. Его радиофон
был выведен из строя, и теперь-то я понял почему. Мейз был достаточно умен,
чтобы сообразить, что ему ничего не грозит, и, если бы радио работало, он
связался бы со своими и разоблачил наш обман. А впрочем, кто знает! Лично я
на его месте предпочел бы дать отбой, хотя бы совершенно точно знал, что со
мной ничего не случится. Сдается мне, ему там было очень одиноко...
Догнав Мейза на самом малом ходу, мы втащили его внутрь. К моему
удивлению, он не устроил нам никакой сцены: то ли был слишком рад вернуться
в нашу уютную кабину, то ли решил, что проиграл в честном бою и не стоит
таить зла на победителя. Думаю, что второе вернее.
Ну вот, пожалуй, и все, если не считать, что на прощание мы еще раз
натянули Мейзу нос. Ведь коммерческий груз на его корабле заметно
уменьшился, значит, и горючего требовалось меньше, а излишки мы оставили
себе. Это позволило - нам увезти "Посланника" на Ганимед. Разумеется,
профессор выписал Мейзу чек за горючее, все было вполне законно.
И еще один характерный эпизод, о котором я должен вам рассказать. В
первый же день после того, как в Британском музее открылся новый отдел, я
пошел туда посмотреть на "Посланника": хотелось проверить, будет ли его
воздействие на меня таким же сильным в новой обстановке. (Ну так вот: это
было совсем не то, но все-таки впечатление сильное, и отныне я весь музей
воспринимаю как-то иначе.)- В зале было множество посетителей, и среди них я
увидел Мейза и Мериэн.
Кончилось тем, что мы зашли в ресторан и очень приятно провели время за
столиком. Надо отдать должное Мейзу, он не злопамятен. Вот только Мериэн
меня огорчила.
Ей-богу, не понимаю, что она в нем находит.
Артур Кларк. Колыбель на орбите
Перевод Л.Жданова
Прежде чем мы начнем хотелось бы подчеркнуть одну вещь, которую многие,
похоже, забывают. Двадцать первый век наступит не завтра - он начнется годом
позже 1 января 2001 года. Хотя календари после полуночи будут отсчитывать
2000-й год, старый век продлится еще двенадцать месяцев. Каждые сто лет нам,
астрономам, приходится снова и снова объяснять это, но все напрасно. Стоит в
счете веков появиться двум нулям, как уже идет пир горой}
Так вы хотите узнать, какое событие больше всего запомнилось мне за
полвека космических исследований... Конечно, уже взяли интервью у фон
Брауна? Как он поживает? Приятно слышать; я не видел его после симпозиума в
Астрограде в честь его восьмидесятилетия, с тех пор он не прилетал с Луны.
Что говорить, я повидал немало великих событий в истории космонавтики,
начиная с запуска первого спутника. В двадцать пять лет я был вычислителем в
Капустном Яру, недостаточно важная личность, чтобы присутствовать в
контрольном центре, когда шел отсчет последних секунд. Но я слышал старт.
Только однажды за всю жизнь я слышал звук, который поразил меня еще сильнее.
(Что это было? После скажу.) Как только стало известно, что спутник вышел на
орбиту, один из ведущих ученых вызвал свой "зил", и мы покатили в Волгоград
отмечать событие. Сто километров одолели за то же время, за какое спутник
совершил первый оборот вокруг Земли - неплохая скорость! (Кто-то подсчитал,
что выпитой на следующий день водки хватило бы для запуска крошки-спутника,
который конструировали американцы, но я в этом не уверен.)
Большинство учебников истории утверждает, что именно тогда, 4 октября
1957 года, начался Космический Век. Я не собираюсь спорить с ними, но,
по-моему, самое увлекательное было потом. Что может сравниться по драматизму
с тем случаем, когда военные корабли США мчались на выручку Дмитрию Калинину
и в последний миг выловили из Южной Атлантики его капсулу? А радиорепортаж
Джерри Уингайта, его красочные эпитеты, на которые ни один цензор не посмел
покуситься, когда он обогнул Луну и впервые увидел воочию ее обратную
сторону! А всего пять лет спустя - телевизионная передача из кабины "Германа
Оберта", когда корабль прилунился на плато в Заливе Радуг. Он и сейчас там
стоит вечным памятником людям, которых схоронили рядом с ним...
Все это были великие вехи на пути в космос, но вы ошибаетесь, если
думаете, что я буду говорить о них. Меня больше всего поразило совсем
другое. Я даже не уверен, сумею ли хорошо рассказать, а если в сумею - как
вы это подадите? Ведь нового ничего не будет, газеты тогда только об этом и
писали. Но большинство из них упустило самую суть, для прессы это была
просто выигрышная "человечная" черточка, только и всего.
Было это через двадцать лет после запуска первого спутника, вместе с
другими я находился тогда та Луне. Правда, к тому времени я стал уже слишком
важной персоной, чтобы заниматься наукой. Прошло больше десятка лет с тех
пор, как я составлял программы для электронной машины; теперь моя задача
была несколько сложнее - "программировать" людей, ведь я отвечал за проект
АРЕС, готовил первую экспедицию на Марс.
Стартовать, понятно, решили с Луны, там тяготение намного слабее, и для
запуска нужно в пятьдесят раз меньше горючего, чем на Земле. Хотели было
собирать корабли, на орбите спутника - еще меньше горючего надо для вылета,
- но когда продумали все как следует, эта идея отпала. Не так-то просто
устраивать в космосе заводы и мастерские; невесомость скорее мешает, чем
помогает, когда вам нужно, чтобы все предметы беспрекословно слушались вас.
К тому времени, в конце семидесятых годов. Первая Лунная База работала
полным ходом. Химические заводы и всякие мелкие предприятия производили все
для поселка. И мы решили использовать их, вместо того чтобы ценой огромных
усилий и затрат сооружать в космосе новые.
"Альфу" "Бету" и "Гамму" - три корабля экспедиции - собирали на дне
Платона. Здесь в кольце гор простерлась, пожалуй, самая гладкая равнина этой
стороны Луны, и настолько обширная, что наблюдателю, стоящему в ее центре, и
не придет в голову, что он находится на дне кратера: горы скрыты далеко за
горизонтом. Герметичные купола базы стояли в десяти километрах от стартовой
площадки и были связаны с ней канатной дорогой; эти дороги очень нравятся
туристам, но, на мой взгляд, сильно уродуют лунный пейзаж.
В первые дни освоения жизнь на Луне была далеко не сладкой, мы не могли
и мечтать об удобствах, которые теперь стали обычными. Центральный Купол, с
его парками и озерами, тогда существовал только на ватманской бумаге;
впрочем, мы все равно не смогли бы им насладиться, проект АРЕС поглощал нас
всецело. Человек готовился совершить первый прыжок в большой космос; уже в
ту пору мы рассматривали Луну всего лишь как предместье Земли, камень в
реке, на который можно опереться и прыгнуть, куда тебе надо. Наши мысли
лучше всего выразить словами Циолковского - они висели у меня в кабинете на
стене, чтобы каждый мог видеть:
НАША ПЛАНЕТА ЕСТЬ КОЛЫБЕЛЬ РАЗУМА.
НО НЕЛЬЗЯ ВЕЧНО ЖИТЬ В КОЛЫБЕЛИ
(Что вы сказали? Нет-нет, я никогда не встречался с Циолковским. В 1935
году, когда он умер, мне было всего четыре года!)
После многих лет секретности было очень приятно работать рука об руку с
людьми всех наций над проектом, осуществлять который помогал весь мир. Из
моих четырех заместителей один был американец, другой - индиец, третий -
китаец, четвертый - русский. И хотя ученые разных стран всячески старались
перещеголять друг друга, это было полезное соперничество, оно только шло на
благо нашему делу. Посетителям, не забывшим старые недобрые времена, я не
раз с гордостью напоминал:
- На Луне нет секретов.
Ну так вот, я ошибался: секрет был, притом у меня под носом, в моем
собственном управлении. Возможно, я бы и заподозрил что-нибудь, если бы
бесчисленные детали проекта АРЕС не заслонили от меня все прочее. Теперь-то,
оглядываясь назад, я вижу, что было вдоволь всевозможных намеков и
признаков, но тогда я ничего не заметил.
Правда, от моего внимания не ускользнуло, что Джим Хатчинс, мой молодой
заместитель - американец, становится все более рассеянным, словно его что-то
заботило. Раз или два пришлось даже сделать ему выговор за небольшие
упущения; он обижался и заверял, что это не повторится. Хатчинс был
типичный, ярко выраженный колледж-бой, каких Соединенные Штаты поставляют в
изрядных количествах, очень добросовестный, хотя звезд с неба не хватал. Он
уже три года был на Луне и едва ли не первым забрал с Земли свою жену, как
только отменили ограничения. Я так никогда и не выяснил, каким образом он
оказался замешанным в этой истории; видимо, сумел нажать тайные пружины,
хотя уж его-то никак нельзя было представить себе главным действующим лицом
международного заговора. Да что там международного - тут и Луна участвовала,
десяток людей, вплоть до высшего начальства в Управлении Астронавтики.
Мне до сих пор кажется чудом, что они сумели все сохранить в тайне.
Восход солнца начался уже два дня назад по земному времени, но хотя
четкие тени заметно укоротились, до лунного полудня было еще пять дней. Мы
готовились провести первое статическое испытание двигателей "Альфы"; силовая
установка была вся смонтирована, корпус корабля собран. Стоя на равнине,
"Альфа" напоминала скорее часть нефтеперегонного комбината, чем космический
корабль, но нам она казалась прекрасной, символом будущих завоеваний.
Момент ответственный: еще никогда не делали таких мощных термоядерных
двигателей, и, несмотря на все старания, полной уверенности не было. Если
теперь что-нибудь не сработает, проект АРЕС может быть оттянут не на один
год. - Отсчет времени уже начался, когда ко мне подбежал Хатчинс, бледный и
озабоченный.
- Мне нужно немедленно доложить на Базу, - выпалил он. - Это очень
важно!
- Важнее испытания? - язвительно осведомился я, сдерживая досаду.
Он помялся, словно хотел мне что-то объяснить, потом коротко ответил:
- Да, пожалуй.
- Хорошо, - сказал я, он тотчас исчез.
Я мог бы потребовать у него объяснения, но подчиненным надо доверять.
Возвращаясь к центральному пульту управления, я раздраженно говорил себе,
что сыт по горло этим взбалмошным юнцом, надо будет попросить, чтобы его
забрали от меня. И ведь что всего удивительнее: он не меньше других
волновался, как пройдет испытание, а сам вдруг умчался по канатной дороге на
Базу. Пузатый цилиндр кабины уже был на полпути к следующей опоре, скользя
по едва заметным тросам подобно какой-то невиданной птице.
Пять минут спустя я совсем разозлился. Целая группа приборов-самописцев
вдруг забастовала, пришлось отложить испытания на три часа. Я метался в
контрольном центре, твердя всем и каждому (благо им некуда было от меня
спастись), что у нас в Капустином Яру таких вещей не случалось. Наконец,
после второй чашки кофе я слегка успокоился; и тут в динамиках прозвучал
сигнал "слушайте все". Только один сигнал считался еще важнее - вой
аварийных сирен. За все мои годы в Лунном поселке я дважды слышал его - и
надеюсь больше никогда не услышать.
Голос, который затем раздался в каждом помещении на Луне и в наушниках
каждого рабочего на безмолвных равнинах, принадлежал генералу Моше Стайну,
председателю Управления Астронавтики. (Тогда еще существовали всякие
почетные титулы, хотя никто уже не придавал им значения.)
- Я говорю из Женевы, - начал генерал Стайн, - на мою долю выпало
сделать важное сообщение. Последние девять месяцев проходил ответственейший
эксперимент. Мы держали его в секрете, считаясь с непосредственными
участниками опыта и не желая пробуждать ненужных надежд или опасений. Вы
помните, еще недавно многие специалисты вообще не верили, что человек сможет
жить в космосе; и на сей раз нашлись пессимисты, они сомневались, удастся ли
сделать следующий шаг в покорении вселенной. Теперь доказано, что они
ошибались: разрешите представить вам Джорджа Джонатана Хатчинса, первого
Уроженца Космоса.
Последовал щелчок - какое-то переключение, - затем пауза, непонятные
шорохи и шепот. И вдруг на всю Луну и половину Земли - звук, о котором я
обещал вам рассказать, самый поразительный звук, какой мне довелось слышать
за всю свою жизнь.
Это был слабый плач новорожденного младенца, первого в истории
человечества, который родился вне Земли! В полной тишине, воцарившейся в
контрольном центре, мы поглядели сперва друг на друга, потом на корабли на
сияющей равнине. Всего несколько минут назад нам казалось, что на свете нет
ничего важнее их. И вот им пришлось отступить перед тем, что произошло в
Медицинском Центре - и что будет в грядущих веках происходить миллиарды раз
в бесчисленных мирах.
Вот тогда-то, уважаемые друзья, я почувствовал, что человек
действительно утвердился в космосе.
Артур Кларк. Созвездие Пса
Перевод Л.Жданова
Неистовый лай в первый миг только раздосадовал меня. Я повернулся на
другой бок и сонно буркнул:
- Замолчи, глупая собака.
Но дремота длилась лишь долю секунды; тут же я совсем очнулся,
вернулось сознание, и с ним пришел страх. Страх одиночества, страх безумия.
Я боялся открыть глаза, боялся увидеть. Рассудок говорил мне, что еще
ни одна собака не ступала на поверхность этого мира, что между мной и Лайкой
- четверть миллиона миль в пространстве, больше того - пять лет во времени.
- Тебе приснилось, - сердито сказал я себе. - Не будь идиотом, открой,
глаза! Крашеные стены - вот все, что ты увидишь.
Разумеется, так и было. Крохотная кабина пуста, дверь плотно затворена.
Я был наедине со своими воспоминаниями, во власти неясной печали, которая
часто овладевает человеком, когда яркий сон сменяется тусклой
действительностью. Ощущение утраты было настолько горьким, что хотелось
снова уснуть. Хорошо, что я устоял: в тот миг сон был равносилен смерти. Но
я не подозревал этого еще пять секунд - целую вечность, которую я провел на
Земле, ища утешения в прошлом.
Откуда взялась Лайка, так и не удалось установить, хотя сотрудники
обсерватории расспрашивали знакомых, а я поместил несколько объявлений в
газетах Пасадены. Я нашел ее - одинокий, брошенный комок шерсти - на обочине
шоссе летним вечером, направляясь в Паломар. Я не любил собак, вообще не
любил животных, но нельзя же бросить беспомощное маленькое существо на
произвол судьбы, которую олицетворяли стремительные автомашины. Подавляя
отвращение и жалея, что нет перчаток, я подобрал ее и затолкал в багажник.
Мне вовсе не хотелось рисковать обивкой моей новенькой машины, а в багажнике
собака, как мне казалось, не могла натворить большой беды. Я ошибся.
Остановив машину возле "Монастыря" (жилой дом для астрономов, где мне
предстояло провести следующую неделю), я без особого восторга изучил свою
находку. Сперва- то я думал отдать щенка сторожу, но тут песик заскулил и
открыл глаза. Он смотрел так беспомощно, так доверчиво... Словом, я
передумал.
После я иногда жалел об этом, правда, недолго. Я и не подозревал,
сколько хлопот может доставить подрастающий пес, намеренно и нечаянно. Счета
за чистку и починку росли; особенно страдали мои носки и "Астрофизический
журнал". Но в конце концов Лайка научилась вести себя и дома, и в
обсерватории; мне кажется, из всех собак только она одна побывала внутри
купола, где помещался двухсотдюймовый телескоп. Там она могла часами тихо
лежать в укромном уголке, а я занимался наладкой в своей клетушке; ей
достаточно было слышать мой голос. Другие астрономы не меньше моего
привязались к ней (имя "Лайка" предложил наш физик, старик Андерсон), но с
самого начала она была моей собакой и больше никого не слушалась. Да и мне
она не всегда подчинялась.
Это было великолепное животное, почти чистокровная восточноевропейская
овчарка. Видимо, из-за этого "почти" ее и бросали. (До сих пор злюсь, как
вспомню, а может быть, это зря, ведь я не знаю, как было дело.) Если не
считать двух темных пятен над глазами, она была дымчато-серой, с мягкой,
шелковистой шерстью. Когда уши торчали, ока казалась необычайно умной и
внимательной. Обсуждая с коллегами типы спектров или эволюцию звезд, я готов
был поверять, что Лайка следит за нашей беседой.
Я по сей день не могу понять, почему она так привязалась ко мне; даже
среди людей у меня друзей очень мало. И, однако, когда я после долгого
отсутствия возвращался в обсерваторию, она выходила из себя от восторга,
прыгала на задних лапах, опираясь передними на мои плечи (она шутя
дотягивалась до них), и радостный визг совсем не вязался с могучим ростом
Лайки. Уж я старался не уезжать надолго; в дальние путешествия нельзя было
взять с собой собаку, но в коротких поездках она почти всегда меня
сопровождала. Лайка была со мной и в тот раз, когда я поехал на север, чтобы
участвовать в этом злополучном семинаре в Беркли.
Нас приютили мои друзья по университету. При всей их учтивости было
очевидно, что их не радует присутствие в доме такого чудовища. Я заверил
хозяев, что Лайка ведет себя безупречно; с большой неохотой они разрешили
мне держать ее в комнате.
- Сегодня ночью вы можете не бояться грабителей, - сказал я.
- В Беркли грабителей нет, - последовал ответ.
Но среди ночи мне на миг почудилось, что они ошиблись. Меня разбудил
яростный визгливый лай, я слышал от Лайки такое только раз - когда она
впервые увидела корову и не могла понять, что это такое. Бранясь, я сбросил
одеяло и нырнул во мрак незнакомого дома. Главное - утихомирить Лайку, не
дать ей разбудить хозяев, если только я не опоздал. Грабитель, конечно ж,
давно удрал. Я от души надеялся, что это так...
Несколько секунд я стоял возле выключателя на лестничной площадке.
Зажигать или не зажигать? Наконец, я рявкнул: "Молчи, Лайка!" - и нажал
кнопку; холл внизу озарился ярким светом.
Лайка неистово скреблась в дверь и продолжала визгливо лаять.
- Если тебе надо погулять, - сердито сказал я, - вовсе не обязательно
поднимать такой шум!
Я спустился, отодвинул задвижку, и собака ракетой вырвалась наружу.
Было тихо, безветренно, лунный серп боролся с сан-францисским туманом.
Стоя в светлой мгле, я смотрел через залив на огни города и ждал Лайку,
чтобы отчитать ее по заслугам. Я все еще ждал, когда - во второй раз в
двадцатом столетии - пробудились от спячки здешние подземные силы.
Как ни странно, я не испугался, во всяком случае, в первый миг. Помню,
прежде чем я осознал угрозу, две мысли мелькнули у меня в голове. "Уж эти
геофизики, - сказал я себе, - могли бы хоть как-то предупредить нас". И
удивился: "Вот не думал, что от землетрясения такой шум!".
Почти одновременно до меня дошло, что толчок незаурядный. О том, что
было дальше, предпочитаю не вспоминать. Только на следующий день спасателям
удалось увезти меня: я отказывался расстаться с Лайкой. Глядя на рухнувший
дом, в котором лежали тела моих друзей, я знал, что обязан ей жизнью. Но
разве можно было требовать от пилотов вертолета, чтобы они это понимали? Не
упрекну их и за то, что они сочли меня обезумевшим, ведь столько несчастных
бродило среди обломков и пожарищ.
С той поры мы разлучались разве что на несколько часов. Мне говорили -
и я охотно верю этому, - что я все меньше и меньше интересовался обществом
людей, хотя и не стал отшельником или мизантропом. Звезды и Лайка заполняли
все мое рабочее время и досуг. Мы подолгу гуляли вместе по горам, это было
самое счастливое время моей жизни. И лишь одно облако омрачало горизонт: я
знал, в отличие от Лайки, что счастью скоро придет конец.
Переброска готовилась уже больше десяти лет. Еще в шестидесятых годах
было признано, что Земля - неподходящее место для астрономической
обсерватории. На Луне даже малогабаритные навигационные приборы намного
превзошли возможности всех телескопов, которые глядели в космос сквозь мрак
и мглу земной атмосферы. Исчерпалась история. Маунт-Вильсон. Паломара.
Гринвича и других славных обсерватории. Для обучения они еще годились, но
границы исследования надо было переносить в космос.
И я должен переехать. Мне уже предложили должность заместителя
директора обсерватории Фарсайда. В несколько месяцев я решу проблемы, над
которыми бился много лет. За пределами атмосферы я узнаю, что значит быть
слепым, который вдруг обрел зрение.
Конечно, нечего было и говорить о том, чтобы взять с собой Лайку. На
Луну допускались только подопытные животные; наверное, пройдет еще не один
десяток лет, прежде чем можно будет заводить там любимцев, да и то
понадобится целое состояние, чтобы доставить их туда и прокормить. Я
подсчитал, что моего - совсем неплохого - жалованья никак не хватит: Лайка
привыкла съедать два фунта мяса В день.
Выбор был предельно прост. Я мог остаться на Земле, отказавшись от
ученой карьеры. Или отправиться на Луну, отказавшись от Лайки.
В конечном счете, она была всего лишь собака. Десяток лет и Лайка
умрет; к этому времени я могу достичь зенита своей ученой карьеры. Ни один
здравомыслящий человек не стал бы колебаться, все же я колебался, и если вы
до сих пор не поняли, почему, то никакие мои слова не помогут.
Приговор был вынесен заочно. До последней недели я не мог решить, как
поступить с Лайкой. И когда доктор Андерсон вызвался присмотреть за ней, я
вяло согласился, забыв даже как следует поблагодарить. Старый физик и его
жена с первого дня полюбили Лайку; боюсь, я показался им человеком
бесчувственным и бессердечным. А ведь было как раз наоборот.
Мы в последний раз прошли с ней вместе по холмам, затем я молча вручил
собаку Андерсонам и больше ее не видел.
Вылет задержался почти на сутки, ждали, пока уймется сильное магнитное
возмущение, да и то активность поясов Ван-Аллена была настолько велика, что
мы выходили через "трубу" над Северным полюсом. Невесомость всегда
неприятна, а в придачу мы все осовели от антирадиационных медикаментов.
Когда я снова стал интересоваться окружающим, корабль был уже над Фарсайдом;
не увидел я, как Земля ныряет за горизонт. Да я и не очень-то жалел об этом,
мне тогда совсем не хотелось вспоминать прошлое, я предпочитал думать только
о будущем. Меня преследовало чувство вины: я покинул существо, которое меня
любило, верило в меня. Чем я лучше тех, кто бросил щенка на обочине пыльного
Паломаросого шоссе?
Весть о том, что она умерла, пришла через месяц. И никакой видимой
причины, Андерсоны делали для нее все, и они сильно горевали. Просто Лайке
не хотелось жить. Несколько дней я сам думал о смерти, но труд - великое
лекарство, а моя программа развивалась полным ходом. Забыть Лайку я не мог,
но постепенно воспоминания перестали причинять боль.
Почему же они с такой силой вернулись теперь, пять лет спустя, на
обратной стороне Луны? - Я пытался понять, в чем дело; вдруг все здание
вздрогнуло, точно от могучего удара. Дальше я действовал не размышляя, руки
сами закрыли гермошлем аварийного скафандра, когда опоры подались и стена
распахнулась, выпустив на волю взвизгнувший воздух. Благодаря тому, что я
автоматически нажал кнопку Общей тревоги, мы потеряли всего двоих, хотя
толчок - самый сильный из всех, зарегистрированных на Фарсайде, - разрушил
все три герметических купола обсерватории.
Нужно ли говорить, что я не верю в сверхъестественные силы. Все, что
произошло, объясняется рационально, нужно лишь немного разбираться в
психологии. Во время второго Сан-францисского землетрясения Лайка была не
единственной собакой, которая почуяла близкую беду; известно много случаев.
И когда мое недремлющее подсознание уловило первые, слабые вибрации в недрах
Луны, настороженный воспоминаниями рассудок тотчас отозвался.
Человеческий разум избирает необычные и хитроумные пути, он знал, какой
сигнал быстрее всего дойдет до меня. Вот и все, конечно, можно сказать, что
в обоих случаях меня разбудила Лайка, но тут и не пахнет мистикой, не было
никакого чудесного зова через бездну, которой ни человеку, ни собаке не дано
преодолеть.
В чем, в чем, а уж в этом я уверен. И все-таки случается, я просыпаюсь
в лунном безмолвии, мечтая, чтобы сон продлился несколько секунд, чтобы я
еще раз мог заглянуть в эти ясные карие глаза, исполненные бескорыстной,
чистой любви, равной которой я не нашел нигде - ни на Луне, ни в других
мирах.
Артур Кларк. До Эдема
Перевод Л.Жданова
- Похоже, что здесь дорога кончается, - сказал Джерри Гарфилд, выключая
моторы.
Тихо вздохнув, насосы смолкли, и разведочный вездеход "Бродячий
драндулет", лишившись воздушной подушки, лег на острые камни Гесперийского
плато.
Дальше пути не было. Ни насосы, ни гусеницы не помогли бы "Р-5" (как
официально назывался "Драндулет") одолеть выросший впереди эскарп. До Южного
полюса Венеры оставалось всего тридцать миль, но с таким же успехом он мог
находиться на другой планете. Хочешь не хочешь, надо возвращаться, снова
идти все эти четыреста миль среди чудовищного ландшафта.
День был на диво ясный, видимость почти тысяча ярдов. Не требовалось
никакого радара, чтобы следить за утесами, вырастающими на пути вездехода;
на этот раз их было видно невооруженным глазом. Сквозь пелену туч, которая
не разрывалась уже много миллионов лет, просачивался зеленый свет, будто в
подводном царстве; к тому же вдали все расплывалось во мгле. Так и казалось
порой, что вездеход скользит над морским дном, и Джерри то и дело удились
вверху, над головой, плывущие рыбины.
- Связаться с кораблем и передать, что возвращаемся? - спросил он.
- Погодите, - сказал доктор Хатчинс. - Надо подумать.
Джерри взглянул на третьего члена экипажа, надеясь на поддержку.
Напрасно. Коулмен такой же одержимый, как Хатчинс. Как бы неистово они ни
спорили между собой, оба оставались учеными, то есть - с точки зрения
рассудительного инженера-штурмана - людьми, которые не всегда способны
отвечать за свои поступки. И однако, если Коулу и Хатчу втемяшится в голову
продолжать путь, ему останется только выполнять приказ, записав свой
протест...
Хатчинс прошелся по тесной кабине, изучая карты и приборы. Потом
направил прожектор вездехода на скальную стенку и стал внимательно
разглядывать ее в бинокль.
"Не может быть, чтобы он потребовал от меня штурмовать эту скалу, -
подумал Джерри. - "Р-5", как-никак, всего лишь вездеход, а не горный козел".
Вдруг Хатчинс что-то увидел. На миг задержав дыхание, он затем шумно
выдохнул и повернулся к Коулмену.
- Посмотрите! - Его голос дрожал от волнения. - Чуть левее черного
пятна! Что это, по-вашему?
Он передал Коулмену бинокль; теперь тот замер, всматриваясь.
- Черт возьми, - вымолвил он наконец. - Вы были правы.
На Венере есть реки. Это след высохшего водопада.
- Учтите, за вами обед в "Бель Гурмете", как только вернемся в
Кембридж. С шампанским!
- Запомню, не бойтесь. Да за такое открытие не только что обед!.. И
все-таки ваши теории любой назовет сумасбродными.
- Стоп, стоп, - вмешался Джерри. - Какие еще тут реки-водопады? Каждый
знает, что их на Венере нет и не может быть. В здешней бане такая жарища,
пары никогда не сгущаются...
- Вы давно глядели на термометр? - вкрадчиво спросил Хатчинс.
- Тут только успевай вездеходом управлять!
- Тогда позвольте сообщить вам одну новость: сейчас около двухсот
тридцати, а температура продолжает падать. По Фаренгейту точка кипения -
двести двенадцать градусов. Не забывайте, мы почти у Полюса, сейчас зима, и
мы на высоте шестидесяти тысяч футов над равниной. Все вместе взятое дает
такой скачок, что если похолодает еще на несколько градусов, польет дождь.
Кипящий, но все-таки дождь, вода, а не пар. А это, сколько бы Джордж ни
упирался, совершенно меняет наше представление о Венере.
- Почему? - спросил Джерри, хотя он уже и сам догадался.
- Где есть вода, может быть жизнь. Мы излишне поторопились назвать
Венеру бесплодной только потому, что средняя температура на поверхности
превышает пятьсот градусов. Уже тут намного холоднее - вот почему я так
рвусь к Полюсу. Здесь, в горах, есть озера, и я хочу взглянуть на них.
- Но ведь кипящая вода! - возразил Коулмен. - В ней ничто не может
жить.
- На Земле есть водоросли, живут. И разве исследование планет не
научило нас: везде, где только может возникнуть жизнь, она возникает.
Пожалуйста, возможность, пусть единственная, налицо.
- Хотелось бы проверить вашу теорию. Но вы же видите: по этой скале не
подняться.
- На вездеходе не подняться, верно. Но влезть самим по стенке вполне
можно, даже в термокостюмах. Нам всего-то надо пройти несколько миль к
полюсу. Главное - эту стенку одолеть, дальше местность ровная, это видно по
радарным картам. Думаю, уложимся в... ну, от силы в двенадцать часов. Как
будто мы не ходили дольше, и в куда более сложных условиях.
Это верно. Одежда, которая надежно защищает человека на равнинах
Венеры, и подавно годится здесь, где температура всего на сотню градусов
выше, чем летом в Долине Смерти на Земле.
- Хорошо, - сказал Коулмен. - вы знаете правила. Одному выходить
нельзя, и кто- то должен оставаться в вездеходе, держать связь с кораблем.
Как решим вопрос на этот раз: шахматы или карты?
- Шахматы слишком долго, - ответил Хатчинс, - особенно, когда играете
вы двое.
Из ящика штурманского столика он достал потрепанную колоду.
- Тяните, Джерри.
- Десятка пик. Ну-ка побейте ее, Джордж.
- Постараюсь... Черт! Пятерка треф. Что ж, передайте привет от меня
венерианцам.
Вопреки уверениям Хатчинса, стенка оказалась трудной. Не так уж и
круто, но кислородный прибор, охлаждаемый термокостюм и научные приборы
весили больше ста фунтов. Меньшая гравитация - на тринадцать процентов ниже
земной - выручала, да не очень. Они карабкались по осыпям, отдыхали на
уступах и снова карабкались в подводных сумерках. Зеленое сияние, которое
озаряло все вокруг, было ярче света полной Луны на Земле. "Венере Луна ни к
чему, - подумал Джерри, - Ее не увидишь сквозь тучи, и нет никаких океанов,
чтобы управлять приливом-отливом, к тому же немеркнущее полярное сияние -
гораздо более надежный источник света".
Они поднялись больше чем на две тысячи футов, когда стенка наконец
сменилась отлогим склоном. Его исчертили канавы, явно промытые текущей
водой. Поискав немного, они вышли к лощине, достаточно широкой и глубокой,
чтобы ее можно было назвать руслом реки, и стали подниматься вдоль нее.
- Знаете, я о чем подумал, - сказал Джерри, пройдя несколько сот ярдов,
- А не нарвемся мы на бурю? Не хотел бы я встретиться с валом кипящей воды.
- Если будет буря, - чуть раздраженно ответил Хатчинс, не
останавливаясь, - мы издали ее услышим. Успеем подняться повыше.
Он прав, конечно, но Джерри от этого не стало легче. С той минуты, как
они перевалили через гребень и потеряли радиосвязь с вездеходом, в его душе
росла тревога. Непривычно и неприятно было оказаться оторванным от других
людей. С Джерри это случилось впервые. Даже на борту "Утренней Звезды", в
сотнях миллионов миль от Земли, он мог отправить телеграмму своим близким и
почти сразу получить ответ. А тут несколько ярдов скалы отрезали его от
всего человечества; случись с ними что-нибудь, никто об этом не узнает,
разве что другая экспедиция набредет на их тела. Джордж подождет, сколько
условленно, и возвратится к кораблю один. "Нет, - сказал себе Джерри, -
плохой из меня пионер космоса. Только любовь к хитрым машинам втравила меня
в космические полеты... И некогда было даже задуматься, к чему это может
привести. А теперь поздно".
Вдоль извилистого русла они прошли мили три к полюсу, наконец Хатчинс
остановился, чтобы провести наблюдения и собрать образцы.
- Похолодание продолжается! - воскликнул он. - Сейчас уже сто девяносто
девять градусов. Намного ниже самой низкой температуры, какую до сих пор
отмечали на Венере. Вот бы связаться с Джорджем и рассказать ему!
Джерри проверил все волны, попробовал вызвать и корабль - прихотливые
колебания ионосферы иногда допускали такую дальнюю связь, - но не мог даже
уловить шороха несущей частоты сквозь треск и рокот гроз Венеры.
- А это будет даже еще поважнее! - В голосе Хатчинса звучало
неподдельное волнение. - Концентрация кислорода возрастает: уже пятнадцать
миллионных. У вездехода было всего пять, на равнине почти ничего.
- Но ведь это пятнадцать миллионных! - возразил Джерри. - Все равно
нечем дышать!
- Вы не с того конца подходите, - отозвался Хатчинс, - никто им не
дышит. Но что-то его образует. Откуда, по-вашему, взялся кислород на Земле?
Он - продукт жизни, деятельности растений. Пока на Земле не появились
растения, у нас была атмосфера вроде здешней, смесь углекислоты с аммиаком и
метаном. Затем возникла растительность и постепенно изменила атмосферу, так
что животным стало чем дышать.
- Понятно, - сказал Джерри. - И вы думаете, как раз это теперь началось
здесь? - Похоже, что так. Нечто неподалеку отсюда выделяет кислород. Самая
простая догадка - здесь есть растительная жизнь.
- А где есть растения, - задумчиво произнес Джерри, - там, очевидно,
рано или поздно появляются животные.
- Верно, - ответил Хатчинс, собирая свои приборы и продолжая путь вверх
по лощине, - Правда, на это нужно несколько миллионов лет. Возможно, мы
прилетели слишком рано. Жаль, если так.
- Все это здорово, - сказал Джерри, - но вдруг мы встретим что-нибудь
такое, что нас невзлюбит? У нас нет оружия.
Хатчинс неодобрительно фыркнул.
- Оно нам не нужно! Да вы посмотрите хоть на меня, хоть на себя! Любой
зверь при виде нас пустится наутек.
Что верно, то верно. Покрывающий их с ног до головы металлизированный
костюм- рефлектор напоминал блестящие гибкие доспехи. Из шлемов я ранцев
торчали антенны - ни одно насекомое не могло похвастаться такими усиками. А
широкие линзы, через которые космонавты глядели на мир, напоминали
чудовищные бездумные глаза. Земные животные вряд ли пожелали бы связываться
с такими тварями, но у здешних могут быть свои представления.
Так думал Джерри, когда они неожиданно вышли к озеру. С первого взгляда
оно навело его на мысль не о жизни, которую они искали, а о смерти. Оно
простерлось черным зеркалом в складке между холмами, и дальний берег терялся
в вечном тумане, а над поверхностью извивались и плясали призрачные вихри
пара. "Не хватает только Харона, готового перевезти нас на ту сторону, -
сказал себе Джерри. - Или Туонельского лебедя, чтобы он величественно плавал
взад-вперед, охраняя врата преисподней..."
Но как ни взгляни, это чудо: впервые человек нашел на Венере воду в
свободном состоянии! Хатчинс уже стоял на коленях, будто задумал молиться.
Впрочем, он всего-навсего собирал капли драгоценной влаги, чтобы рассмотреть
их через карманный микроскоп.
- Что-нибудь есть? - нетерпеливо спросил Джерри.
Хатчинс покачал головой.
- Если что и есть, слишком мелкое для этого прибора. Вот вернемся на
корабль, там я получше все разгляжу. - Он запечатал пробирку и положил ее в
контейнер любовно, как геолог - золотой самородок. Быть может (и скорее
всего), это самая обыкновенная вода. Но возможно также, что это целый мир,
населенный неведомыми живыми созданиями, только-только ступившими на долгий,
длиной в миллиарды лет, путь к разумной жизни.
Пройдя с десяток ярдов вдоль озера, Хатчинс остановился так внезапно,
что Гарфилд едва не натолкнулся на него.
- В чем дело? - спросил Джерри. - Что-нибудь увидели?
- Вон то черное пятно, словно камень... Я его приметил еще до того, как
мы вышли к озеру.
- Ну, и что с ним? По-моему, ничего необычного.
- Мне кажется, оно растет.
После Джерри всю жизнь вспоминая этот миг. Слова Хатчинса не вызвали у
него никакого сомнения, он был готов поверить во что угодно, даже в то, что
камни растут. Чувство уединенности и таинственности, угрюмое черное озеро,
непрерывный рокот далеких гроз, зеленый свет полярного сияния - все это
повлияло на его сознание, подготовило к приятию даже самого невероятного. Но
страха он пока не ощущал.
Джерри взглянул на камень. Футов пятьсот до него, примерно... В этом
тусклом изумрудном свете трудно судить о расстояниях и размерах. Камень... А
может, еще что-то? Почти черная плита, лежат горизонтально у самого гребня
невысокой гряды. Рядом такое же пятно, только намного меньше. Джерри
попытался прикинуть и запомнить расстояние между ними, чтобы проследить,
меняется оно или нет.
И даже тогда он заметал, что просвет между пятнами сокращается, это не
вызвало у него тревоги, только напряженное любопытство. Лишь после того, как
просвет совсем исчез и Джерри понял, что глаза подвели его, ему стало
страшно - очень страшно.
Нет, это не движущийся и не растущий камень! Это черная волна,
подвижный ковер, который медленно, но неотвратимо ползет через гребень прямо
на них.
Ужас - леденящий, парализующий - владел им, к счастью, всего несколько
секунд. Страх пошел на убыль, как только Гарфилд понял, что его вызвало.
Надвигающаяся волна слишком живо напомнила ему прочитанный много лет назад
рассказ о муравьиных полчищах в Амазонас, как они истребляют все на своем
пути...
Но чем бы ни была эта волна, она ползла слишком медленно, чтобы
серьезно угрожать им - лишь бы она не отрезала их от вездехода. Хатчинс, не
отрываясь, разглядывал ее в бинокль. "Биолог не трусит, - подумал Джерри. -
С какой стати мне удирать, сломя голову, курам на смех".
- Скажите же наконец - что это? - не выдержал он: до ползущего ковра
оставалось всего около сотни ярдов, а Хатчинс все еще не вымолвил ни слова,
не пошевельнул ни одним мускулом.
Хатчинс сбросил с себя оцепенение и ожил.
- Простите, - сказал он. - Я совершенно забыл о вас.
Это - растение, что же еще. Так мне кажется, во всяком случае.
- Но оно движется!
- Ну, и что? Земные растения тоже двигаются. Вы никогда не видели
замедленных съемок плюща?
- Но плющ стоит на месте и никуда не ползет!
- А что вы скажете о растительном планктоне в океанах? Он плавает,
перемешается, когда надо.
Джерри сдался; впрочем, наступающее на них чудо все равно лишило его
дара речи.
Мысленно он продолжал называть его ковром. Ворсистый ковер с бахромой
по краям, толщина которого все время менялась: тут не толще пленки, там -
около фута, а то и больше. Вблизи строение было лучше видно, и он показался
Джерри похожим на черный бархат. Интересно, какой он на ощупь? Но тут же
Гарфилд сообразил, что "ковер" в лучшем случае обожжет ему пальцы. Внезапный
шок часто влечет за собой приступ нервного веселья, и он поймал себя на
мысли: "Если венерианцы существуют, с ними не поздороваешься за руку. Они
нас ошпарят, мы их обморозим...".
Пока что оно их как будто не заметило, просто-напросто скользило
вперед, как неодушевленная волна. Если бы оно не карабкалось через мелкие
препятствия, его вполне можно было бы сравнить с потоком воды.
Вдруг, когда их разделяло всего десять футов, бархатная волна изменила
свое движение. Право...
