Стивен Кинг. Способный ученик
страница №2
...же чересчур.Умру, а не надену.
- Вам напомнить, что они сделали с Эйхманом? - с металлом в голосе
спросил Тодд. - Старым человеком, далеким от политики. Так, кажется, вы
говорили? Кстати, я всю осень откладывал деньги на это дело. Восемьдесят
долларов, между прочим, вместе с сапогами. Если не ошибаюсь, в сорок
четвертом вы все это носили. И с удовольствием.
- Ну, гаденыш! - Дюссандер замахнулся кулаком. Тодд стоял не
шелохнувшись, глаза блестели.
- А ну, - сказал он, - попробуйте ударьте. Только пальцем троньте.
Дюссандер опустил кулак. Губы у него подергивались.
- Исчадие ада, - пробормотал он.
- Надевайте, - сказал Тодд.
Дюссандер взялся за пояс халата... и остановился. Он смотрел на Тодда
рабски, с мольбой.
- Ну пожалуйста. В мои годы. Мне трудно.
Тодд покачал головой - медленно, но твердо. В глазах все тот же
блеск. Ему нравилось, когда Дюссандер молил о пощаде. Вот так же, наверно,
когда-то молили о пощаде его самого. В Патэне.
Халат Дюссандера упал на пол, он стоял перед ним в одних трусах и
тапочках. Впалая грудь, небольшой животик. Костлявые стариковские руки.
Ничего, подумал Тодд, в форме все будет иначе.
Дюссандер начал облачаться.
Через десять минут он был одет. Хотя плечи висели и фуражка сидела
кривовато, но зато эмблема - мертвая голова - безусловно смотрелась. Во
всем облике Дюссандера появилось этакое мрачное достоинство... по крайней
мере в глазах мальчика. Впервые он выглядел так, как, по мнению Тодда он
должен был выглядеть. Да, постаревший. Да, потрепанный жизнью. Но снова в
форме. Не старпер, коротающий свой век перед "ящиком", обросшим пылью, с
допотопными рожками, обмотанными фольгой, - нет, настоящий Курт Дюссандер.
Упырь из Патэна.
Сам Дюссандер испытывал отвращение и чувство неловкости... и еще,
пожалуй, не сразу осознанное облегчение. Он презирал себя за эту слабость,
которая только подтверждала, что мальчик сумел прибрать его к рукам. Он
был пленником Тодда, и с каждым разом, когда он смирялся с очередным
унижением, с каждым разом, когда он испытывал это чувство облегчения,
мальчишка забирал над ним все большую власть. Но факт оставался фактом:
его чуть-чуть отпустило. Подумаешь: сукно, пуговицы, кнопки... и жалкая, к
тому же, имитация. Брюки почему-то на молнии, а не на пуговицах. Не те
знаки различия, покрой скверный, сапоги из дешевого кожзаменителя. Словом,
театр. Как говорится, с него не убудет. Тем более что...
- Поправьте фуражку! - громко сказал Тодд.
Дюссандер вздрогнул и вытаращился на него.
- Поправьте фуражку, солдат!!
Дюссандер поправил, бессознательным движением повернув козырек под
этаким ухарским углом, как делали его обер-лейтенанты, - кстати, при всех
своих погрешностях форма была оберлейтенантская.
- Ноги вместе!
Он лихо щелкнул каблуками - это вышло у него автоматически, так,
словно десятилетия, прошедшие со времен войны, были им отброшены вместе с
домашним халатом.
- Achtung!
Он встал по стойке "смирно", и на мгновение Тодду стало страшно,
действительно страшно. Он почувствовал себя... нет, не искусным
чернокнижником, а скорее неопытным учеником, сумевшим вдохнуть жизнь в
обыкновенную метлу, но не знающим, как теперь ее укротить. Исчез старик,
влачивший жалкое существование. Воскрес Курт Дюссандер.
Но тут же секундный страх сменило ощущение собственного могущества.
- Кругом!
И словно не было принято изрядной дозы виски, и словно не было
четырех месяцев унижений - Дюссандер четко выполнил команду. Он услышал,
как снова щелкнули каблуки. Прямо перед ним оказалась грязная засаленная
плита, но он не видел плиты, он видел пыльный плац военной академии, где
он осваивал солдатское ремесло.
- Кругом!
На этот раз он сплоховал, потеряв равновесие. В иные времена он бы с
ходу получил поддых костяшкой стека... плюс десяток нарядов вне очереди.
Он мысленно улыбнулся. Мальчишка, видать, не знает всех тонкостей. Слава
богу.
- А теперь... шагом марш! - Глаза у Тодда горели.
Неожиданно Дюссандер весь как-то обмяк.
- Не надо, - попросил он. - Ну пожа...
- Марш! Я сказал - марш!
Слово так и застряло у Дюссандера в горле. Он начал печатать гусиный
шаг по вытертому линолеуму. Ему пришлось сделать поворот, чтобы не
налететь на стол, и еще один, чтобы не врезаться в стену. Его лицо, слегка
приподнятое, было бесстрастный. Руки сами делали отмашку. От его тяжелого
шага в шкафчике над мойкой позванивал дешевый фарфор.
Тодд вновь подумал об ожившей метле, и в нем шевельнулся прежний
страх. Вдруг он понял: ему бы не хотелось, чтобы Дюссандер получал
удовольствие от этого спектакля, а хотелось совсем другого... может быть,
кто знает, ему хотелось выставить Дюссандера в смешном виде даже больше,
чем вернуть старику его истинный облик. Но, удивительное дело, ни
преклонный возраст, ни эта нищенская обстановка ничуть не делали его
смешным. Он сделался страшным. И то, что Тодд до сих пор видел на
картинках, впервые приобрело вполне зримые очертания, это уже была не
какая-нибудь там сценка в фильме ужасов, но самая что ни на есть будничная
реальность - ошеломительная, непостижимая, зловещая. Ему даже почудился
одуряющий запах гниения.
Его охватил ужас. "Стой!" - выкрикнул он.
Дюссандер с бессмысленным, отсутствующим взглядом продолжал печатать
шаг. Подбородок еще больше, почти с вызовом вздернулся, дряблая кожа на
шее натянулась. Хрящеватый тонкий нос, казалось, сам по себе устремлялся
вперед.
Тодда прошиб пот.
- Halt! - закричал он вне себя.
Дюссандер остановился и с резким щелчком приставил левую ногу.
Какие-то мгновения лицо его оставалось бесстрастным, лицо робота, но вот
на нем изобразилось смущение, затем обреченность. Он сразу сник.
Тодд с облегчением перевел дыхание. Он был зол на самого себя. КТО,
СПРАШИВАЕТСЯ, ЗДЕСЬ ГЛАВНЫЙ?! К нему уже возвращалась прежняя уверенность.
Я ЗДЕСЬ ГЛАВНЫЙ! ОН У МЕНЯ ПО СТРУНКЕ БУДЕТ ХОДИТЬ.
Тодд улыбнулся.
- Неплохо для начала. Но если потренироваться, у вас еще лучше
получится.
Дюссандер молчал, опустив голову и тяжело дыша.
- Можете снять форму, - великодушно разрешил Тодд. В эту минуту он
совсем не был уверен в том, что еще когда-нибудь попросит Дюссандера снова
надеть ее.
Январь 1975
Сразу после конца уроков Тодд выскользнул из школы, сел на велосипед
и покатил в городской парк. Найдя пустую скамейку, он вытащил из кармана
табель с оценками за четверть. Он огляделся, нет ли поблизости знакомых
лиц, но увидел лишь двух школьников возле пруда да еще каких-то отвратных
типов, которые поочередно прикладывались к чему-то спрятанному и бумажный
пакет. Алкаши чертовы, подумал он. Но не алкаши были главной причиной его
раздражения. Он развернул листок.
Английский - 3. История - 3. Природоведение - 2. Обществоведение - 4.
Французский - 1. Алгебра - 1.
Он не верил своим глазам. Он был готов к неутешительным итогам, но
чтобы такое...
А МОЖЕТ, ОНО И К ЛУЧШЕМУ. МОЖЕТ, ТЫ НАРОЧНО ВСЕ ЗАПУСТИЛ, ЧТОБЫ
ПОСКОРЕЙ ПОКОНЧИТЬ С ЭТИМ. ПОКА НЕ СЛУЧИЛОСЬ НЕПОПРАВИМОЕ.
Он прогнал эти мысли. Ничего не может случиться. Дюссандер у него вот
где. Не пикнет. Старик думает, что Тодд кому-то из своих друзей отдал на
сохранение письмо, только не знает, кому именно. Если с Тоддом, не дай
бог, что произойдет, письмо окажется в полиции. В былые времена это бы
Дюссандера, вполне возможно, не остановило, но сейчас он не то что быстро
бегать, а и соображать быстро не способен.
- Он у меня вот где! - прошипел Тодд и вдруг со всей силы саданул
себя по ляжке. Ну, псих... опять разговариваешь сам с собой.
Все началось месяца полтора назад, и он никак не мог избавиться от
этой дурацкой манеры. Уже несколько раз на него поглядывали как-то
странно. В том числе учителя. А этот сморчок Верни Эверсон так прямо и
ляпнул: "Ну, ты совсем ку-ку". Ох как руки чесались врезать ему промеж
глаз. Ссора, драка - нет, это никуда не годится. Нельзя такими вещами
обращать на себя внимание. А уж разговаривать вслух - это вообще хуже
некуда. Хуже...
- Хуже бывают только сны, - пробормотал Тодд и на этот раз себя даже
не одернул.
В последнее время ему снились жуткие сны. Обычно он стоял в шеренге
изможденных людей, одетых, как и он, в полосатые пижамы. В воздухе пахло
паленым, где-то поодаль урчали бульдозеры. Мимо шеренги прохаживался
Дюссандер и выборочно показывал на кого-то чем-то длинным. Этих не
трогали. Остальных уводили. Кое-кто пытался сопротивляться, но большинство
едва могли передвигать ноги. Наконец Дюссандер останавливался перед
Тоддом. Мучительно долго они смотрели друг другу в глаза, после чего
Дюссандер тыкал ему в грудь своим старым зонтиком.
- А этого в лабораторию, - произносил он, обнажая фальшивые зубы. -
Уведите этого американского мальчика.
Иногда Тодду снилось, что он одет в эсэсовскую форму. Сапоги начищены
до зеркального блеска. Тускло мерцает мертвая голова на фуражке. И стоит
он не где-нибудь, а в самом центре родного города, у всех на виду. Кто-то
уже показывает на него пальцем. Кто-то начинает смеяться. У других его вид
вызывает шок, гнев, омерзение. Вдруг, скрипнув шинами, останавливается
допотопный автомобиль, и из него выглядывает двухсотлетний старик, почти
мумия, с пергаментным лицом - Дюссандер.
- Я узнал тебя! - пронзительно кричит он. Потом обводит взглядом
зевак и вновь обрушивается на Тодда: - Ты был начальником лагеря в Патэне!
Посмотрите на него! Упырь из Патэна! Это его назвал Гиммлер мастером
своего дела! Смерть убийце! Смерть!
- Ерунда, - пробормотал Тодд, отгоняя нахлынувшие видения, - ерунда
все это, он у меня вот где.
Он поймал на себе взгляды случайной парочки и с вызовом уставился на
молодых людей, провоцируя их на какой-нибудь выпад. Те отвернулись. Им
показалось, что губы мальчика были растянуты в ухмылке.
Тодд быстро сунул листок в карман и помчал на велосипеде в аптеку
неподалеку. В аптеке он купил жидкость для выведения чернил и синюю
авторучку. Вернувшись в парк (той парочки уже не было, но алкаши торчали
на прежнем месте), Тодд исправил отметки: английский - на 4, историю США -
на 5, природоведение - на 4, французский - на 3 и алгебру - на 4. Оценку
по обществоведению он тоже стер и проставил заново, чтобы уж, как
говорится, по всей форме.
ДА УЖ, НАСЧЕТ ФОРМЫ ОН СПЕЦИАЛИСТ.
- Ничего, - успокаивал он себя. - Главное, предки не узнают. Они еще
долго не узнают.
В третьем часу ночи, парализованный страхом, Курт Дюссандер проснулся
от собственного стона, ловя ртом воздух. Грудь точно придавило тяжелым
камнем - а что если это инфаркт? Нашаривая в темноте кнопку, он чуть не
сковырнул ночник.
Успокойся, сказал он себе, видишь, это твоя спальня, твой дом,
Санто-Донато, Калифорния, Америка. Видишь, те же коричневые шторы на окне,
те же книги из лавки на Сорен-стрит, на полу серый коврик, на стенах
голубые обои. Никакого инфаркта. Никаких джунглей. Никто тебя не
высматривает.
Но ужас словно прилип к телу омерзительной влажной простыней, и
сердце колотилось как бешеное. Опять этот сон. Он знал - рано или поздно
сон повторится. Проклятый мальчишка. Письмо, которым он прикрывается, это,
конечно, блеф, и весьма неудачный... позаимствовал из какого-нибудь
телевизионного детектива. Найдется ли на свете мальчишка, который не
распечатает конверт с доверенной ему тайной? Нет таких. ПОЧТИ нет. Эх,
знать бы наверняка...
Он осторожно сжал и разжал скрюченные артритом пальцы.
Вытащив из пачки сигарету, он чиркнул спичкой о ножку кровати.
Настенные часы показывали два часа сорок одну минуту. Про сон можно
забыть. Он глубоко затянулся и тут же закашлялся дымом. Да уж какой там
сон, сойти, что ли, вниз и пропустить один-два стаканчика. Или три.
Последние полтора месяца он явно перебирал. Разве так он держал выпивку в
тридцать девятом, в Берлине, когда оказывался в увольнении, а в воздухе
пахло лебедой, и со всех сторон звучал голос фюрера, и, казалось, отовсюду
на тебя был устремлен этот дьявольский, повелевающий взгляд...
МАЛЬЧИШКА... ПРОКЛЯТЫЙ МАЛЬЧИШКА!
- Это все... - начал он и вздрогнул от звуков собственного голоса в
пустой комнате. Вот так же вслух он разговаривал в последние недели в
Патэне, когда мир рушился на глазах и на Востоке с каждым днем, а потом и
с каждым часом все нарастал русский гром. В те дни разговаривать вслух
было делом естественным. В результате стресса люди и не такое вытворяют...
- Это все результат стресса, - произнес он вслух. Он произнес это
по-немецки. Он не говорил по-немецки много-много лет, и сейчас родной язык
согрел его и размягчил. Так успокаивает колыбельная в нежных сумерках.
- Да, стресса, - повторил он. - Из-за мальчишки. Но давай начистоту.
Не врать же самому себе в три часа ночи. Разве тебе так уж неприятно
вспоминать прошлое? Вначале ты боялся, что мальчишка просто не может или
не сможет сохранить это в тайне. Проговорится своему дружку, тот - своему,
и так далее. Но если он столько молчал, будет молчать и дальше. А то
заберут меня, и останется он без своей... живой истории. А кто я для него?
Живая история.
Он умолк, но мысли продолжали вертеться. Одиночество... кто бы знал,
как он погибал от одиночества. Даже подумывал о самоубийстве. Сколько
можно быть затворником? Единственные голоса - по радио. Единственные лица
- в забегаловке напротив. Он старый человек, и хотя он боялся умереть, еще
больше он боялся жить, жить в полном одиночестве. У него было плохо с
глазами - то чашку перевернет, то обо что-нибудь ударится. Он жил в
страхе, что, если случится что-то серьезное, он не доползет до телефона. А
если доползет и за ним приедут, какой-нибудь дотошный врач найдет изъяны в
фальшивой истории болезни мистера Денкера, и таким образом докопаются до
его настоящего прошлого.
С появлением мальчишки все эти страхи как бы отступили. При нем он
безбоязненно вспоминал былое, вспоминал до немыслимых подробностей. Имена,
эпизоды, даже какая была погода. Он вспомнил рядового Хенрайда, который
залег со своим ручным пулеметом в северо-восточном бастионе. У Хенрайда
был на лбу жировик, и многие звали его Циклопом. Он вспомнил Кесселя,
носившего при себе карточку своей девушки. Она сфотографировалась на
тахте, голая, с закинутыми за голову руками, и Кессель, небесплатно,
разрешал сослуживцам ее рассматривать. Он вспомнил имена врачей,
проводивших эксперименты... Имена, имена...
Обо всем этом он рассказывал, вероятно, так, как рассказывают старые
люди, с той только разницей, что стариков обычно слушают вполуха,
неохотно, а то и с откровенным раздражением, его же готовы были слушать
часами.
Так неужели это не стоит нескольких ночных кошмаров?
Он раздавил сигарету, с минуту полежал, глядя в потолок, а затем
свесил ноги с кровати. Хороша парочка, подумал он, ничего не скажешь... то
ли подкармливаем друг друга, то ли пьем друг у друга кровь. Если ему,
Дюссандеру, по ночам бывает несладко, каково, интересно, мальчику? Ему-то
как, спится? Вряд ли. За последнее время он явно похудел и осунулся.
Дюссандер подошел к стенному шкафу, сдвинул все вешалки вправо и
вытащил откуда-то из глубины свой "театральный костюм". Форма повисла, как
подбитая черная птица. Он коснулся ее свободной рукой. Коснулся...
погладил.
Прошло немало времени, прежде чем он снял ее с вешалки. Он одевался
медленно, не глядя на себя в зеркало, пока не застегнулся на все пуговицы
(опять эта дурацкая молния на брюках) и не защелкнул ременную пряжку.
Только после этого он оглядел всего себя в зеркале и одобрительно
кивнул.
Он снова лег и выкурил сигарету. Вдруг его потянуло в сон. Он
выключил ночник. Неужели все так просто? Он не мог поверить, однако не
прошло и пяти минут, как он спал, и в этот раз ему ничего не снилось.
Февраль 1975
После обеда Дик Боуден угощал коньяком - отвратительным, на взгляд
Дюссандера. Разумеется, он не только не подал виду, но и всячески его
расхваливал. Мальчику поставили шоколадный напиток. За обедом Тодд двух
слов не сказал. Может быть, волновался? Похоже, что так.
Дюссандер сразу очаровал Боуденов. Тодд, чтобы раз и навсегда
узаконить ежедневные "читки", внушил родителям, что у мистера Денкера
очень слабое зрение, значительно слабее, чем это было на самом деле (тоже
мне, добровольная собака-поводырь, усмехнулся про себя старик), Дюссандер
старался все время об этом помнить и, кажется, ни разу не сплоховал.
Он надел свой лучший костюм. Было сыро, но артрит вел себя на
редкость миролюбиво - так, легкая боль. По непонятной причине мальчик
просил его не брать зонтик, но он настоял на своем. В общем, вечер удался.
Даже плохой коньяк не мог его испортить. Что там ни говори, а Дюссандер
лет десять не выбирался в гости.
За обедом он говорил о немецких писателях, о послевоенном
восстановлении Германии, о своей работе на заводе "Эссен Мотор". Дик
Боуден задал ему несколько толковых вопросов и как будто остался доволен
услышанным. Моника Боуден выразила удивление тем, что он так поздно
решился переехать в Америку, и Дюссандер, близоруко щурясь, поведал о
смерти своей жены. Моника была само сочувствие.
И вот, они попивали отвратительный коньяк, когда Дик Боуден вдруг
сказал:
- Может быть, я вторгаюсь в личное, тогда, мистер Денкер, пожалуйста,
не отвечайте... но что, хотелось бы знать, вы делали во время войны?
Мальчик напрягся - впрочем, едва заметно.
Дюссандер улыбнулся и начал нашаривать на столе сигареты. Он их
отлично видел, но важно было сыграть без единой ошибки. Моника подала ему
пачку.
- Спасибо, дорогая. Вы замечательная хозяйка. Моя покойная жена и та
могла бы вам позавидовать.
Польщенная Моника рассыпалась в благодарностях. Тодд глядел на нее
волчонком.
- Нет, не вторгаетесь, - обратился Дюссандер к Боудену-старшему,
закуривая. - С сорок третьего я, по возрасту, находился в резерве. В конце
войны стали появляться надписи на стенах... кто-то высказывался по поводу
Третьего рейха и его сумасшедших создателей. В частности, одного -
главного - сумасшедшего. - Спичка догорела. Лицо Дюссандера было почти
торжественным. - Многие испытали облегчение, видя, как все оборачивается
против Гитлера. Огромное облегчение. - Тут он обезоруживающе улыбнулся.
Следующую фразу он адресовал непосредственно Дику Боудену - как мужчина
мужчине. - Хотя никто, сами понимаете, не афишировал своих чувств.
- Ну еще бы, - со знанием дела сказал Боуден-старший.
- Да, не афишировал, - печально повторил Дюссандер. - Помню, как-то
мы своей компанией, четверо или пятеро близких друзей, сидели в кабачке
после работы. Тогда уже случались перебои со шнапсом и даже пивом, но в
тот вечер было и то и другое. Наша дружба прошла испытание временем. И все
же когда Ганс Хасслер заметил вскользь, что фюрера, вероятно, ввели в
заблуждение, посоветовав ему открыть русский фронт, я сказал: "Побойся
Бога, что ты говоришь!" Бедный Ганс побледнел и быстро сменил тему. Через
три дня он исчез. Больше я его не видел, и остальные, по-моему, тоже.
- Какой ужас! - прошептала Моника. - Еще коньячку, мистер Денкер?
- Нет, нет, спасибо, - улыбнулся тот. - Хорошего понемножку, как
говаривала моя теща.
Тодд нахмурился.
- Вы думаете, его отправили в лагерь? - подал голос Боуденстарший. -
Вашего... Хесслера?
- Хасслера, - деликатно поправил Дюссандер. И помрачнел. - Многих
постигла эта участь. Лагеря... позорная страница Германии, за которую наш
народ будет казниться тысячу лет. Вот оно, духовное наследие, оставленное
Гитлером.
- Ну, это уже вы чересчур, - заметил Дик Боуден, закуривая трубку и
выпуская ароматное облачко. - Насколько мне известно, большинство немцев
даже не подозревало о том, что происходит. В Аушвице, считали местные
жители, работает колбасный завод.
- Фу, какая мерзость. - Взгляд Моники, обращенный к мужу, призывал
его закрыть тему. - Вы любите запах табака? - улыбнулась она гостю. - Я
обожаю этот запах!
- Я тоже... - поспешил согласиться тот, подавляя непреодолимое
желание чихнуть.
Тут Боуден-старший перегнулся через стол и хлопнул сына по плечу.
Тодд подскочил.
- Ты у нас сегодня тихий какой-то. Не заболел, а?
Тодд странно улыбнулся, одновременно и отцу и гостю.
- Да нет, пап. Просто я слышал про все это.
- Слышал?! - изумилась Моника. - Тодд, что ты...
- Мальчик сказал правду, - вступился за него Дюссандер. - В этом
возрасте они могут себе позволить говорить правду. Нам, взрослым, это уже
бывает не под силу, не правда ли, мистер Боуден?
Дик засмеялся, кивая в знак согласия.
- А что если я предложу Тодду прогуляться со мной до дома? - спросил
Дюссандер. - Хотя ему, конечно, пора садиться за уроки.
- Тодд очень способный ученик, - словно по инерции похвалилась
Моника, озадаченно глядя на сына. - Одни пятерки и четверки. В последней
четверти он, правда, схватил тройку по французскому, но к марту, сказал,
все будет тип-топ. Да, Тодд с мыса Код?
Ответом ей была все та же странная улыбка и легкий кивок.
- Зачем идти пешком, - возразил Дик Боуден. - Буду рад вас
подбросить.
- Спасибо, но я предпочитаю пешие прогулки. Так как же?.. Нет, если
не хочется...
- Ну что вы, - Тодд поднялся, - я с удовольствием.
Отец и мать дружно наградили его поощрительной улыбкой.
Почти всю дорогу старик и мальчик хранили молчание. Накрапывал
дождик, и Дюссандер держал зонт над ними обоими. Поразительное дело,
артрит по-прежнему не подавал голоса.
- Ты вроде моего артрита, - нарушил молчание Дюссандер.
- Чего? - задрал голову Тодд.
- Оба помалкиваете. Что это сегодня с тобой, мой мальчик? Переел?
- Ничего, - буркнул Тодд.
Они свернули на улочку, где жил старик.
- А что если я угадаю? - Дюссандер произнес это не без скрытого
злорадства. - Когда ты зашел за мной, ты со страхом думал о том, как бы я
не допустил за обедом какой-нибудь оплошности... не "раскололся" - так,
кажется, вы выражаетесь? Но отступать было поздно, все предлоги, почему я
не могу к вам прийти, ты давно использовал. Теперь ты злишься, потому что
вечер прошел гладко. Я угадал?
- Не все ли равно, - огрызнулся Тодд.
- А почему, собственно, он не должен был пройти гладко? - не отступал
Дюссандер. - Тебя на свете не было, когда я играл и не в такие игры.
Вообще, ты тоже молодец, умеешь хранить тайну. Что да, то да. Но и ты
должен признать: сегодня я был хорош! Я просто очаровал твоих родителей.
Очаровал!
И вдруг Тодда словно прорвало:
- Никто вас не просил!
Дюссандер остановился.
- Не просил? Вот как? А я думал, ты в этом заинтересован, мой
мальчик. Вряд ли они теперь будут возражать против того, чтобы ты приходил
ко мне "почитать".
- Разбежались! - в запальчивости выкрикнул Тодд. - Может, мне от вас
ничего больше не нужно! Никто меня, между прочим, не заставляет торчать в
вашей конуре и смотреть, как вы поддаете не хуже, чем алкаши на вокзале.
Никто, понятно! - В его голосе, пронзительном, дрожащем, звучали
истерические нотки. - Хочу - прихожу, не захочу - не приду.
- Не кричи. Мы не одни.
- А мне плевать! - с вызовом бросил Тодд и зашагал дальше,
демонстративно избегая зонта.
- Ты прав, никто тебя не заставляет. - Дюссандер помедлил, а затем
рискнул пустить пробный шар: - Не хочешь - не приходи. Я ведь могу пить и
в одиночестве, мой мальчик. Могу, представь себе.
Тодд злобно посмотрел на него.
- Знаю, к чему вы клоните.
Дюссандер изобразил на лице улыбку.
- Все, разумеется, будет зависеть от тебя.
Они остановились перед цементной дорожкой, что вела к дому старика.
Дюссандер нашаривал в кармане ключ. Артрит напомнил о себе мгновенной
вспышкой в суставах и тут же затаился в ожидании. Дюссандер начинал
догадываться, чего он ждет: он ждет, когда я останусь один, вот тут-то он
и развернется.
- Между прочим... - начал Тодд, словно задыхаясь, - если б мои про
вас узнали... если бы я им только рассказал, они бы плюнули вам в лицо...
они бы вам так накостыляли...
Дюссандер в упор разглядывал мальчишку. Тодд - бледный, осунувшийся,
с воспаленными от бессонницы глазами - выдержал его взгляд.
- Ну что ж, я бы скорее всего вызвал у них отвращение, - промолвил
Дюссандер, хотя у него было такое чувство, что Боуденстарший сумел бы,
вероятно, на какое-то время подавить в себе отвращение, хотя бы затем,
чтобы задать ему несколько вопросов... вроде тех, которые ему задал
Боуден-младший. - Да, отвращение. Но любопытно, какие чувства вызовет у
них сообщение, что их сын, все эти восемь месяцев зная, кто я есть, не
сказал никому ни слова?
Тодд молчал.
- Короче, захочешь - приходи, - равнодушно сказал Дюссандер, - а нет
- сиди себе дома. Спокойной ночи, мой мальчик.
Он повернулся и пошел к дому. Тодд, потерявший дар речи стоял под
моросящим дождем и тупо смотрел ему вслед.
Март 1975
В тот день мальчик пришел раньше обычного, гораздо раньше чем
заканчивались занятия в школе. Дюссандер в кухне пи свое виски из щербатой
пивной кружки, на ободке которой было написано: "Кофейку не желаете?" Он
перенес кресло-качалку на кухню, и теперь он пил и качался, качался и пил,
отбивая такт шлепанцами по линолеуму. Он уже, что называется, "плавал".
Ночные кошмары давно его не мучили. Но сегодня приснилось что-то
чудовищное. Такого еще не было. Он успел вскарабкаться до середины холма,
когда они настигли его и поволокли вниз. Чего только с ним не проделывали!
Он проснулся - точно по нему прошлась молотилка. Но на этот раз
самообладание быстро к нему вернулось: он знал противоядие от ночных
кошмаров.
Тодд ворвался в кухню - бледный, возбужденный, с перекошенным лицом.
Дюссандер про себя отметил, как заметно мальчик похудел. Но, главное,
глаза у него словно побелели от ненависти, и это не понравилось
Дюссандеру.
- Сами заварили, теперь расхлебывайте! - с порога выкрикнул Тодд.
- Что я заварил? - осторожно спросил старик, внезапно догадываясь, в
чем дело. Однако он не подал виду, даже когда Тодд с размаху обрушил на
стол учебники. Какая-то книжка, скользнув по клеенке, шлепнулась на пол.
- Да, вы! - пронзительно крикнул Тодд. - А то кто же? Вы заварили эту
кашу! Вы! - Щеки у него пошли пятнами. - И расхлебывать это придется вам,
или я вам устрою! Вы у меня тогда попляшете!
- Я готов тебе помочь, - спокойно промолвил Дюссандер. Он вдруг
заметил, что скрестил руки на груди, в точности как когда-то, его лицо
выражало озабоченность и дружеское участие. Ничего больше. - А что,
собственно, случилось?
- Вот что! - Тодд швырнул в него распечатанный конверт - не такой уж
легковесный прямоугольник плотной бумаги кольнул его в грудь и упал на
колени. Первым побуждением Дюссандера было встать и залепить мальчишке
пощечину, он даже сам поразился силе вспыхнувшего в нем гнева. В лице он,
однако, не изменился... То был, наверно, школьный аттестат, не делавший,
надо думать, школе большой чести. Нет, это был не аттестат, а не вполне
обычный табель с оценками, озаглавленный "Прогресс в учебной четверти".
Дюссандер хмыкнул. Из развернутого листка выпала бумажка с печатным
текстом. Дюссандер временно отложил ее и пробежал глазами оценки.
- По-моему, ты увяз по самую макушку, - произнес он не без скрытого
злорадства. Лишь две оценки в табеле - по английскому языку и по истории
США - были удовлетворительные. Все остальные - двойки.
- Это не я, - сквозь зубы процедил Тодд. - Это вы! Вы и ваши
россказни! Они мне уже снятся. И учебник открываю, а в голове - они,
только оглянулся - пора спать. Так кто виноват? Я, что ли? Я, да? Вы,
может, оглохли?
- Я тебя хорошо слышу, - ответил Дюссандер и начал читать бумажку,
выпавшую из табеля.
"Уважаемые мистер и миссис Боуден!
Настоящим уведомляю вас, что вы приглашаетесь для обсуждения
успеваемости вашего сына во второй и третьей четверти. Поскольку еще
недавно Тодд учился хорошо, его нынешние отметки наводят на мысль, что
существует причина, отрицательно влияющая на его успеваемость. Откровенный
разговор мог бы устранить эту причину.
Следует сказать, что, хотя Тодд закончил полугодие удовлетворительно,
его отметки за год по ряду предметов могут оказаться ниже существующих
требований. В этом случае придется подумать о летней школе, чтобы не
потерять год и тем самым не осложнить еще больше создавшуюся ситуацию.
Следует также заметить, что Тодд находится в числе учеников,
рекомендованных для получения среднего образования, однако его нынешняя
успеваемость никак не отвечает требованиям колледжа. Она также не отвечает
показателям, определяемым ежегодным тестированием.
Готов предварительно согласовать удобный день и час для нашей
встречи. Ситуация такова, что чем раньше это произойдет, тем лучше. С
уважением
Эдвард Фрэнч".
До чего профессионально эти американцы умеют пудрить мозги, подумал
Дюссандер. Такое трогательное послание вместо одной фразы: ваш сын может
вылететь из школы) Он вложил бумажку вместе с табелем в конверт и снова
скрестил руки на груди. Никогда еще предчувствие катастрофы не говорило в
нем так остро, и, несмотря на это, он отказывался признать, что это конец.
Год назад, когда Тодд ворвался в его жизнь, он мог бы, наверное, признать
это, год назад он был готов к катастрофе. Сейчас он не был к ней готов, и
тем не менее проклятый мальчишка, судя по всему, устроит ему катастрофу.
- Кто этот Эдвард Фрэнч? Ваш директор?
- Кто, Калоша Эд? Какой он директор - классный наставник.
Своим прозвищем Эдвард Фрэнч был обязан привычке надевать в слякоть
калоши. Еще он взял себе за правило появляться в школе исключительно в
кедах, а их в его распоряжении было пять пар, от небесно-голубых до
ядовито-желтых. Подобный демократизм, по его разумению, должен был
расположить в его пользу добрую сотню учеников двенадцати-четырнадцати
лет, которых он в поте лица своего наставлял на путь истинный.
- Школьный наставник? Это чем же он занимается?
- А то вы не поняли. - Тодд готов был сорваться в любую секунду. -
Писульку-то его прочли! - Кружа по кухне, он метал в Дюссандера
уничтожающие взгляды. - Так вот, я не допущу этой лажи. Не допущу,
слышите! Ни в какую летнюю школу я не пойду. Летом родители улетают на
Гавайи, и они берут меня с собой. - Он вдруг показал пальцем на конверт,
лежавший на столе. - Знаете, что будет, если отец увидит его?
Дюссандер покачал головой.
- Он из меня все вытрясет. Все! Он поймет, что это все - вы! Больше
не на кого подумать. Он меня так обработает, что я все выложу за милую
душу. И тогда... тогда... я в дерьме. - Он уставился на Дюссандера
ненавидящим взором. - Они начнут следить за мной. Или, еще хуже, потащат к
врачу. А что, запросто! Но я не собираюсь сидеть в дерьме! И фиг я им
пойду в эту долбаную летнюю школу!
- Если не в колонию, - сказал Дюссандер. Он сказал это вполголоса.
Тодд остановился как вкопанный. Лицо окаменело. И без того бледный,
он стал просто белый. Казалось, он потерял дар речи.
- Что?.. Что вы сказали?
- Мой мальчик, - Дюссандер, похоже, сумел вооружиться терпением, -
вот уже пять минут ты здесь рвешь и мечешь, а из-за чего? Из-за того, что
ТЫ попал в БЕДУ. Тебя могут вывести на чистую воду. ТЕБЕ грозят
неприятности. - Видя, с каким вниманием - наконец-то - его слушают,
Дюссандер, собираясь с мыслями, сделал несколько глотков. - Это крайне
опасный подход, мой мальчик. И для тебя, и для меня. Ты бы подумал, чем
это грозит МНЕ. Сколько переживаний из-за какого-то табеля. Целая
трагедия. Вот что такое твой табель. - Одним движением желтоватого пальца
он сбросил конверт на пол. - А для меня это вопрос жизни.
Тодд молчал. Уставился на Дюссандера своими побелевшими полубезумными
зрачками и молчал.
- Израильтян не смутит тот факт, что мне семьдесят шесть лет. У них,
как ты знаешь, смертная казнь пока не вышла из моды, особенно охотно о ней
вспоминают, когда речь заходит о бывшем нацисте в концлагере.
- Вы американский подданный, - возразил Тодд. - Америка вас не
выдаст. Я сам читал, что если...
- Читал! Ты бы лучше внимательно слушал. Я не являюсь американским
подданным. Мои документы оформляла "Коза Ностра". Я буду депортирован, и
где бы ни приземлился самолет, у трапа меня будут поджидать агенты
"Моссада".
- Вот и пусть они вас повесят, - пробормотал Тодд, сжимая кулаки. -
Кретин, зачем я только с вами связался!
- Справедливо, - усмехнулся Дюссандер. - Но ты связался, и от этого
никуда не уйти. Надо исходить из настоящего, мой мальчик, а не из всяких
там "если бы да кабы". Пойми, мы повязаны одной веревочкой. Если ты
вздумаешь, как говорится, заложить меня, можешь не сомневаться, я заложу
тебя. Патан - это семьсот тысяч погибших. В глазах мирового сообщества я
преступник, чудовище... мясник, по выражению ваших борзописцев. А ты,
дружок, мой пособник. Ты знал, кто я и по каким документам здесь живу, и
не донес на меня властям. Так что, если меня схватят, весь мир узнает о
тебе. Когда репортеры начнут тыкать мне в лицо микрофоны, я буду снова и
снова повторять твое имя: "Тодд Боуден... да, вы правильно записали...
Давно ли? Почти год. Он выпытывал у меня все подробности... лишь бы была
чернуха... Да, это его выражение: "Была бы чернуха"..."
Тодд, казалось, перестал дышать. Кожа сделалась прозрачной. Дюссандер
улыбнулся. Отхлебнул виски.
- Скорее всего тебя ждет тюрьма. Возможно, это будет называться иначе
- исправительное учреждение или центр по коррекции самосознания... в
общем, что-нибудь обтекаемое, вроде твоего "Прогресса в учебной
четверти"... - при этих словах рот у него скривился в усмешке, - но как бы
это место ни называлось, окна там будут в клеточку.
Тодд облизнул губы.
- Я скажу, что вы все врете. Что я только что узнал. Они поверят мне,
а не вам. Можете не сомневаться.
Его возражения встречала все та же ироническая усмешка.
- Кто-то, кажется, сказал, что отец из него все вытрясет.
Тодд заговорил, медленно подбирая слова, как бывает, когда мысли
формулируются на ходу.
- Может, не вытрясет. Может, я сразу и не расколюсь. Это же не окно
разбить.
Дюссандер внутренне содрогнулся. То-то и оно: с учетом того, что
поставлено на карту, мальчишка-то, пожалуй, сумеет переубедить отца. Да и
какой отец перед лицом такого кошмара не даст себя переубедить?
- Ну, допустим. А книги, которые ты читал несчастному слепому мистеру
Денкеру? Глаза у меня, конечно, уже не те, но в очках я пока разбираю
печатный текст. И легко докажу это.
- Я скажу, что вы меня обманули!
- Да? Зачем, если не секрет?
- Чтобы... чтобы подружиться. У вас никого нет...
Да, подумал Дюссандер, это весьма похоже на правду. Скажи он об этом
в самом начале, глядишь, тем бы дело и кончилось. Но сейчас он рассыпается
на глазах. Сейчас он расползается по швам, как ношенное-переношенное
пальто. Если кто-то выстрелит на улице из игрушечного пистолета, этот
смельчак заверещит, как девчонка.
- Ты забыл про табель, - сказал Дюссандер. - Кто поверит, что
"Робинзон Крузо" так сильно повлиял на твою успеваемость?
- Заткнитесь, слышите! Заткнитесь!
- Нет, мой мальчик, - сказал Дюссандер, - не заткнусь. - Он чиркнул
спичкой о дверцу газовой духовки. - Не заткнусь, пока ты не поймешь
простой вещи. Мы с тобой в одной связке - что вверх идти, что вниз. -
Сквозь рассеивающийся сигаретный дым перед Тоддом раскачивалось нечто
высохшее, морщинистое, жуткое, похожее на капюшон змеи. - Я потяну тебя за
собой. Я тебе это обещаю. Если хоть что-то выплывет наружу - выплывет все.
Все. Надеюсь, ты меня понял, мой мальчик?
Тодд молчал, поглядывая на него исподлобья.
- А теперь, - начал Дюссандер с видом человека, покончившего с
неприятными формальностями, - теперь вопрос: как нам поступить в этой
ситуации? Есть предложения?
- С табелем проблем не будет. - Тодд вынул из кармана куртки новый
флакон с жидкостью для выведения чернил. - А как быть с чертовой
писулькой, не знаю.
Дюссандер с одобрением посмотрел на флакон. Самому ему в свое время
пришлось подделать не один счет, когда в разнарядках по ликвидации
неполноценных рас замелькали цифры из области фантастики... чтобы не
сказать, суперфантастики. Ну а если ближе к нынешней ситуации, то была
история с описями почтовых вложений... длинные перечни военных трофеев.
Раз в неделю он проверял ценные посылки для отправки в Берлин - их тогда
увозили в специальных вагонах, напоминавших огромные сейфы на колесах.
Сбоку на посылке приклеивался конверт, в конверт вкладывалась опись.
Столько-то колец, ожерелий, колье, столько-то граммов золота. Дюссандер
тоже собирал посылочку - ничего по-настоящему драгоценного, но и не совсем
уж пустячки. Яшма. Турмалины. Опалы. Почти безукоризненный жемчуг. Алмазы.
Ну а если в чьей-то описи его внимание привлекала особенно любопытная
вещица, он подменял ее в посылке на свою и, сведя соответствующую надпись,
вписывал новую. В этом искусстве он достиг известного мастерства... после
войны, кстати, оно ему не раз пригодилось.
- Толково, - похвалил он Тодда. - Ну а записка эта...
Дюссандер привел в движение кресло-качалку, не забывая прикладываться
к виски. Тодд, не говоря ни слова, поднял с пола конверт, сел к столу и,
разложив табель, принялся за работу. Внешнее спокойствие Дюссандера
передалось ему, и от трудился молча, сосредоточенно - образцовый
американский подросток, всерьез делающий свое дело, будь то сеянье
пшеницы, введение мяча в игру во время бейсбольного матча или подделка
отметок в табеле.
Дюссандеру сзади хорошо видна была его шея, тронутая легким загаром.
Старик переводил взгляд с этой узкой полоски на верхний ящичек кухонного
стола, где лежали большие ножи. Один резкий удар - уж он-то бы не
промахнулся, - и перебит позвоночник. Попробуй после этого поговори.
Дюссандер горько улыбнулся. Исчезновение мальчишки повлечет за собой
вопросы. Слишком много вопросов. И на некоторые придется отвечать ему,
Дюссандеру. Даже если компрометирующее письмо - миф, он не может позволить
себе роскошь свидания с государством.
Жаль, конечно.
- Скажи, этот Фрэнч, - Дюссандер постучал ногтем по конверту, - он
сталкивался где-нибудь с твоими родителями?
- Кто? Калоша Эд? - презрительно переспросил Тодд. - Да кто его
позовет туда, где бывают мои родители!
- А в школе? Он их раньше не вызывал?
- Вот еще. Раньше я был среди первых. Это сейчас...
- Тогда что он о них может знать? - Дюссандер в задумчивости
рассматривал почти пустую кружку. - О тебе-то он знает предостаточно. Весь
твой послужной список к его услугам. Начиная от детских баталий. А вот
какой, интересно, он располагает информацией о твоих предках?
Тодд отложил ручку.
- Ну, он знает их имена - раз. Сколько им лет. Знает, что мы
методисты. Вообще, про это в анкете писать необязательно, но мои всегда
пишут. Мы и в церковь-то почти не ходим, но он так и так в курсе. И где
отец работает - тоже... в анкете есть графа. Каждый год анкету надо заново
заполнять. А больше там ничего и нет.
- Если бы твои родители плохо ладили, как думаешь, он бы знал об
этом?
- То есть как это плохо ладили?
Дюссандер выплеснул в кружку остаток виски.
- Ругань. Ссоры. Отец спит на диване. Мать попивает. - Он оживился. -
Назревает развод.
Тодд вскинулся:
- У нас ничего такого нет! Даже близко!
- Разумеется. Ну а если бы было? Если бы у вас в доме стояла пыль
столбом?
Тодд, насупясь, ждал продолжения.
- Ты бы наверняка переживал за родителей, - развивал свою мысль
Дюссандер. - Еще как переживал. Потерял бы аппетит, сон. Об учебе и
говорить не приходится. Так ведь? Нелады в семье отражаются, увы, на
детях.
В глазах Тодда забрезжило понимание... и что-то вроде молчаливой
благодарности. Дюссандер это оценил.
- Что может быть печальнее, чем когда рушится семья, - патетически
произнес он, снова наполняя кружку. Он был уже хорош. - Сколько таких
драм, сам знаешь, нам показали по телевизору. Язвят, огрызаются, лгут. А
сами страдают. Да, мой мальчик. Ты даже не представляешь, в каком аду
живут твои папа и мама. Им даже некогда поинтересоваться, что там за
неприятности у их единственного сына. Да и что они значат в сравнении с их
неприятностями? Вот улягутся страсти, заживут рубцы - тогда и займутся
сыном. Ну а пока с этим Фрэнчем пускай объяснится дедушка.
В продолжении монолога огонек в глазах Тодда разгорался все ярче.
- А что, - бормотал он, - может сработать, да, может, может срабо...
- и вдруг оборвал себя на полуслове, и глаза вновь потухли. - Не
сработает. Мы же ни капельки не похожи. Калошу не проведешь.
- Himmel! Gott im Himmell[5] - Дюссандер рывком вылез из кресла и
прошествовал (не совсем твердо) к кладовке, откуда достал непочатую
бутылку старого виски. Открутив колпачок, он широким движением плеснул в
кружку. - Я думал, ты смышленый мальчик, а ты, оказывается, настоящий
Dummkopf[6]. Давно ли внуки стали похожи на своих дедов? У меня волосы
какие? Седые. А у тебя какие?..
Он подошел к мальчику и с неожиданной резвостью схватит его за вихры.
- Ладно вам! - огрызнулся Тодд, больше для виду.
- А вот глаза у нас обоих - голубые, - продолжал Дюссандер, опускаясь
в кресло-качалку. - Ты мне расскажешь свою семейную хронику. Тетушки,
дядюшки. С кем работает твой отец. Чем увлекается мать. Я запомню. Всю
информацию. Через два дня я благополучно все забуду... память стала совсем
дырявая... но на два дня меня хватит. - Он мрачно усмехнулся. - Людей
Визенталя столько лет водил за нос, самому Гиммлеру очки втирал... уж
как-нибудь одного наставника в начальных классах сумею обмануть. А не
сумею - значит, зажился я на этом свете.
- Очень может быть, - раздумчиво сказал Тодд, и по его глазам старик
понял, что он уже с ним внутренне согласен. Глаза Дюссандера радостно
заблестели.
- Еще как будет!
И, видимо, представив себе, как это будет, он начал хохотать,
раскачиваясь в кресле. Тодд несколько оторопел и даже испугался в первую
секунду, а затем тоже прыснул. Так они на пару и хохотали - Дюссандер в
своем кресле-качалке возле открытого окна, через которое в кухню врывался
теплый калифорнийский ветер, и Тодд, поднявший стул на дыбы, так что
спинка уперлась в эмалированную дверцу духовки, всю в угольно-черных
штрихах, ни дать ни взять абстракция вдохновенного курильщика.
Когда дедушка Тодда Боудена переступил порог кабинета и закрыл за
собой дверь из зернистого стекла. Калоша Эд предупредительно поднялся,
однако не вышел из-за стола. Он помнил про свои кеды. Старички, они
частенько не понимают, что это, может быть, психологический прием,
рассчитанный на трудных подростков... старички встречают тебя по одежке, а
до остального им и дела нет.
Орел, орел, подумал Фрэнч, разглядывая гостя. Седые волосы зачесаны
назад. Костюм-тройка как из магазина. Сизоватого цвета галстук завязан
безукоризненно. Черный зонт в левой руке (с воскресенья зарядил мелкий
дождик) смотрится эдаким офицерским стеком. Пару лет назад Калоша Эд с
женой, большие поклонники Дороти Сэйерс, решили перечитать все, что вышло
из-под ее пера. И вот сейчас он подумал: перед ним стоит живой лорд Питер
Уимсей, словно сошедший со страниц высокочтимой писательницы. Да,
семидесятипятилетний лорд Уимсей. Не забыть рассказать жене.
- Мистер Боуден, - почтительно сказал он и протянул руку.
- Очень рад, - сказал Боуден, в свою очередь протягивая руку.
Эдвард Фрэнч не стал сжимать ее изо всех сил, как он поступал, имея
дело с отцами своих учеников. По тому, с какой опаской старик протянул
руку, было очевидно, что у него артрит.
- Очень рад, мистер Фрэнч, - повторил Боуден и сел напротив, не забыв
поддернуть на коленях идеально выглаженные брюки. Поставив зонт между
колен, он оперся на него подбородком и сразу стал похож на очень старую и
исключительно деликатную хищную птицу, пролетом приземлившуюся в кабинете
школьного наставника. У него легкий акцент, подумал Фрэнч, но без
характерной для английской аристократии и, в частности, для лорда Уимсея
энергичной артикуляции, скорее континентальный, более плавный. Как,
однако, Тодд похож на деда. Тот же нос. И глаза.
- Приятно, что вы смогли прийти, - сказал Фрэнч, садясь - хотя в
подобных случаях я рассчитываю, что мать или отец.
Заготовленный дебютный ход. За десять лет работы классным наставником
Эдвард Фрэнч хорошо усвоил: если в школу приходит дедушка или кто-то из
дальних родственников, значит, не все благополучно дома, и здесь почти
наверняка кроется корень зла. В каком-то смысле Калоша Эд бьи даже рад
подобному обороту. Неприятности в семье - само собой, не подарок, но,
скажем, НАРКОТИКИ для мальчика с такими отличными мозгами, как у Тодда, -
это было бы в сто раз хуже.
- Да, конечно... - Боудену удалось изобразить на лице одновременно
скорбь и возмущение. - Мой сын и его жена... словом, я согласился пойти на
этот разговор. Грустный разговор, мистер Фрэнч. Поверьте мне, Тодд -
хороший мальчик. А оценки... это временное явление.
- Хотелось бы надеяться. Вы курите, мистер Боуден? В стенах школы это
не одобряется, но мы сделаем так, что никто не узнает.
- Благодарю.
Мистер Боуден достал из внутреннего кармана мятую пачку "Кэмела",
сунул в рот одну из двух оставшихся сигарет, оторвал от картонки спичку,
чиркнул ею о каблук, закурил. После первой затяжки он глухо,
по-стариковски, прокашлялся, загасил в воздухе спичку и положил обгоревший
черенок в пепельницу, любезно ему подставленную. Эдвард Фрэнч наблюдал за
этим ритуалом, столь же безукоризненным, как блестящие туфли гостя, точно
завороженный.
- Не знаю даже, с чего начать, - сказал Боуден, пряча явную
озабоченность за легким облачком дыма.
- Вы, главное, не волнуйтесь, - мягко сказал Фрэнч. - Уже то, что
пришли вы, а не родители Тодда, наводит меня, знаете, на кое-какие мысли.
- Да, наверное. Тогда к делу.
Он скрестил на груди руки. Сигарета торчала между средним и
указательным пальцами. Прямая спина, чуть приподнятый подбородок. В том,
как он собрался одним волевым усилием, подумал Фрэнч, есть что-то от
прусской решительности. Это напомнило ему трофейные фильмы, которые он
видел в детстве.
- Между моим сыном и его женой возникли трения. - Боуден отчеканил
каждое слово. - Я бы сказал, серьезные трения. - Глаза старика, ничуть не
выцветшие, проследили за тем, как Калоша Эда раскрыл лежавшую перед ним
папку. Внутри - листки. Не так уж много листков.
- Вы считаете, эти трения могут влиять на успеваемость Тодда?
Боуден приблизил лицо к Фрэнчу. Он смотрел ему прямо в глаза. После
довольно значительной паузы он произнес:
- Его мать пьет.
И снова выпрямился.
- Да что вы?
- Представьте себе. - Боуден удрученно покивал головой. - Мальчик мне
сам говорил, как он два раза застал ее на кухне, лежащей лицом на столе.
Зная, как отец к этому отнесется, он сам разогрел в духовке обед и
заставил ее выпить не одну чашку крепкого кофе, чтобы до возвращения
Ричарда она хоть немного пришла в себя.
- Грустная история, - заметил Фрэнч, хотя ему доводилось выслушивать
истории и погрустнее: про матерей, пристрастившихся к героину... про
отцов, избивающих своих детей смертным боем. - А что, миссис Боуден не
подумывала обратиться к врачу?
- Мальчик ее уговаривал, но... Мне кажется, она стыдится. Ей бы дать
немного времени на разбег... - Он обозначил в воздухе необходимый
временной отрезок, прочертив его курящейся сигаретой. - Вы, надеюсь, меня
понимаете.
- Да-да, - кивнул Эдвард Фрэнч, втайне восхитившись замысловатым
росчерком дыма. - А ваш сын... отец Тодда...
- Тоже хорош, - резко сказал Боуден. - Домой приходит поздно, обедают
без него, даже вечером вдруг может куда-то сорваться... На все это
посмотреть, так он женат не на Монике, а на своей работе. Я же вырос в
твердом убеждении, что на первом месте для мужчины должна быть семья. А
вы, мистер Фрэнч, что думаете?
- Совершенно с вами согласен, - с горячностью поддержал его Калоша
Эд. Своего отца, ночного сторожа в лосанджелесском универмаге, он видел в
детстве лишь по праздникам и воскресеньям.
- Вот вам другая сторона проблемы, - сказал Боуден.
Фрэнч глубокомысленно покивал.
- Ну а второй ваш сын? Э-э... - Он заглянул в папку. - Хэролд. Дядя
Тодда.
- Хэрри и Дебору совсем недавно перебрались в Миннесоту, - сказал
Боуден и не соврал. - Он получил место в медицинской школе при
университете. Не так-то просто вдруг все бросить. Да и, признаться, было
бы несправедливо просить вернуться. - На лице старика появилось выражение
праведной убежденности. - У Хэрри замечательная семья.
- Понимаю. - Эдвард Фрэнч еще раз заглянул в свою папку, потом закрыл
ее. - Мистер Боуден, спасибо вам за откровенность. Я тоже буду с вами
откровенен.
- Благодарю, - сказал Боуден, весь сразу подбираясь.
- К сожалению, от нас не все зависит. В школе всего шесть
наставников, и на каждого приходится по сто и более учеников. У моего
нового коллеги Хэпберна - сто пятнадцать. А ведь они сейчас в том
возрасте, когда так важно протянуть вовремя руку помощи.
- Золотые слова. - Боуден буквально расплющил в пепельнице сигарету.
- Проблем у нас хватает. Самые распространенные - наркотики и нелады
в семье. По крайней мере, Тодд не балуется "травкой" или мескалином.
- Избави бог.
- Бывают случаи, - продолжал Эдвард Фрэнч,...
