Стивен Кинг. Несущая огонь
страница №6
...те.Лицо Кэпа не было таким просветленным и самодовольным, как утром,
когда он ехал в офис на велосипеде. Сообщению О'Джея трудно было поверить:
они знали, что девочка чем-то обладает, некоторой способностью, но этот
рассказ о неожиданной бойне и разгроме был как молния среди ясного неба,
по крайней мере для Кэпа. Четверо или шестеро его людей мертвы, другие в
страхе убежали в лес, полдюжины машин пылает, дом сгорает дотла; ранен
посторонний человек, который того гляди начнет рассказывать всем и
каждому, что банда неофашистов без ордера на арест явилась к порогу его
дома и пыталась захватить мужчину с девочкой, которых он пригласил на
ленч.
После доклада О'Джея (хотя тот продолжал говорить, почти в истерике
повторяя одно и то же) Кэп положил трубку, плотнее устроился в своем
вращающемся кресле и попытался поразмыслить. Подумал, что ни одна тайная
операция со времен Залива Свиней на Кубе не кончалась таким сокрушительным
провалом - и это на американской земле.
В кабинете царил полумрак, солнце ушло на другую сторону здания, и
появились густые тени, но света он не включал. Рэйчел Вызвала его по
переговорному устройству, он резко сказал ей, что не Желает разговаривать
ни с кем. Без всяких исключений. Он почувствовал себя старым.
В памяти возникли слова Уэнлесса: "Я говорю о разрушительном
потенциале". Теперь это был не просто вопрос о потенциале. Но мы ее
поймаем, думал он, тупо глядя в другой конец комнаты. Да, мы обязательно
ее поймаем. Он вызвав Рэйчел.
- Свяжите меня с Орвилом Джеймисоном, как только он Сможет прилететь
сюда, - сказал он. - И с генералом Брэкманом в Вашингтоне. Разговор
чрезвычайной важности. В штате Нью-Йорк сложилась потенциально щекотливая
ситуация. Срочно сообщите ему.
- Слушаюсь, сэр, - почтительно сказала Рэйчел.
- В девятнадцать ноль-ноль созовите всех шестерых заместителей
директора. Также разговор чрезвычайной важности. Я хочу также поговорить с
шефом полиции штата там, в Нью-Йорке. - Они участвовали в прочесывании, и
Кэп хотел им это напомнить. Если Контору начнут обливать грязью, он
позаботится, чтобы и полиция получила свою долю. Он намеревался, однако,
подчеркнуть, что если они будут выступать единым фронтом, то все смогут
выйти из этой ситуации в довольно приличном виде. Поколебавшись, он
сказал:
- И когда позвонит Джон Рэйнберд, скажите, что мне нужно поговорить с
ним. Для него есть новое задание.
- Да, сэр.
Кэп отпустил клавишу переговорного устройства, откинулся в кресле,
разглядывая тени.
- Ничего непоправимого не случилось, - сказал он в сторону теней. Это
был девиз его жизни - не напечатанный на свитке тонкого полотна, не
вывешенный на стенке, не выгравированный на медной настольной дощечке, а
запечатленный в его сердце как безусловная истина.
Ничего непоправимого. До сегодняшнего вечера, до сообщения О'Джея он
этому верил. Именно эта философия проложила дорогу наверх сыну бедного
пенсильванского шахтера. Он верил в нее и сейчас, хотя эта вера на
мгновение заколебалась. Если говорить о Мэндерсе и его жене, то у них,
вероятно, есть родственники, разбросанные от Новой Англии до Калифорнии, и
каждый из них может стать потенциальным рычагом давления. Здесь, в
Лонгмонте хватало сверхсекретных досье, чтобы любое слушанье в конгрессе,
касающееся методов Конторы, было бы... ну, трудно услышать. Автомобили и
даже агенты - всего лишь винтики, хотя пройдет немало времени, пока он
привыкнет к мысли о смерти Стейновица. Кто заменит Эла? Этот ребенок
вместе с папашей заплатит, пусть не за все, хотя бы за него. Кэп
позаботится об этом.
Но девочка... Как обуздать девочку?
Есть разные способы. Разные методы.
Дело Макги все еще лежало на тележке. Он поднялся, подошел к ней и
стал нервно листать папку. Интересно, думал он, где в эту минуту находится
Джон Рэйнберд?
ВАШИНГТОН
В ту минуту, когда Кэп Холлистер мельком подумал о Джоне Рэйнберде,
тот сидел в номере отеля "Мэйфлауэр", смотря телевиэионную игру под
названием "Кто сообразительней". Сидел в кресле, голый, сдвинув ноги. Он
ждал наступления темноты. Стемнеет, он будет ждать ночи. Наступит ночь, он
будет ждать рассвета. Рассветет, почти замрет жизнь в отеле, он перестанет
ждать, поднимется в номер 1217 и убьет доктора Уэнлесса. Затем опять
спустится сюда, продумает, что рассказал Уэнлесс перед смертью, а когда
взойдет солнце - он немного поспит.
Джон Рэйнберд был миролюбивым человеком. Он был в мире почти со всеми
- с Кэпом, Конторой, Соединенными Штатами. В мире с богом, сатаной и
вселенной. И если он до сих пор не был в мире с самим собой, то лишь
оттого, что миссия его пока не окончилась... За его спиной много удачных
дел - на нем немало почетных шрамов. Неважно, что люди отворачиваются от
него со страхом и отвращением. Неважно, что он потерял глаз во Вьетнаме.
Сколько ему платят - также неважно. Большую часть денег он тратил на
ботинки. Он очень любил ботинки. (Его отца похоронили босым. Кто-то украл
мокасины, приготовленные для похорон.)
Если не считать ботинок, Джон Рэйнберд интересовался двумя
проблемами. Одна из них - смерть. Его собственная смерть, разумеется. Он
готовился к ее неизбежности не менее двадцати лет. Иметь дело со смертью -
единственное постоянно занятие, в котором он преуспел. Становясь старше,
он интересовался смертью все больше и больше, подобно художнику, все более
интересующемуся интенсивностью и уровнем света, писателю, занятому
характерами и оттенками смысла, которые он познает на ощупь, словно
слепой, Читающий по шрифту Брайля. Его больше всего интересовал уход...
сам отлет души... уход из тела, из того, что люди считают жизнью, и
переход в какое-то другое состояние. Что ты должен чувствовать, когда
уходишь навсегда? Кажется ли это сном, от которого ты очнешься? Ждет ли
там дьявол из христианской религии, готовый проткнуть твою вопящую душу
вилами и потащить ее в ад, словно кусок мяса на вертеле? Ощущаешь ли ты
радость? Знаешь ли ты, что уходишь? Что видят глаза умирающих?
Рэйнберд надеялся, что получит возможность узнать все сам. В его
профессии смерть зачастую наступала быстро и неожиданно. Мгновенно. Он
надеялся, что у него будет время подготовиться к собственной смерти и все
прочувствовать. В последнее время он внимательно, с надеждой найти тайну в
глазах, всматривался в лица людей, которых убивал. Смерть очень
интересовала его.
Его также интересовала маленькая девочка, которая так заботила всех.
Эта Чарли Макги. Как считал Кэп, Джон Рэйнберд имел смутное представление
о семействе Макги и ничего не знал о "лот шесть". На самом деле Рэйнберд
знал почти столько же, сколько сам Кэп, - что определенно обрекло бы его
на ликвидацию, догадайся Кэп об этом. Они подозревали, что девочка
наделена способностью или потенциальной способностью излучать энергию. А
может быть, у нее еще куча других способностей. Он хотел бы встретиться с
девочкой, посмотреть, что это за способности. Знал он также о том, что
Макги обладал, по словам Кэпа, "потенциальной силой внушения", но это не
волновало Джона Рэйнберда. Он еще не встречал человека, способного внушить
что-нибудь ему самому.
"Кто сообразительней" кончилось. Начались неинтересные новости. Джон
Рэйндберд сидел, ничего не ел, не пил, не курил, очищенный и опустошенный,
ожидая, когда подойдет время для убийства.
x x x
Несколько ранее в тот день Кэп беспокойно размышлял о том, как
бесшумно двигается Рэйнберд. Доктор Уэнлесс его не услышал. Он очнулся от
глубокого сна, потому что чей-то палец щекотал его под носом. Проснулся и
увидел склонившееся над кроватью чудовище из кошмара. Один глаз мягко
поблескивал в свете лампы из ванной, которую Уэнлесс всегда оставлял
гореть, ночуя вне дома. На месте второго глаза зияла дыра.
Уэнлесс открыл было рот, чтобы закричать, но Джон Рэйнберд одной
рукой зажал ему нос, а другой закрыл рот. Уэнлесс задергался.
- Ш-ш-ш, - сказал Рэйнберд. Он произнес это умиротворенно и
снисходительно, как говорит мать ребенку, меняя пеленки. Уэнлесс
задергался сильнее.
- Хотите жить - не шевелитесь и молчите, - сказал Рэйнберд.
Уэнлесс взглянул на него, изогнулся разок и затих.
- Будете вести себя смирно? - спросил Рэйнберд. Уэнлесс кивнул. Лицо
его наливалось кровью. Рэйнберд убрал руки - Уэнлесс стал хрипло хватать
воздух. Из одной ноздри вытекала тонкая струйка крови.
- Кто... вы... Кэп... послал вас?
- Рэйнберд, - угрожающе сказал он. - Да. Кэп послал меня. В темноте
глаза Уэнлесса казались громадными. Он облизал губы. Лежа в постели со
сбитыми вокруг костлявых коленей простынями, он выглядел самым старым
ребенком в мире.
- У меня есть деньги, - быстро зашептал он. - Счет в швейцарском
банке. Куча денег. Все ваши. Рта не раскрою. Клянусь богом.
- Не нужны ваши деньги, доктор Уэнлесс, - сказал Рэйнберд. Уэнлесс
уставился на него, левый угол рта опустился в чудовищной ухмылке, левое
веко закрыло глаз и дрожало.
- Если хотите остаться живым после восхода солнца, - сказал Рэйнберд,
- побеседуйте со мной, доктор Уэнлесс. Прочитайте мне лекцию. Семинар для
одного. Я буду внимательным, хорошим слушателем. И награжу вас жизнью,
которую вы проведете вдали от глаз Кэпа и Конторы. Понимаете?
- Да, - хрипло отозвался Уэнлесс.
- Согласны?
- Да... но что?..
Рэйнберд положил два пальца на губы доктора Уэнлесса, и тот мигом
умолк. Его костлявая грудь быстро поднималась и опускалась.
- Я произнесу два слова, - сказал Рэйнберд, - и вы начнете свою
лекцию. Включите в нее все, что знаете, все, о чем подозреваете, все ваши
теоретизирования. Вы готовы услышать эти два слова, доктор Уэнлесс?
- Да, - кивнул доктор Уэнлесс.
- Чарлина Макги, - сказал Рэйнберд, и доктор Уэнлесс заговорил.
Сначала он медленно выдавливал слова, затем они полились быстрее. Он
рассказал всю историю испытаний "лот шесть" и того, главного эксперимента.
Многое из рассказанного Рэйберд знал, но Уэнлесс добавил кое-что новое.
Профессор повторил всю проповедь, прочитанную в то утро Кэпу. Рэйнберд
внимательно слушал, иногда хмурясь, слегка похлопывая руками, хихикая над
метафорой Уэнлесса относительно обучения туалету. Это поощрило Уэнлесса
говорить быстрее; когда же он, как все старики, начал повторяться,
Рэйнберд снова наклонился и снова одной рукой зажал ему нос, а другой
закрыл рот.
- Извините, - сказал Рэйнберд.
Уэнлесс извивался и бился, как рыба, под тяжестью Рэйнберда. Тот
надавил сильнее. Когда Уэнлесс стал затихать, Рэйнберд быстро убрал руку,
зажимающую нос. Настоящее дыхание доктора походило на шум воздуха,
вырывающегося из шины, проколотой большим гвоздем. Глаза вращались в
орбитах, как у перепуганной лошади... и все же в них трудно было
что-нибудь разглядеть.
Рэйнберд схватил доктора Уэнлесса за воротник пижамы и сдвинул на
край постели, чтобы свет из ванны светил ему прямо в лицо. И снова зажал
доктору нос.
Мужчина, если перекрыть доступ воздуха в легкие и он лежит без
движения, иногда может прожить до девяти минут без необратимых последствий
для мозга; женщина, при несколько большем объеме легких и немного лучшей
системе выделения углекислого газа, может протянуть десять или двенадцать
минут. Конечно, борьба и страх значительно сокращают время выживания.
Доктор Уэнлесс бился сорок секунд, затем его попытки спастись
ослабели. Он сильно бил руками по гранитной маске, заменявшей Джону
Рэйнберду лицо. Притуплено барабанил пятками по ковру на полу. Пустил
слюну в мозолистую ладонь Рэйнберда. И настал тот самый момент.
Рэйнберд наклонился вперед, с детским нетерпением изучая глаза
Уэнлесса.
Но было все то же, всегда одно и то же. Из глаз, казалось, исчез
страх, вместо него в них появилась озадаченность, не удивление, не
понимание или благоговейный страх - просто озадаченность. На какое-то
мгновение два озадаченных глаза уставились на единственный Джона
Рэйнберда, и Рэйнберд знал, что эти глаза видят его. Неясно, все более
расплывчато, по мере того как доктор уходил все дальше и дальше, но его
видели. Затем ничего не осталось, кроме остекленевшего взгляда. Доктор
Джозеф Уэнлесс больше не находился в отеле "Мэйфлауэр". Рэйнберд сидел на
кровати рядом с куклой человеческого роста.
Он был неподвижен, одна рука все еще закрывала рот куклы, другая
крепко зажимала его ноздри. Полная уверенность не помешает - пусть пройдет
еще минут десять.
Он думал о том, что рассказал ему Уэнлесс о Чарлине Макти. Возможно
ли, чтобы ребенок обладал такой силой? Он полагал, что это возможно. В
Калькутте он видел, как человек прокалывал себя ножами - ноги, живот,
грудь, шею, - затем вытаскивал ножи, не оставляя ран. Оказалось, что это
возможно. И, конечно, интересно.
Он думал обо всем этом, но поймал себя на мысли: что почувствуешь,
убивая ребенка? Сознательно он никогда этого не делал (хотя однажды
подложил бомбу в самолет, бомба взорвалась, убив шестьдесят семь человек
на борту, и возможно, среди них были дети, но это не одной то же, то было
безлично). Его профессия не часто требовала убийства детей. Контора, в
конце концов, не террористическая организация, как бы ни хотелось
некоторым, скажем, некоторым слюнтяям в конгрессе, считать так. Они, в
конце концов, - научное учреждение. Может, с ребенком все будет
по-другому? В конце может появиться другое выражение в глазах, что-то
другое, а не озадаченность, опустошающая и - да, да - так печалящая его.
Возможно, в смерти ребенка он отчасти откроет для себя то, что ему
так хочется знать.
Именно такого ребенка, как эта Чарлина Макги. - Моя жизнь как прямая
дорога в пустыне, - негромко сказал Джон Рэйнберд. Он внимательно
посмотрел в мутные голубые кусочки мрамора, бывшие недавно глазами доктора
Уэнлесса. - Но твоя жизнь никуда больше не ведет, мой друг... мой добрый
Друг.
Он поцеловал Уэнлесса сначала в одну щеку, потом в другую. Затем
вытащил на кровать и набросил на него простыню. Она опустилась мягко,
словно парашют, и облегла его торчащий, теперь уже неподвижный нос.
Рэйнберд вышел.
Ночью он думал о девочке, способной якобы возжигать пламя. Он много
думал о ней. Ему хотелось знать, где она находится, что думает, какие
видит сны. Он испытывал к ней подобие нежности, стремление защитить ее.
Минуло шесть часов утра - он засыпал, уверенный: девочка будет его.
ТАШМОР, ШТАТ ВЕРМОНТ
Энди и Чарли Макги добрались до коттеджа у Ташморского озера спустя
два дня после пожара на ферме Мэндерсов. Начать с того, что "виллис" был
далеко не в лучшей форме, а поездка по грязи через лесные дороги,
указанные им Ирвом, не принесла ему пользы.
Наступила ночь бесконечного дня, начавшегося в Гастингс Глене. Они
были менее чем в двадцати ярдах от конца второй и худшей из двух лесных
дорог. Перед ними, скрытая густыми зарослями кустарника, лежала дорога 22.
Они не видели дороги, но время от времени слышали шелест и шум пролетавших
мимо автомашин и грузовиков. Ночь они провели в "виллисе", обнявшись,
чтобы было теплее. И двинулись вновь в путь на следующее утро - вчерашнее
утро - вскоре после пяти, когда дневной свет был всего лишь блеклой белой
полоской на востоке.
Чарли - бледная, вялая, измученная - не спросила отца, что случится,
если пикеты на дорогах передвинуты дальше на восток. Если пикеты
передвинуты, их поймают, и на этом все кончится. Не вставал и вопрос о
том, чтобы бросить "виллис". Чарли не могла идти, не мог идти и он.
Поэтому Энди выехал на шоссе, и весь этот октябрьский день они
вертелись по второстепенным дорогам под белым небом, которое грозилось
дождем, но так и не пролило его. Чарли много спала. Энди беспокоился, что
она спит нездоровым сном, стараясь убежать от случившегося с ними, вместо
того чтобы попытаться приспособиться к происшедшему.
Дважды останавливался он у придорожных кафе, покупал котлеты с
жареным картофелем. Во второй раз он воспользовался пятидолларовой
бумажкой, которую дал ему водитель фургона Джим Полсон. Мелочь из
телефонов была почти израсходована. Он, вероятно, выронил часть монет из
карманов в то сумасшедшее утро у Мэндерсов, но не мог этого вспомнить.
Кое-что еще исчезло: за ночь ушли пугающие омертвелые пятна на лице. Он
ничего не имел против их исчезновения.
Большая часть котлет и картофеля, купленных для Чарли, осталась
несъеденной.
Прошлым вечером они остановились на площадке отдыха у шоссе через час
после наступления темноты. Никого не было. Стояла осень, и сезон кочевья
индейцев прошел до следующего года. Грубо сработанное объявление
выжженными по дереву буквами гласило: "НОЧЕВКА ЗАПРЕЩЕНА, КОСТРОВ НЕ
РАЗВОДИТЬ, ПРИВЯЖИТЕ СОБАКУ, МУСОР НЕ БРОСАТЬ - ШТРАФ - 500 ДОЛЛАРОВ".
- Тоже мне чистюли, - пробормотал Энди и проехал на "виллисе" в
дальний конец усыпанной гравием площадки, к рощице на берегу узкого
журчащего ручья. Они с Чарли вышли из машины и, не сговариваясь,
направились к воде. Небо затянули облака. Но было не холодно. Звезды не
просматривались, и ночь казалась очень темной. Присели, прислушались к
говору ручейка. Он взял руку Чарли, тут она заплакала - громкие
захлебывающиеся рыдания, казалось, готовы были разорвать ее. Он обнял ее и
побаюкал.
- Чарли, - пробормотал он. - Чарли, Чарли, не надо. Не плачь.
- Пожалуйста, не заставляй меня делать это снова, папочка, - рыдала
она. - Если ты прикажешь мне сделать это, я сделаю и потом убью себя, так
что, пожалуйста... пожалуйста... никогда...
- Я люблю тебя, - шепнул он. - Успокойся и перестань болтать о
самоубийстве. Это сумасшедшие разговоры.
- Нет, - сказала она. - Не разговоры. Обещай, папочка. Он долго думал
и затем медленно произнес:
- Не знаю, смогу ли, Чарли. Но обещаю - постараюсь. Этого достаточно?
Ее тревожное молчание служило красноречивым ответом.
- Я тоже боюсь, - сказал он мягко. - Отцы тоже пугаются. Поверь мне.
Эту ночь они снова провели в кабине "виллиса". К шести утра - снова
были в пути. Облака стали рассеиваться, и к десяти часам наступил
безупречный день бабьего лета. Вскоре после пересечения границы штата
Вермонт они увидели в садах людей, взбирающихся на лестницы, словно на
мачты, и грузовики, наполненные плетеными корзинами с яблоками.
В одиннадцать тридцать они свернули с дороги 34 на узкую грунтовую
дорогу с надписью "Частное владение", и Энди вздохнул с облегчением. Они
добрались до Грэнтера Макги. Они были на месте.
Медленно проехали примерно полторы мили к озеру. Осенние листья,
красные и золотые, перелетали через дорогу перед тупым носом джипа. Когда
сквозь деревья засверкала вода, дорога раздвоилась. Поперек более узкой
колеи висела тяжелая металлическая цепь, а на цепи - желтая табличка со
ржавыми пятнами: "ПРОХОДА НЕТ ПО УКАЗАНИЮ ШЕРИФА ОКРУГА". Большая часть
ржавых пятен образовалась вокруг шести или восьми углублений в металле, и
Энди предположил, что летом какой-то отдыхавший здесь парнишка в течение
нескольких минут развеивал скуку, хлопая по табличке из револьвера 22-го
калибра. Но это было давным-давно.
Он вылез из "виллиса", достал из кармана кольцо с ключами. На кольце
висела бирка из кожи с почти стершимися его инициалами Э.МкГ. Этот кусочек
кожи Вики подарила ему на рождество - рождество накануне рождения Чарли.
Он постоял какое-то мгновение перед цепью, глядя на кожаную бирку,
затем на сами ключи. Их было около двух десятков. Забавная штука эти
ключи: по ним, имеющим тенденцию скапливаться на кольце, можно проследить
жизнь. Некоторые люди, безусловно более организованные, чем он, просто
выбрасывали старые ключи; те же организованные люди каждые шесть месяцев
имели привычку проверять и очищать свои бумажники. Энди никогда не делал
ни того, ни другого.
Вот ключ, который открывал дверь в восточном крыле Принс Холла в
Гаррисоне - там был его кабинет. Вот ключ от самого кабинета. От кабинета
английского отделения. Вот ключ от дома в Гаррисоне, который он видел в
последний раз в день, когда Контора убила его жену и похитила его дочь.
Откуда еще два или три ключа, он даже не мог вспомнить. Да, ключи -
забавная пйука.
Воспоминания затуманились. Внезапно он почувствовал, что скучает по
Вики, тоскует по ней, как не тосковал с тех первых мрачных недель его
бегства с Чарли. Он так устал, так напуган и переполнен гневом. Если бы он
мог выстроить всех сотрудников
Конторы здесь, вдоль грэнтеровской дороги, и если бы кто-нибудь дал
ему в руки автомат Томсона...
- Папочка? - забеспокоился голосок Чарли. - Не можешь найти ключ?
- Нашел, нашел, - сказал он. Маленький ключ от замка фирмы "Йейл", на
котором он выцарапал своим карманным ножом Т.О, то есть Ташморское озеро,
висел среди других. Последний раз они были здесь в год рождения Чарли, и
теперь Энди пришлось немного пошевелить ключом, прежде чем заржавевший
механизм сработал. Затем замок открылся, и Энди положил цепь на ковер из
опавших листьев.
"Виллис" проехал по дорожке, и Энди вновь навесил замок на цепь. Он с
удовольствием отметил, что дорога в плохом состоянии. Когда они приезжали
сюда регулярно каждое лето, жили по три-четыре недели, он всегда находил
пару дней, чтобы привести дорогу в порядок - доставал гравий с
камнедробилки Сэма Мура и укладывал его в особенно разъезженные колеи,
обрезал ветки кустарника и приглашал самого Сэма приезжать со старым
дреггером разравнивать дорогу.
Другой, более широкий конец развилки вел к поселку из двух дюжин
летних домиков и коттеджей, вытянувшемуся вдоль берега. Эти люди имели
свою Дорожную ассоциацию, ежегодные сборы, августовские членские собрания
и все такое прочее (хотя собрания членов по сути служили всего лишь
поводом, чтобы хорошенько нагрузиться спиртным накануне Дня труда и
закрыть еще один летний сезон). Зато на этом конце дороги владение
Грэнтера было единственным, потому что Грэнтер скупил всю эту землю за
сущий пустяк в разгар депрессии.
В былые времена у них был семейный автомобиль, "фордуниверсал". Энди
сомневался, что тот старый автомобиль проехал бы по этой теперешней дороге
- ведь даже "виллис" с высокими осями раз или два сел на "пузо". Энди это
не огорчало: значит, здесь никто не бывал.
- А тут будет электричество, папочка? - спросила Чарли.
- Нет, - сказал он, - и телефона не будет. Нам не стоит включать
свет, крошка. Это все равно что выставить объявление: "А МЫ ЗДЕСЬ!" Но
есть керосиновые лампы и две бочки с соляркой для кухонной печки. Если,
конечно, все не разворовано. - Это его несколько беспокоило. Со времени их
последнего приезда сюда цена солярки поднялась настолько, что кража себя
оправдала бы.
- А будет... - начала Чарли.
- Вот черт, - сказал Энди. Он резко нажал на тормоз. Впереди поперек
дороги лежало дерево - большая старая береза, сваленная какой-то зимней
бурей. - Пожалуй, отсюда мы пойдем пешком. Здесь около мили, не больше.
Пешком одолеем. - Потом надо будет прийти сюда с лучковой пилой Грэнтера и
перепилить дерево. Ему не хотелось оставлять здесь "виллис" Ирва. Это было
бы чересчур заметно. Взъерошил ей волосы:
- Пошли.
Они вылезли из "виллиса", Чарли легко пролезла под деревом, Энди же
осторожно перелез через него, стараясь не ободраться. Они шли - листья
приятно шуршали под ногами, а лес был полон осенних запахов. С одного
дерева на них внимательно смотрела белочка, наблюдая за каждым движением.
И вот снова сквозь деревья - голубые проблески.
- Что ты хотела сказать, когда мы подъехали к дереву? - спросил Энди.
- Надолго ли хватит топлива? А если мы будем зимовать?
- Для начала там достаточно. Я еще смогу нарубить дров. А ты соберешь
много хвороста.
Через десять минут дорога перешла в лужайку на берету Ташморского
озера, и они были на месте. Какое-то мгновение стояли тихо. Энди не знал,
что чувствовала Чарли, но перед ним пронеслись такие пронзительные
воспоминания, для которых даже слово "ностальгия" казалось малозначащим. К
воспоминаниям примешалось сновидение трехдневной давности - лодка,
извивающийся червяк, даже заплатки из шины на сапогах Грэнтера.
Пятикомнатный коттедж был построен из дерева, фундамент сложен из
небольших валунов, терраса была обращена к озеру, каменный пирс вдавался в
воду. Если не считать опавших листьев и деревьев, не переживших трех зим,
место это почти не изменилось. Ему едва не почудилось, что сам Грэнтер
выходит навстречу, одетый в одну из своих зелено-черных клетчатых рубах,
приветливо машет ему, зовет его, спрашивает, обзавелся ли он лицензией для
ловли рыбы, потому что коричневая форель еще хорошо клюет в сумерках.
Место хорошее, безопасное. Вдалеке, на другом берегу Ташморского
озера, в лучах солнца серо-зеленым светом переливались сосны. Глупые
деревья, сказал однажды Грэнтер, даже не знают разницы между летом и
зимой. Единственным признаком цивилизации на противоположной стороне
маячила брэдфордская городская пристань. Никто не додумался построить там
торговый центр или увеселительный парк. А тут ветер по-прежнему
разговаривал с деревьями. Позеленелая черепица на крыше выглядела
замшелой, а сосновые иголки все еще плавали в уголках водостоков и в
деревянном сточном желобе. Энди бывал здесь мальчишкой, и Грэнтер учил его
нанизывать приманку на крючок. У него была здесь собственная комната,
обитая панелями из хорошего клена, здесь на узкой кровати ему снились
мальчишеские сны и он просыпался от звука плескавшейся у пирса воды. Он
бывал здесь и взрослым мужчиной, спал со своей женой на двуспальной
кровати, когда-то принадлежавшей Грэнтеру и его жене - этой молчаливой,
несколько мрачной женщине, состоявшей членом Американского общества
атеистов и умевшей указать, если ее спрашивали, на тридцать вопиющих
несуразностей в Библии короля Иакова либо на смехотворную нелепость Теории
Вселенной как часовой пружины, произнося все это с убийственно
неопровержимой логикой убежденного в своей правоте проповедника.
- Вспоминаешь маму, да? - спросила Чарли жалким, несчастным голосом.
- Да, - сказал он. - Мне ее не хватает.
- Мне тоже, - сказала Чарли. - Вам тут было хорошо, да?
- Хорошо, - согласился он. - Пошли, Чарли. Она приостановилась, глядя
на него.
- Папочка, когда-нибудь у нас будет снова все хорошо? Я смогу ходить
в школу, и вообще?
Он хотел было соврать, но ложь плохой ответ.
- Не знаю, - сказал он. Попытался улыбнуться, но улыбка не вышла - не
сумел даже убедительно растянуть губы. - Не знаю, Чарли.
x x x
Инструменты Грэнтера были по-прежнему аккуратно разложены в
мастерской при сарае для лодки, и Энди нашел то, на что не осмеливался
особенно надеяться: две почти полные поленницы дров, аккуратно нарубленных
и вылежавшихся в отсеке под лодочным сараем. Большую их часть он когда-то
наколол сам, они лежали накрытые рваным, грязным брезентом, который он сам
на них набросил. С двумя поленницами всю зиму не протянуть, но когда он
распилит упавшие вокруг деревья и березу там, на дороге, - они будут
обеспечены дровами.
Он пошел к упавшему дереву с лучковой пилой и распилил его так, чтобы
"виллис" мог проехать. К этому времени почти стемнело, он устал и
проголодался. Кладовую с продуктами также никто не потревожил; если
хулиганы и воры и промышляли последние шесть зим, то орудовали они у более
заселенного южного берега. Пять полок были набиты консервированными супами
"Кэмпбелл", сардинами "Ваймэн", тушенкой "Динти Мур" и всевозможными
овощными консервами. На полу стояла наполовину пустая коробка с собачьими
консервами "Райвл" - наследство старой собаки Грэнтера Бимбо, - но Энди не
думал, что до них дойдет очередь.
Пока Чарли рассматривала книжки на полках большой гостиной, Энди из
кладовой спустился по ступеням в маленький погребок, чиркнул спичкой по
одной из балок, сунул палец в дырку от сучка в доске - досками были обиты
стены этой маленькой комнатки с земляным полом - и потянул за эту доску.
Она подалась, Энди заглянул внутрь и ухмыльнулся. Внутри затянутого
паутиной углубления стояли четыре керамических кувшина, наполненных
чистой, слегка маслянистой жидкостью - стопроцентным самогоном - Грэнтер
называл его "удар ослиного копыта".
Спичка обожгла пальцы Энди. Он погасил ее и зажег вторую. Подобно
суровым старым проповедникам из Новой Англии, прямым потомком которых была
Гульда Макти, она не любила, не понимала и не терпела простых, слегка
глуповатых мужских радостей. Она была атеисткой-пуританкой; своим
маленьким секретом Грэнтер поделился с Энди за год до смерти.
Кроме спирта здесь стояла коробка с фишками для покера. Энди вытащил
ее и просунул пальцы в прорезь в крышке. Раздался хруст, он вытащил тонкую
пачку купюр - несколько десяти-, пяти- и однодолларовых бумажек. Всего,
наверно, долларов восемьдесят. Покер был слабостью Грэнтера, а эти деньги
он называл "своей заначкой".
Вторая спичка обожгла ему пальцы, Энди загасил ее. В темноте он
положил назад покерные фишки и деньги. Хорошо, что они есть. Он задвинул
доску на место и пошел назад через кладовку.
- Хочешь томатного супа? - спросил он Чарли. Чудо из чудес - она
нашла на одной из полок все книги о Винни-Пухе и сейчас блуждала где-то в
Чудесном Лесу с Пухом и осликом Иа-Иа.
- Конечно, - сказала она, не глядя на него. Он сварил в большой
кастрюле томатный суп, открыл по коробке сардин. Зажег одну из керосиновых
ламп, прежде тщательно задернув занавески, поставил лампу на середину
обеденного стола. Они сели за стол и ели, почти не разговаривая. Затем он
зажег сигарету, раскурив ее над вытяжным стеклом лампы. В бабушкином
комоде Чарли обнаружила ящичек для игральных карт; там лежали восемь или
девять колод, в каждой из которых отсутствовал либо валет, либо двойка,
либо еще что-то. Она провела остаток вечера, раскладывая их и играя с
ними, пока Энди обходил поселок.
Укладывая ее спать, он спросил, как она себя чувствует.
- В безопасности, - сказала она без колебаний. - Спокойной ночи,
папочка.
Если Чарли было хорошо, значит, хорошо и ему. Он посидел с ней
немного, но она быстро заснула, и он ушел, оставив дверь приоткрытой,
чтобы услышать, если ночью ее что-то потревожит.
x x x
Перед тем как лечь спать, Энди снова пошел в погребок, достал один из
кувшинчиков с прозрачным самогоном, налил себе немного в стакан и вышел
через раздвижную дверь на веранду. Он сел в один из шезлонгов (пахнуло
прелью - у него мелькнула мысль, можно ли устранить этот запах) и стал
смотреть на темное, будто дышащее озеро. Было немного зябко, но два
маленьких глотка "удара ослиного копыта" запросто избавили его от холода.
Впервые с начала жуткой погони на Третьей авеню он тоже чувствовал себя в
безопасности и отдыхал. Он курил и смотрел на тот берег Ташморского озера.
В безопасности и отдыхая, но не впервые после Нью-Йорка. Впервые с тех
пор, как Контора вновь вторглась в их жизнь тем ужасным августовским днем
четырнадцать месяцев назад. С тех пор они либо бежали, либо прятались, так
или иначе отдыха не было.
Он вспомнил разговор с Квинси по телефону и запах тлеющего ковра.
Энди - в Огайо, Квинси - в Калифорнии, которую в своих редких письмах он
называл Волшебным Королевством Землетрясений. "Да, это хорошо, - говорил
Квинси. - А то они могут поместить их в две маленькие комнатки, где они
будут не разгибая спины работать во имя безопасности и свободы двухсот
двадцати миллионов американцев... Уверен, что они хотели бы только;
заполучить этого ребеночка и посадить в маленькую комнату и посмотреть, не
поможет ли он сохранить демократию на планете. И, пожалуй, это все, что я
хотел сказать, старина, только еще... не возникай".
Ему казалось, что тогда он испугался. На самом деле он еще не знал,
что такое испуг. Испуг - это когда приходишь домой и находишь жену мертвой
с вырванными ногтями. Они вырвали ей ногти, чтобы она сказала, где Чарли.
Два дня и две ночи Чарли гостила в доме своей подружки Терри Дугэн. Через
месяц или около того Макги собирались пригласить Терри такое же время
пожить у них в доме. Вики назвала это Великим обменом 1980 года.
Сейчас, сидя на веранде и покуривая, Энди мог восстановить в памяти
все случившееся, а тогда для него все сплелось в клубок печали, ужаса и
гнева: только слепой счастливый случай (а может, нечто большее, чем
случай) позволил ему догнать этих людей.
За ними следили, за всей семьей. Продолжительное время. Когда Чарли
не пришла домой из летнего однодневного лагеря вечером в среду, не
появилась в четверг днем и вечером, они, должно быть, решили, что Энди и
Вики догадались о слежке. Вместо того чтобы поискать и обнаружить Чарли у
подруги не более чем в двух милях от дома, они решили, что родители
спрятали ребенка, ушли в подполье.
Ошибка была немыслимо глупой и не первой на счету Конторы, как
отмечала статья, которую Энди читал в "Роллинг стоун", Контора была
замешана в кровопролитии, связанном с захватом самолета террористами из
некоей "Красной бригады" (захват удалось предотвратить - ценой шестидесяти
жертв), в продаже героина мафии в обмен за информацию о
кубинско-американских группах в Майами...
Зная о таких громадных проколах в работе Конторы, нетрудно было
понять, как агенты, следившие за семьей Макти, ухитрились принять
двухдневное пребывание ребенка у подружки за бегство. Как сказал бы Квинси
(а может, он это и говорил), если бы более чем тысяче самых умелых агентов
Конторы пришлось идти работать в частный сектор, они перешли бы на пособия
по безработице до истечения испытательного срока.
Глупейшие ошибки совершили обе стороны, размышлял Энди. По прошествии
времени горечь при этой мысли несколько уменьшилась, но в свое время она
была настолько остра, что кровь бросалась в голову. Он был напуган
намеками Квинси по телефону в тот день, когда Чарли споткнулась и упала с
лестницы, но напуган, очевидно, недостаточно, иначе они бы действительно
скрылись.
Он понял слишком поздно, что человеческий мозг легко поддается
гипнозу, если жизнь человека или его семьи выходит из колеи, и попадает в
страну лихорадочной фантазии, похожей на шестидесятиминутные сериалы по
телевидению или двухчасовые сеансы в местном кинотеатре.
Тогда, после разговора с Квинси, его стало иногда охватывать странное
ощущение, словно его обкладывают со всех сторон. Подслушивают телефон?
Какие-то люди следят за ним? Возможность того, что семью заберут и запрут
в подвалах какого-то государственного комплекса? При этом Энди почему-то
хотелось глупо улыбаться и просто наблюдать, как все это назревает, вести
себя интеллигентно и разумно, не обращая внимания на собственное
подсознание...
Над Ташморским озером что-то внезапно зашумело, взлетела и
устремилась на запад в ночь стая уток. Светил месяц, бросая мутный
серебристый свет на их крылья. Энди зажег новую сигарету. Он курил слишком
много, вскоре он окажется без курева: осталось четыре или пять сигарет.
Да, он подозревал, что телефон прослушивался. Странный двойной щелчок
после того, как снимешь трубку и скажешь "алло". Один или два раза, когда
он разговаривал со студентом, просившем о встрече, или с коллегой, связь
таинственно прерывалась. Он подозревал, что в доме могут быть установлены
"жучки", но никогда не искал их (а разве он мог найти?). Несколько раз
подозревал - нет, не сомневался, - за ними следят.
Они жили в районе Гаррисона под названием Лейклэнд, а Лейклэнд являл
собой типичный пригород. Вечером, подвыпив, можно часами кружить вокруг
шести или восьми кварталов, отыскивая свой дом. Соседи работали на заводе
счетных машин компании ИБМ за городом, на предприятии "Полупроводники
Огайо" в самом городе или преподавали в колледже. Если провести по линейке
две линии через таблицу доходов средних семей: нижнюю - вдоль восемнадцати
с половиной тысяч и верхнюю, - где-то у тридцати, то почти все обитавшие в
Лейклэнде попадут в графу между ними.
Людей постепенно узнаешь. Киваешь на улице миссис Бэкон, после смерти
мужа заключившей новый брак с водкой (по ней и видно: медовый месяц в
таком браке наглядно отразился на ее лице и фигуре). Приветственно машешь
двум девицам с белым "ягуаром", которые снимают дом на углу Джасминстрит и
Лейклэнд-авеню, - подумав: интересно, как может выглядеть ночка в их
обществе. Рассуждаешь о бейсболе с мистером Хэммондом на Лорел-лзйн, он,
разговаривая, не перестает подрезать живую изгородь. Мистер Хэммонд -
клерк из фирмы ИБМ, родился в Атланте и был ярым болельщиком команды
"Атлантские молодцы". Он терпеть не мог "Большой красной машины" из
Цинциннати, что совсем не сближало его с соседями. На это, Хэммонд плевал.
Он просто ждал, когда ИБМ вручит ему документы на получение пенсии.
Не в мистере Хэммонде дело. Не в миссис Бэкон и не в двух спелых
ягодках из белого "ягуара" с тусклой красной грунтовкой вокруг фар. Дело в
том, что в мозгу по прошествии времена подсознательно формируется
стереотип: "группа принадлежащих к Лейклэнду".
Однако в месяцы, предшествовавшие убийству Вики и похищению Чарли из
дома Дугэнов, вокруг толклись люди, не принадлежавшие к этой группе. Энди
игнорировал их, убеждая себя, что глупо тревожить Вики только потому, что
разговор с Квинси нагнал на него безумного страху.
Люди в светло-сером фургоне. Мужчина с рыжими волосами, которого
однажды вечером он видел за рулем "матадора", а потом, другим вечером, две
недели спустя, за рулем "плимута", и опять через десять дней - на заднем
сиденье серого фургона. В дом приходило чересчур много коммивояжеров.
Иногда вечерами, вернувшись домой с работы или вместе с Чарли с последней
диснеевской картины, он чувствовал, что у них кто-то побывал, что вещи
чуть-чуть сдвинуты с места. Чувство, что за тобой следят.
Его глупейшая ошибка: он не мог поверить, что все это пойдет дальше
слежки. И сейчас он не был уверен, что они тогда запаниковали. Они могли
заранее замышлять похищение: схватить его и Чарли, убить сравнительно
бесполезную им Вики: и вправду, кому нужен слабосильный экстрасенс, чей
самый крупный трюк - не сходя с места, закрыть дверь холодильника?
Тем не менее вся эта возня отдавала неосторожностью и спешкой, и он
поневоле думал, что внезапное исчезновение Чарли ускорило события. Исчезни
Энди, они, может быть, выжидали бы. Но исчезла Чарли, а именно она
интересовала их по-настоящему. Теперь Энди в этом не сомневался.
Он поднялся, потянулся, прислушиваясь, как хрустят спинные позвонки.
Пора спать, пора перестать тревожить эти старые болезненные воспоминания.
Он не должен всю оставшуюся жизнь винить себя в смерти Вики. Да и остаток
жизни, может, не так уж долог. Энди Макги не забыл выстрела на крыльце
Ирва Мэндерса. Они хотели избавиться от него. Им нужна только Чарли.
Он лег в кровать и довольно быстро заснул. Спал беспокойно. Снова и
снова видел, как огненный язык пробежал через вытоптанный дворик, как он
раздвоился и охватил колдовским кольцом чурбан для колки дров, видел, как
цыплята вспыхивали, словно зажигательные бомбочки. Во сне он чувствовал,
как вокруг него все разрастается и разрастается капсула с жаром. Она
сказала, что больше не будет ничего поджигать. Может быть, так оно и
лучше.
За окном холодная октябрьская луна освещала Ташморское озеро,
Брэдфорд в штате Нью-Гэмпшир и там, за озером, остальную часть Новой
Англии. Южнее она же освещала Лонгмонт, штат Вирджиния.
x x x
Порой у Энди Макги бывали необыкновенно яркие предчувствия. Со
времени эксперимента в Джейсон Гирни Холле. Были они неким проявлением
способности предвидения или не были, он не знал, но приучился доверять им,
когда они появлялись.
В тот августовский день 1980 года около полудня у него появилось
плохое предчувствие.
Был час ленча в Бакей рум - факультетской комнате отдыха на верхнем
этаже студенческого клуба. Он мог бы даже точно указать минуту: вместе с
Ивом О'Брайаном, Биллом Уоллэсом с Доном Грабовски он ел цыпленка с рисом
под соусом. Все они были его друзья с факультета английского языка и
литературы. Как всегда, кто-то рассказал смешную историю, на этот раз
польскую, специально для Дона, который коллекционировал польские шутки.
Все смеялись, и вдруг тоненький, очень тихий голосок заговорил в голове
Энди.
(ДОМА ЧТО-ТО НЕ В ПОРЯДКЕ)
И все. Но этого было достаточно. Предчувствие назревало почти так же,
как головные боли после чересчур сильного посыла. Только это шло не от
головы; казалось, все его эмоции, словно пряжа, медленно стягиваются в
клубок и какого-то рассерженного кота выпускают играть в нитях его нервной
системы, запутывать их.
Ему стало плохо. Цыпленок в соусе потерял прежнюю привлекательность.
Живот свело, сердце быстро застучало, как от сильного испуга. Затем
внезапно стали пульсировать пальцы правой руки, словно он прищемил их
дверью. Он быстро встал. Холодный пот на лбу.
- Знаете, мне что-то нездоровится, - сказал он. - Билл, можешь
провести мое занятие в час?
- С подающими надежды поэтами? Конечно. Нет проблем. Что с тобой?
- Не знаю. Может, съел что-то.
- Выглядишь бледновато, - сказал Дон Грабовски. - Загляни в медпункт,
Энди.
- Да, да, - сказал Энди.
Он ушел, вовсе не собираясь идти в медпункт. Было четверть первого,
университетский городок в полудреме плыл через последнюю неделю летнего
семестра к экзаменационной сессии. Уходя, он поднял руку, прощаясь с Ивом,
Биллом и Доном. С того дня он никого из них больше не видел.
Остановился на нижнем этаже клуба, вошел в телефонную будку, позвонил
домой. Никто не отвечал. Совсем не обязательно должны ответить: Чарли у
Дугэнов, Вики, возможно, в магазине, в парикмахерской, у Тэмми Апмор или
даже, может быть, обедает с Эйлин Бэкон. Тем не менее его нервы натянулись
еще сильнее. Казалось, они стонали.
Он вышел из здания клуба и почти побежал к автомашине на стоянке у
Принс Холла. Поехал через город в Лейклэнд. Вел машину неуверенно,
дергаясь. Проскакивал на красный свет, ехал вплотную к впереди идущим
машинам и чуть было не сбил хиппи на, "Олимпии". Хиппи покрутил пальцем у
виска. Энди не обратил внимания. Бешено колотилось сердце, словно он
принял хорошую дозу наркотика.
Они жили на Конифер-плейс. В Лейклэнде большинство улиц, как во
многих пригородных районах, построенных в пятидесятые годы, носило
названия деревьев или кустарников. В знойный августовский полдень улица
казалась странно пустынной. Это лишь усиливало предчувствие катастрофы.
Машин у обочин было немного, и улица казалась шире. Даже немногие игравшие
тут и там детишки не могли развеять это ощущение безлюдности - большинство
ребят либо обедали дома, либо играли на детских площадках. С сумкой на
колесиках прошла миссис Флинн с Лореллэйн; ее живот, обтянутый эластичными
брюками цвета авокадо, был крупным и тугим, как большой мяч. Вдоль всей
улицы лениво вращались поливальные установки, разбрызгивая воду на лужайки
и рождая радужные переливы в воздухе.
Энди въехал правыми колесами на тротуар и так резко нажал на тормоза,
что моментально сработал автоматический запор на ремне безопасности; а нос
машины клюнул вниз. Он выключил мотор, оставив рукоятку коробки передач во
включенном положении, чего никогда не делал, и двинулся по потрескавшейся
бетонной дорожке, которую всегда хотел подправить, но как-то руки не
доходили. Каблуки бессмысленно клацали. Он заметил, что жалюзи в большом
окне гостиной ("панорамное окно на всю стену", сказал агент по продаже
недвижимости, продавший им дом, "тут вы имеете панорамное окно на всю
стену") опущены, отчего дом казался безлюдным и таинственным, ему это не
понравилось. Разве обычно она опускала жалюзи? Может быть, от жары? Он не
знал. Он понял, что многого не знал о том, что она делает в его
отсутствие.
Он взялся за шарик дверной ручки, но тот не повернулся, проскользнув
по пальцам. Неужели она заперла дверь после его ухода? Не верилось. Не
похоже на Вики. Его беспокойство - нет, теперь это был уже страх -
увеличилось. И все же в какой-то момент (впоследствии он даже себе не
признавался), в какой-то краткий миг у него не было ничего, кроме желания
уйти от этой запертой двери. Просто смыться. Не думая о Вики, Чарли или
слабых оправданиях, которые появились бы потом. Просто бежать.
Вместе этого он пошарил в карманах, ища ключи. Нервничая, он уронил
их и наклонился подобрать - ключи от машины, ключ от восточного крыла
Принс Холла, потемневший ключ, открывавший цепь, которую он протягивал
через дорогу к дому Грэнтера, уезжая в конце лета. Ключи имеют тенденцию
странным образом накапливаться.
Найдя в связке ключ от дома, он отпер дверь. Вошел и закрыл ее за
собой. В гостиной стоял какой-то болезненный, желтый полумрак. Было жарко.
И очень тихо. О, боже, как тихо.
- Вики?
Никакого ответа. Значит, ее здесь не было. Надела свои
туфли"шлепанцы", как она их называла, и ушла за покупками или в гости.
Однако она не сделала ни того, ни другого. Он в этом не сомневался. А его
рука, его правая рука... Почему так пульсируют пальцы?
- Вики?
Он прошел на кухню. Там стоял столик с пластмассовым верхом и три
стула. Обычно они с Вики и Чарли завтракали на кухне. Один стул лежал на
боку, как мертвая собака. Солонка опрокинута, соль рассыпана по
поверхности стола. Не сознавая, что делает, Энди ухватил щепотку большим и
указательным пальцами левой руки, бросил через левое плечо, бормоча под
нос, как это делали когда-то отец и дед: "Соль, соль, беда и боль, ступай
прочь, голову не морочь".
На электроплите стояла кастрюля с супом. Она была холодная. Пустая
банка из-под супа стояла на стойке. Обед для нее одной. Но где же она?
- Вики! - крикнул он с лестницы. Внизу темно. Там бельевая и комната
отдыха - они занимали весь подвал дома.
Никакого ответа.
Он снова оглядел кухню. Чисто, убрано. Два рисунка Чарли, сделанные в
Воскресной библейской школе, куда она ходила в июле, держатся на
холодильнике маленькими магнитными присосками и виде овощей. Счета за
электричество и телефон, насажанные на спицу с написанным через ее
подставку девизом: "ЭТИ ОПЛАЧИВАЙ ПОСЛЕДНИМИ". Все было на своем месте, и
для всего было свое место.
За исключением перевернутого стула. За исключением просыпанной соли.
Во рту у него совсем пересохло. Энди поднялся наверх, осмотрел
комнату Чарли, их комнату, гостевую. Ничего. Он прошел назад через кухню,
зажег свет на лестнице и спустился вниз. Стиральная машина "Мэйтэг" стояла
с открытой дверцей. Сушилка установилась на него стеклянным глазом
иллюминатора. Между стиральной машиной и сушилкой на стене висел кусок
ткани, купленный Вики; на нем написано: "Любонька, мы выстираны и выжаты".
Он вошел в комнату отдыха, стал нащупывать выключатель, перебирая пальцами
по стене в какой-то глупой уверенности, что в любой момент незнакомые
холодные пальцы накроют его руки и помогут найти выключатель. Наконец он
нащупал пластину выключателя - на потолке засветились флюоресцентные
трубки.
Это была хорошая комната. Он провел в ней немало времени, что-нибудь
мастеря и про себя улыбаясь: в итоге он стал как раз тем, чем, будучи
студентом, обещал никогда не становиться. Они втроем проводили тут немало
времени. В стену был встроен телевизор, стоял стол для пинг-понга, большая
доска для игры в триктрак. У стены - прислоненные доски для других игр; на
низком столике, который Вики смастерила из амбарных досок, лежало
несколько фолиантов, целую стену занимали книги в мягких обложках, на
других стенах в рамках висело несколько квадратиков, связанных Вики из
овечьей шерсти; она шутя говорила, что у нее прекрасно получаются
отдельные квадраты, но не хватает усидчивости связать целиком это чертово
одеяло. На детской книжной полке стояли книжки Чарли, тщательно
подобранные в алфавитном порядке, этому научил ее Энди однажды в скучный
снежный вечер две зимы назад, и это до сих пор ее восхищало. Хорошая
комната. Пустая комната.
Он пытался расслабиться. Предвидение, предчувствие или как там хотите
называйте его оказалось неверным. Просто она ушла. Он выключил свет и
вернулся в комнату для стирки белья.
Стиральная машина, купленная у соседа при распродаже за шестьдесят
долларов, стояла с открытым люком. Он бессознательно закрыл ее, точно так
же, как бросил через плечо щепотку проспанной соли. На стеклянном окошке
стиральной машины была кровь. Немного. Три или четыре капельки. Но это
была кровь.
Энди стоял, уставившись на нее. Здесь было холодно, слишком холодно,
как в морге. Он взглянул на пол. И на полу была кровь. Она даже не
высохла. Из его горла вырвался еле слышный звук, стонущий шепот.
Он стал осматривать комнату для стирки, которая была простонапросто
небольшим альковом с белыми оштукатуренными стенами. Открыл корзинку для
белья. Пусто, если не считать одного носка. Заглянул в ящик под мойкой.
Ничего, кроме моющих средств. Посмотрел под лестницей. Ничего, кроме
паутины и пластмассовой ноги от одной из старых кукол Чарли - эта
оторванная конечность терпеливо валялась тут бог знает сколько времени, в
ожидании пока ее найдут.
Он открыл дверь чуланчика между стиральной машиной и сушилкой,
оттуда, грохоча, вывалилась гладильная доска, за которой лежала Вики
Томлинсон, со связанными ногами, так что коленки оказались чуть ниже
подбородка, с открытыми глазами, остекленевшими и мертвыми, с засунутой в
рот тряпкой. В воздухе стоял густой и вызывающий тошноту запах политуры
для мебели.
Он издал низкий захлебывающий звук и отшатнулся. Взмахнул руками,
словно желая отогнать ужасное видение, одной из них заце...
