Андре Жид. Топи
страница №2
...я, — тебя радует именно то, что я оплакиваю; и яочень надеясь, что прав я, потому что я оплакиваю то, что тебя радует, тогда
как ты-то не можешь порадоваться тому, что я оплакиваю. — Начнем снова.
Александр ждал.
— Мы скоро кончим, — сказал я ему, — и тогда все объясним.
Мы снова принялись за свои бумажки.
Я написал:
Ты мне напоминаешь тех, кто переводит Numero Deus impare gaudet* как
"Второй номер радуется своей непарности" и при этом уверен в своей правоте.
— Между тем если и в самом деле непарность в какой-то мере таит в себе
обещание счастья — я говорю о свободе, — то следовало бы сказать числу
два: "Но, бедный друг, вам-то как раз непарности не дано; чтобы обрести это
удовольствие, постарайтесь по крайней мере достигнуть ее".
_______________
* Богу приятно нечетное число (Вергилий. Эклоги). _______________
Он написал:
Ты мне напоминаешь тех, кто переводит Et doma ferentes* как: "Я боясь
греков". И который при этом перестает замечать присутствующих. Между тем
если бы и вправду в каждом присутствующем скрывался грек, который тут же
взял бы нас в плен, то я бы греку сказал: "Любезный грек, дай и возьми; мы
будем квиты. Я твой слуга, это верно, в противном случае ты бы мне ничего не
дал". Когда я говорю "грек", я подразумеваю "Необходимость". Она всегда
берет столько же, сколько и дает.
_______________
* Полностью латинское изречение звучит так: Timeo Danaos et dona
ferentes — Боюсь данайцев, даже дары приносящих. _______________
Мы обменялись листками. Время шло.
Он приписал на моем листке снизу:
Чем больше я размышляю, тем больше нахожу дурацким твой пример, ибо, в
конце концов...
Я приписал на его листке снизу:
Чем больше я размышляю, тем больше нахожу дурацким твой пример, ибо, в
конце концов...
...После чего каждый из нас перевернул свой листок — но на обороте его
бумажки был еще текст:
— Счастье в привычке. Быть радостным. Выбор меню на каждый день:
1. Суп (по совету мсье Гуйсмана).
2.Бифштекс (по совету мсье Барреса).
3. Овощи разные (по совету мсье Габриэля Трарье).
4. Бутылка воды "Эвиан" (по совету мсье Малларме).
5. Зеленый золотистый шартрез (по совету Оскара Уайльда).
На моем листочке можно было прочесть только мой поэтический образ о
Ботаническом саде:
Титир улыбнулся.
Мартен спросил: "Кто это такой, Титир?"
Я ответил: "Это я".
— Значит, ты иногда смеешься? — сказал он.
— Но, дорогой друг, дай-ка я тебе немного объясню (когда-нибудь это
надо же сделать!..). Титир — это я и не я; Титир, этот дурак, — это я, это
ты — это все мы... И не ухмыляйся — ты меня сердишь; я говорю "дурак" в
смысле "немощный"; он не всегда помнит о своей нищете; именно это я только
что тебе говорил. Каждому свойственно что-то забывать; но пойми же, что это
всего лишь поэтический образ...
Александр читал листочки. Александр — философ; что бы он ни говорил, я
всегда настороже; и что бы он ни сказал, я никогда не отвечаю. Он улыбнулся
и, повернувшись ко мне, начал:
— Мне кажется, мсье, что то, что вы зовете свободным поступком, это,
по-вашему, поступок, который не зависит ни от чего; следите за моей мыслью:
отделимый — отметьте мой прогресс: упразднимый — и мое заключение:
бессмысленный. А теперь все свяжите, мсье, и не уповайте на совпадение:
прежде всего, вряд ли вы его достигнете — и затем: чему это могло бы
послужить?
Я, по привычке, ничего не сказал; когда вам отвечает философ, вы уже не
понимаете, о чем вы его спросили. — Внизу послышались шаги; это были
Клеман, Проспер и Казимир. "Вы что, сделались стоиками? — сказали они,
увидев Александра и нас. — Входите же, господа из Портики"*
_______________
* Школа стоицизма, которую римляне именовали также Портикой, была
основана в Афинах около 300 г. до н. э. Зеноном из Китиона, преподававшим
под крытой галереей — портиком (по-греч. stoa). _______________
Их шутка показалась мне претенциозной, так что я посчитал за благо
войти только после них.
В салоне Анжель уже было полно гостей; улыбаясь, она расхаживала среди
них, предлагая кофе, бриоши. Заметив меня, она тотчас же подошла:
— Ага! Вот и вы, — сказала она тихо, — я побаиваюсь, как бы гости не
заскучали; вы нам почитаете стихи.
— Но, — ответил я, — станет еще скучней, и потом, вы же знаете, что
я их не знаю.
— Да нет же, да нет же: у вас всегда что-нибудь написано...
Тут к нам подошел Гильдебран:
— Ах! Рад вас видеть, мсье, — сказал он, беря меня за руку. — Я не
имел счастья прочесть ваше последнее произведение, но мой друг Юбер
отозвался о нем с наивысшею похвалой... И говорят, сегодня вечером вы
окажете нам честь, почитав свои стихи...
Анжель исчезла.
Возник Ильдевер.
— Итак, мсье, — сказал он. — вы пишете "Топи"?
— Откуда вы знаете? — вскричал я.
— Но, — ответил он (преувеличивая), — кругом только об этом и
говорят; похоже, что это совсем не похоже на вашу последнюю вещь — которую
я не имел чести прочесть, но о которой мне много говорил мой друг Юбер. Вы
нам почитаете стихи, не так ли?
— Только не о тине, — глупо заметил Изидор, — похоже, что ее слишком
много в "Топях", если верить Юберу. А кстати, дорогой друг, "Топи" --
это о чем?
Подошел Валантен, и, так как другие уже слушали меня, я сбился.
— "Топи", — начал я, — это история нейтральной земли, которая
принадлежит всем... лучше: история нормального человека, которым изначально
бывает каждый; история третьего лица, о котором все говорят — и который
живет в каждом, но не умирает вместе с нами. У Вергилия его зовут Титир — и
специально оговаривается, что он лежит — "Tityre recubans"*. --
"Топи" — это история лежащего человека.
_______________
* С этой "оговорки" и начинаются "Буколики" (Эклога 1): "Титир, ты,
лежа в тени ширковетвистого дуба, Новый пастуший напев сочиняешь на тонкой
свирели..." (пер. С. Шервинского). _______________
— Надо же, — сказал Патрас, — а я думал, что это история болота.
— Мсье, — ответил я ему, — мнения могут быть разными — источник
один. Но поймите, прошу вас, что единственный способ рассказать одну и ту же
вещь каждому — одну и ту же вещь, прошу вас обратить внимание, — это
изменить ее форму в соответствии с восприятием каждого нового слушателя. В
данный момент, "Топи" — это история салона Анжель.
— Теперь-то я вижу, что вы еще не сделали окончательного выбора, --
сказал Анатоль.
Приблизился Филоксен:
— Мсье, — сказал он, — все ждут ваших стихов.
— Тсс! Тише! — сказала Анжель, — он начинает читать.
Все умолкли.
— Но, господа! — крикнул я в раздражении. — Уверяю вас, что у меня
нет ничего стоящего. Но, чтобы не заставлять вас упрашивать меня, я вынужден
вам прочесть небольшую вещь без...
— Читайте! Читайте! — заговорили кругом.
— Ну если вы так настаиваете, господа...
Я вынул из кармана листок и безо всякой позы, вялым голосом прочел:
Прогулка
Мы прогулялись по ландам. Слушай нас, Боже, ладно? Мы заблудились в
ландах, А тут и вечер упал, Мы решили присесть всей командой, До того каждый
из нас устал.
...Все молчали; явно не понимали, что стихотворение окончено, и
продолжали ждать.
— Это все, — сказал я.
И тогда в полной тишине послышался голос Анжель:
— Ах! Очаровательно. Вам следует вставить это в "Топи". — И так
как кругом все по-прежнему молчали: — Не правда ли, господа, что ему
следует вставить это в "Топи"?
На несколько следующих мгновений поднялась легкая суматоха, так как
одни спрашивали: "Топи? Топи? Что это такое?" — а другие объясняли, что
такое "Топи", — но объясняли так, что уверенности это не прибавляло.
Я ничего не мог сказать, но в этот момент ученый-физиолог Каролус,
одержимый манией докопаться до источника, с вопросительным выражением лица
подошел ко мне.
— "Топи"? — тут же начал я. — Мсье, это история животных, которые
живут в сумрачных пещерах и теряют зрение из-за того, что не могут им
пользоваться. А теперь оставьте меня, мне ужасно жарко.
Тогда Эварист, тонкий критик, заключил:
— Боюсь, что это несколько специальный сюжет.
Мне пришлось возразить.
— Но, мсье, особенных сюжетов не бывает. Et tibi magna satis*,
писал Вергилий, и это точно передает мой сюжет — о чем я сожалею. Искусство
в том и состоит, чтобы изобразить частное с силой, достаточной, чтобы оно
воспринималось как общее. В абстрактных терминах это очень трудно выразить,
так как эти мысль уже сама по себе абстрактна; но вы наверняка поймете меня,
представив себе, какой огромный пейзаж вмещается в замочной скважине, стоит
только подойти к дверям достаточно близко. Тот, кто во всем этом увидел бы
один лишь замок, увидит через его скважину целый мир, если сумеет
наклониться. Достаточно иметь возможность для обобщения; а уж само обобщение
— это дело читателя, критика.
_______________
* И довольно с тебя величия (лат.) _______________
— Мсье, — ответил он, — вы чрезмерно упрощаете свою задачу.
— И, наоборот, облегчаю вашу, — ответил я, задыхаясь. Он отошел. "Ах!
— подумал я. — Теперь я надышусь!"
Как раз в это время Анжель взяла меня за рукав.
— Идемте, — сказала она мне, — я вам кое-что покажу.
Она потянула меня к занавеске и незаметно отодвинула ее, так, чтобы я
увидел в окне большое черное пятно, которое производило шум.
— Чтобы вы не жаловались на жару, я установила вентилятор, — сказала
она.
— Ах! Милая Анжель.
— Но так как он очень шумит, — продолжила она, — пришлось его
закрыть занавеской.
— Ах, вот оно что! Но, милый друг, он же совсем маленький!
— Продавец сказал мне, что это подходящий размер для литераторов.
Побольше размером предназначается для собраний политических; но тогда бы мы
вовсе не слышали друг друга.
В этот момент меня потянул за рукав Барнабе, моралист, и сказал:
— Некоторые из ваших друзей достаточно рассказали мне о "Топях",
чтобы я довольно ясно представил, что именно вы хотите написать; должен вас
предупредить, что мне это представляется бесполезным и недопустимым. Вы
хотите заставить людей действовать, потому что вы в ужасе от застоя, --
заставить их действовать, не думая о том, что, чем чаще вы вмешиваетесь и
опережаете их действия, тем менее эти действия зависят от них самих. Ваша
ответственность в результате возрастает; но в такой же мере их
ответственность падает. Между тем для каждого человека важна именно
ответственность за действия — и гораздо менее их внешнее проявление. Вы не
научите желать: velle non discitur*; вы сохраните за собой лишь влияние; ну
что же, неплохое начало, если напоследок вам удастся вызвать несколько
бессмысленных действий!
_______________
* Нельзя научиться хотеть (лат.). _______________
Я ему сказал:
— Вы считаете, мсье, что надо оставаться равнодушными друг к другу,
ибо не видите смысла в заботе о людях.
— По крайней мере это очень трудное дело, и роль всяких посредников
вроде нас не в том, чтобы побуждать их к большим деяниям, а в том, чтобы
будить все большую и большую ответственность за малые деяния.
— Дабы нагнать на них страху за действия, не так ли? Вы не
ответственность их стремитесь увеличить, а сомнения. Вы таким образом еще
больше ограничиваете их свободу. Ответственный поступок есть поступок
свободный; наши поступки эту свободу утратили; и речь для меня не о том,
чтобы возродить поступки, а о свободе, без которой они невозможны...
Тогда он тонко улыбнулся, чтобы придать значение тому, что намеревался
сказать, и вот что сказал:
— Итак — если я вас правильно понял, мсье, — вы хотите принудить
людей к свободе...
— Мсье! — вскричал я. — Когда я вижу рядом с собой больных людей, я
беспокоюсь — и если не пытаюсь их лечить, из страха, как вы бы сказали,
уменьшить ценность их лечения, то по крайней мере стремлюсь объяснить им,
что они больны, — сказать им об этом.
Подошел Галеас, единственно для того, чтобы сморозить глупость.
— Больного лечат не тем, что демонстрируют ему его болезнь, а тем, что
устраивают ему спектакль здоровья. В больнице над каждой кроватью следовало
бы нарисовать нормального человека, а коридоры заполнить статуями Гераклов
из Фарнезе*.
_______________
* Фарнезе — дворец в Риме кардинала Алессандро Фарнезе, впоследствии
ставшего папой Павлом III (1534 — 1549). _______________
Тогда вернувшийся Валантен сказал:
— Нормального человека вовсе не зовут Гераклом...
И тут же со всех сторон зашикали "Тс-с! Тише! великий Валантен Кнос
будет держать речь".
Он говорил:
— Здоровье не представляется мне благом, желанным до такой степени.
Оно всего лишь равновесие, посредственность; отсутствие гипертрофии. Мы
стоим не больше того, что отличает нас от других; или, другими словами:
главное в нас как раз то, чем одни только мы и располагаем, то, чего нельзя
найти ни в ком другом, то, чего нет в вашем нормальном человеке, --
следовательно, то, что мы зовем болезнью. А посему больше не воспринимайте
болезнь как недостаток; напротив, это всегда что-то сверх; горбун — это
человек плюс его горб, и я предпочитаю, чтобы вы воспринимали здоровье как
недостаток болезней. Нам не так уж важен нормальный человек; я хочу
сказать, что без него можно обойтись — ибо он встречается на каждом шагу.
Это общий наибольший делитель* человечества, и, как в математике, вычеты не
могут причинить никакого ущерба ни его изобилию, ни его индивидуальной
добродетели. Нормальный человек (это слово раздражает меня) есть тот
остаток, то промышленное сырье, которое собирается на дне печи после плавки,
уничтожившей своеобразие всех компонентов. Это первобытный голубь, которого
удалось вывести по второму разу, путем скрещивания редких пород, — серый
голубь, без цветных перьев; у него не осталось ничего, что отличало бы его
от других.
_______________
* Математический термин. _______________
В восторге от того, что он заговорил о серых голубях, я хотел пожать
ему руку и произнес:
— Ах! Мсье Валантен!
Он просто сказал:
— Литератор, молчи. Прежде всего меня интересуют только безумцы, а вы
непомерно благоразумны.
Затем продолжил:
— Нормальный человек — это тот, которого я встретил на улице и назвал
своим именем, приняв его за себя самого; протягивая ему руку, я воскликнул:
"Мой бедный Кнокс, как ты плохо сегодня выглядишь! Что ты сделал со своим
моноклем?" — и что меня удивило, так это то, что Ролан, с которым мы
прогуливались вместе, назвав его одновременно со мной своим именем, сказал:
"Бедный Ролан! Да где же ваша борода?" Потом этот тип нам наскучил, и мы без
угрызений совести избавились от него, потому что он не представлял из себя
ничего нового. Впрочем, он и не сказал ничего, настолько он был жалок.
Знаете ли вы, что это такое, нормальный человек: это третье лицо, то, о
котором говорят...
Он повернулся ко мне; я повернулся к Ильдеверу и Изидору и сказал:
— Каково! А я вам что говорил?
Валантен, глядя на меня и сильно возвысив голос, продолжил:
— У Вергилия это третье лицо зовут Титир; это оно не умирает вместе с
нами, оно живет помимо нас. — И, расхохотавшись в мою сторону, он добавил:
— Поэтому все равно его не убить.
Ильдевер и Изидор, давясь смехом, тоже закричали:
— Так что, мсье, уберите Титира!
Тогда, уже не в силах сдержаться, я в свою очередь раздраженно сказал:
— Тсс! Тсс! Дайте скажу я! — И я начал говорить что попало: — Да,
господа, да! Титир страдает манией!!! — Вся наша жизнь, жизнь любого из
нас, — это как те минуты неуверенности, когда нас одолевает мания сомнения:
закрыли ли вы этой ночью свою дверь на ключ? И вы снова идете взглянуть.
Надели ли вы галстук сегодня утром? И вы ощупываете, на месте ли он.
Застегнули ли вы сегодня вечером свои штанишки? И опять вы проверяете.
Возьмите того же Мадрюса, который все не находил покоя! А Борас! --
Достаточно, правда? И заметьте, что мы принимали данность как прекрасно
сделанную; мы переделываем ее из-за мании — мании ретроспекции. Мы
переделываем потому, что это было сделано; каждый наш вчерашний поступок как
бы предъявляет иск нам сегодня; это похоже на то, как если бы мы дали жизнь
ребенку, но отныне должны научить его жить...
Я выдохся и слышал сам, что говорю плохо...
— Все, что мы создаем, кому, как не нам, и надлежит поддерживать;
отсюда опасение совершить слишком много поступков из страха стать чересчур
зависимыми, — ибо всякий поступок, вместо того чтобы тотчас по его
свершении дать толчок новому поступку, становится ловушкой, в которую мы
проваливаемся, — ловушкой забвения.
— Все, что вы говорите, достаточно забавно... — начал Понс.
— Да нет же, мсье, это вовсе не забавно — и мне ни в коем случае не
следовало бы это использовать в "Топях"... Я говорил, что наша
индивидуальность больше не проявляется в образе наших действий — она скрыта
в самом поступке — в двух актах нашего поступка (трель) — в трех. Кто
такой Бернар? Это тот, кого по четвергам видят у Октава. Кто такой Октав?
Это тот, кто по четвергам принимает Бернара. Но еще? Это тот, кто по
понедельникам навещает Бернара. Кто такой... кто мы все такие, господа? Мы
те, кого каждую пятницу принимает Анжель.
— Но, мсье, — сказал Люсьен из вежливости, — тем лучше, и это прежде
всего; а потом, это же единственное место, где мы все встречаемся!
— Э! Черт возьми, мсье, — заговорил я опять, — я и сам думаю, что
когда Юбер каждый день в шесть часов навещает меня, он не может в то же
самое время находиться у вас; но что меняется в том случае, если Брижит вы
принимаете каждый день? И так ли уж важно, если Иоахим принимает ее у себя
не чаще, чем раз в три дня? Я занимаюсь статистикой? Нет! Но я предпочел бы
сегодня ходить на руках, чем ходить на ногах, — как вчера!
— Мне кажется, однако, что именно это вы и делаете, — дурацки заметил
Туллиус.
— Но, мсье, я ведь как раз на это и сетую; я говорю " предпочел бы",
заметьте! Впрочем, если бы я попробовал такое проделать на улице, меня
сейчас же упекли бы в дом для умалишенных. Вот это меня и раздражает — что
все вокруг нас, законы, нравы, тротуары, как бы навязывает нам повторение и
обрекает нас на монотонность, тогда как, в сущности, все это чудно уживается
с нашей любовью к повторам.
— Тогда на что же вы жалуетесь? — воскликнули Танкред и Гаспар.
— Да вот именно на то, на что никто больше не жалуется! Терпимость ко
злу усугубляет его — оно превращается в порок, господа, потому что в конце
концов его начинают любить. На что я жалуюсь, мсье, так это на то, что мы не
сопротивляемся; что делаем вид, будто похлебка для нас отличный обед, и
ходим с сияющим лицом, поев всего на сорок су. Потому что мы не способны
восстать против...
— О! О! — загалдели кругом, — да ведь вы революционер?
— Да ничуть, господа, вовсе я не революционер! Вы не даете мне
закончить, — я имею в виду, что мы не способны восстать... изнутри. Я сетую
вовсе не на то, как мы распределились, а на нас самих, на нравы...
— Словом, мсье, — зашумело общество, — вы упрекаете людей в том, как
они живут, — с другой стороны, вы отрицаете, что можно жить по-другому, и
ставите им в упрек то, что они живут так, — но если это им нравится --
но... но, в конце концов, мсье: что-же-вы-хо-ти-те???
Я растерялся и вконец ошалел; в исступлении я ответил:
— Чего я хочу? Господа, я — персонально я — хочу одного — закончить
"Топи".
Тогда Никодем, отделившись от всех, подошел ко мне пожать руку с
восклицанием:
— Ах! Мсье, как вы замечательно сделаете!
Все остальные вдруг повернулись к нам спинами.
— Как, — спросил я, — вы знаете?
— Нет, мсье, — сказал он, — но мой друг Юбер мне много рассказывал.
— Ах! Он вам сказал...
— Да, мсье, история рыболова, который находит настолько вкусными
червей из тины, что есть их, вместо того чтобы наживлять на свои удочки, --
в итоге ему ничего не удается поймать... Само собой. Но все это, по-моему,
очень странно!
Он ничего не понял. В который раз все начинай сначала. Ах! Я устал!
Сказать, что именно это я и стремился им объяснить и что приходится все
объяснять снова, — и так без конца; голова кругом; я больше не могу; ах!
все это я уже говорил...
Так как у Анжель я чувствую себя почти как дома, то, подойдя к ней, я
вынул часы и очень громко сказал:
— Милый друг, но ведь уже страшно поздно!
Через мгновение все достали из карманов свои часы, и каждый воскликнул:
"Как поздно!"
Только Люсьен из вежливости намекнул: "В прошлую пятницу разошлись еще
позже!" Но его замечанию не придали никакого значения (только я обронил:
"Это потому, что ваши часы ужасно отстают"); все бросились надевать свои
пальто; Анжель пожимала руки, продолжала улыбаться и предлагала последние
бриоши. Потом перегнулась через перила, чтобы видеть спускающихся. — Я ждал
ее, сидя обессиленный на пуфе. Когда она вернулась:
— Настоящий кошмар этот ваш вечер! — начал я. — О! Эти литераторы!
Эти литераторы, Анжель!!! Они невыносимы!!!
— Раньше вы этого не говорили, — возразила она.
— Лишь потому, Анжель, что я их не встречал у вас. И потом, кого
только тут не было, это же ужас! Дорогой друг, нельзя принимать сразу
столько людей!
— Но я пригласила не всех, — сказала она. — Каждый привел с собой
несколько других.
— Вы казались среди них такой потерянной. Вам следовало попросить
Лауру зайти; ее присутствие было бы для вас поддержкой.
— Но вы были настолько возбуждены, — сказала она, — я вас таким не
видела; я думала, что вы приметесь ломать стулья.
— Милая Анжель, а иначе можно было бы сдохнуть от скуки... Уж и так
чуть не задохнулись от духоты! В следующий раз пускайте к себе только по
пригласительным. Скажите-ка, а что означал этот ваш маленький вентилятор?
Прежде всего, ничто не раздражает меня так, как то, что вращается на одном
месте; за столько времени вам следовало бы это запомнить! И потом, звук,
который он производит, просто отвратителен. Стоило разговору прерваться, как
этот звук тут же становился слышен откуда-то из-под занавески. И все
переспрашивали друг у друга: "Что это такое?" Вы же понимаете, что я не мог
им ответить: "Это Анжель установила себе вентилятор!" Вот — вот, сейчас вы
слышите, как он скрежещет. О! Это невыносимо, милый друг; остановите его,
умоляю вас.
— Но его невозможно остановить, — ответила Анжель.
— Ах! И его тоже! — вскричал я. — Тогда давайте говорить громче,
милый друг. — Что! Вы плачете?
— Вовсе нет, — ответила она, раскрасневшись.
— Тем хуже! — И , охваченный лиризмом, я крикнул, стараясь перекрыть
шумок трещотки: — Анжель! Анжель! Время пришло! Уедем из этих невыносимых
мест! Неужели мы с вами, милый друг, однажды услышим на пляже вольный
морской ветер? Я знаю, среди какого мелкотемья вам приходится жить, но этот
ветер иногда все сдувает... Прощайте! Мне нужно пройтись; думайте, но не
дольше, чем до завтра! А затем путешествие. Думайте же, дорогая Анжель,
думайте!
— Ладно, прощайте, — сказала она, — идите спать. Прощайте.
Я оставил ее. Я почти бегом вернулся к себе; разделся; лег; но не для
того, чтобы уснуть; когда в моем присутствии пьют кофе, это возбуждает меня.
Однако сейчас я чувствовал себя подавленным и говорил себе: "Чтобы убедить
их, все ли я сделал, что мог, надо было найти для Мартена несколько
аргументов посильнее. А Густав! Ах! Валантен любит только сумасшедших!
Назвать меня "благоразумным" — мыслимо ли такое! Меня, кто весь день
совершал одни лишь абсурдные поступки. Это не одно и то же, конечно, я
знаю... И что же, теперь так мне и жить с этой мыслью, что я, мол, редкая
птица. Революционер. Если я и впрямь им являюсь, то, в конце концов, из
чувства противоречия. Как жалок тот, кто перестал и мечтать им быть! Так и
не заставить выслушать себя... Однако все, что я им сказал, правда — потому
что я от нее страдаю. — Страдаю ли я от нее? — Честное слово, иной раз я
просто не понимаю, ни чего хочу сам, ни почему у меня зуб на других, --
тогда мне кажется, что я сражаюсь со своим собственным воображением и что
я... Боже мой! Боже мой, так вот откуда такая тяжесть, и чужая мысль еще
более инертна, чем материя. Любая идея, только коснись ее, похоже,
оборачивается для вас карой; она подобна ночному вампиру, что, взобравшись к
вам на плечи, пьет вашу кровь и наливается тяжестью по мере того, как вы
теряете силы... Сейчас, когда я начал искать иные формы для выражения
мыслей, чтобы сделать их доступнее чужому восприятию, я не могу
остановиться; ретроспекции; что за нелепые метафоры; я чувствую, что сам
становлюсь одержим теми страстями, которые стремлюсь описать и порицаю в
других, причем сам я замыкаюсь в страдании, не в силах им ни с кем
поделиться. Мне кажется теперь, что чувство, с которым я живу, лишь
обостряет мой недуг, в то время как другие, возможно, и не больны. — Но в
таком случае понятно, почему они не страдают, — и у меня нет никакого права
за это их упрекать; однако живу-то я, как они, поэтому и страдаю... Ах! Я
весь в отчаянии! — Я хочу посеять беспокойство — прикладываю ради этого
столько стараний — а рождаю это беспокойство только в себе самом... Ага!
Вот фраза! Запишем-ка". Я вынул из-под подушки листок, зажег свечу и записал
эти бесхитростные слова:
"Упиваться своим беспокойством".
Я задул свечу.
"...Боже мой, Боже мой! Прежде чем заснуть, я должен еще кое-что
обдумать... Если у вас возникнет маленькая идея, оставьте ее жить-поживать в
покое... как!... Что?.. Ничего, сейчас говорю я; так вот, оставьте ее в
покое... как!.. Что?.. Ах! Чуть не уснул... нет, я ведь хотел еще
поразмышлять о той маленькой идее, которая становится большой; я и не
заметил, как она выросла; теперь идея стала огромной — и овладела мной --
чтобы мною жить; да, я для нее средство существования; она тяжела — я
должен представить ее, и я вновь представляю ее миру. Она затем и овладела
мной, чтобы я ее по всему свету таскал за собой. И весу в ней не меньше, чем
в Боге... Беда! Еще одна фраза!" — Я достал новый листок; зажег свечу и
написал:
"Пусть она растет, а я уменьшаюсь".
— "Это из Святого Иоанна... Ах! Пока не забыл". Я извлек третий
листочек...
...............
"Я уже не помню, что хотел сказать... ах! тем хуже; у меня болит
голова... Нет, эта мысль наверняка забудется, — забудется... и я почувствую
боль, как в деревянной ноге... в деревянной ноге... Ее уж нет, а ее все
чувствуешь в мыслях... в мыслях... — Повторять слова — это ко сну; я
повторю еще: деревянная нога, — деревянная нога... деревянная... Ах! Я же
не погасил свечу... Нет, погасил. — Погасил ли я свечу?.. Да, ведь я сплю.
Между прочим, когда Юбер добрался домой, она еще не была потушена; ...но
Анжель уверяла, что да; ...в этот самый момент я и стал ей рассказывать про
деревянную ногу; потому что она проваливалась в торф; я заметил ей, что
никогда не смогу бегать довольно быстро; эта земля, говорил я себе, ужасно
упруга!.. Болотодорога — нет, еще хуже!.. Стой! А где Анжель? Бегу чуточку
быстрее. — Кошмар! Увязаю еще больше... никогда мне не побежать быстрей...
Где же лодка? Это она? Надо прыгать? — уф! гоп! — Как я устал!"
"Ну что ж, если вы не против, Анжель, мы с вами сейчас совершим на этой
лодке увлекательную прогулку. Я хотел вам показать, дорогой друг, что там
ничего нет, кроме осоки и плаунов — крохотных рдестов, — а у меня в
карманах ничего — лишь самая малость хлебного мякиша для рыб... Что такое?
Где Анжель?.. В конце концов, дорогой друг, почему сегодня вечером вы такая
расплывчатая?.. Да вы же просто в воздухе растворяетесь, дорогая моя! --
Анжель! Анжель! Вы слишком — эй, вы слышите? Анжель!.. Неужели от вас не
останется ничего, кроме этого стебелька nymphea botanique* (я употребляю это
слово в значении, трудно оценимом сегодня) — которую я вытяну из реки... Но
она же вся из бархата! Ковер, да и только; пружинящий покров!.. Только зачем
же и дальше сидеть на нем? Обхватив руками ножки стула. Надо же когда-то
выбираться из-под мебели! Скоро придет Монсеньор... К тому же здесь
нестерпимо душно!.. Вот и портрет Юбера. Весь в цветах... Откроем дверь;
здесь очень жарко. Кажется, эта другая комната больше похожа на то, что я
думал увидеть; только вот портрет Юбера здесь очень плох; куда больше мне
нравился другой; а этот похож на вентилятор; да-да! на заплеванный
вентилятор. Почему он смеется?.. Уйдем отсюда. Идемте, мой дорогой друг...
постой! Но где же Анжель? Только что я очень крепко держал ее за руку;
должно быть, она убежала по коридору, чтобы собрать чемодан. Хоть бы какой
указатель оставила... Да не бегите же так быстро, мне вас никогда не
догнать. — Ах! Проклятье! Снова дверь заперта... Слава богу, все они легко
открываются; и я их захлопываю за собой, чтобы Монсеньор меня не догнал. --
Я думаю, что он направил по моему следу весь салон Анжель... Сколько их!
Сколько их! Всех этих литераторов... Бац! Еще одна закрытая дверь. — Бац!
Целая анфилада комнат! Совершенно не представляю, где нахожусь. Как быстро я
бегу сейчас!.. Вот досада! Здесь больше нету дверей; портрет Юбера плохо
повешен; он упадет; у него вид ухмылятора... Эта комната слишком тесная — я
бы даже сказал: зажатая; она никогда не вместит всех. Сейчас они придут...
Задыхаюсь! — ах! в окно. Я его закрою за собой; безутешный, я подлечу прямо
к балкону, нависающему над улицей. — Вот как! Да это же коридор! Ах! Вот
они: Боже мой, Боже мой! Я схожу с ума... Я задыхаюсь!"
_______________
* Белая кувшинка. _______________
Я проснулся весь в поту; под туго заправленным одеялом ощущение такое,
точно ты в коконе; казалось, оно тяжело давит на грудь; рывком, изо всех
сил, я сбросил его с себя. Воздух комнаты коснулся меня; я размеренно дышал.
— Свежесть — раннее утро — белизна за окном... нужно записать все это;
аквариум — он нашел свое место в комнате... Вдруг я почувствовал озноб;
замерзну, подумал я; конечно, я замерз. Дрожа от холода, я встал, поднял с
пола одеяло и покорно укрылся им, чтобы снова уснуть.
ЮБЕР,
или Утиная охота
Пятница
Едва проснувшись, я прочел в записной книжке: "Постараться встать в
шесть часов". Сейчас было восемь; я взял перо; зачеркнул; взамен написал:
"Подняться в одиннадцать". И снова лег, не читая остального.
Чувствуя себя разбитым после ужасной ночи, я разнообразия ради вместо
молока выпил немного травяного отвара; его принес мне слуга, потому что я
даже не поднялся с постели. Записная книжка раздражала меня, и я предпочел
написать на отрывном листке: "Сегодня вечером купить бутылку воды "Эвиан""
— затем пришпилил листок к стене.
"Уж лучше остаться дома и выпить этой воды, чем отправиться на ужин к
Анжель; Юбер там будет наверняка; возможно, что я им помешаю; зато я приду
сразу же после, чтобы поглядеть, не помешал ли им".
Я взял перо и написал:
"Дорогой друг; у меня мигрень; я не приду на ужин; к тому же будет
Юбер, и я не хочу вам мешать; но я загляну попозже, в течение вечера. Мне
приснился кошмар, о котором вам любопытно будет узнать".
Я запечатал письмо; взял новый листок и не спеша написал:
На берегах озер Титир собирает полезные травы. Он находит бурачник,
целебную алтею и горчайшие васильки. Он возвращается с целым букетом
лекарственных трав. Зная целебную силу растений, он ищет, кому помочь.
Вокруг озер ни души. Жаль, думает он. Тогда он отправляется на соляные копи,
где есть лихорадка и рабочие. Он идет к ним, говорит с ними, увещевает их и
доказывает им, что они больны; но один заявляет, что он не болен; другой,
которому Титир дает целебную траву, высаживает ее в горшок и наблюдает, как
она растет; наконец, у третьего действительно лихорадка, он сам это хорошо
знает, но считает, что она полезна его здоровью.
И так как в конце концов никто не пожелал лечиться и все цветы завяли,
Титир сам схватил лихорадку, чтобы полечить хотя бы себя самого...
В десять часов звонок; это был Альсид. Он спросил:
— Спишь! Болеешь?
Я сказал:
— Нет. Здравствуй, друг мой. — Но я могу встать только в одиннадцать
часов. Это решение, которое я принял. Ты хотел?..
— Попрощаться с тобой. Мне сказали, что ты отправляешься в
путешествие. Надолго ли?
— Ну не так чтоб уж очень-очень надолго... С моими средствами, как ты
понимаешь сам... Но главное — это уехать. Что? Я говорю это не затем, чтобы
спровадить тебя, — но мне нужно много написать, прежде чем... в общем,
очень мило было с твоей стороны заглянуть; до свидания.
Он ушел.
Я взял новый листок и написал:
Tityre semper recubans* — затем заснул до полудня.
_______________
* Титир — вечный лежебока (лат.). _______________
Удивительная это вещь — достаточно обдуманного намерения, решимости
что-то круто изменить в своей жизни, как текущие дела и делишки оказываются
настолько ничтожными, что их с легким сердцем посылаешь к черту.
Вот почему я нашел в себе отвагу быть не очень приветливым с Альсидом,
чей визит был некстати, иначе я бы на такое не решился. — Точно так же,
просматривая записную книжку и случайно увидев строки: "Десять часов. Пойти
и объяснить Маглуару, почему я считаю его столь глупым", — я нашел в себе
силы порадоваться, что не пошел к нему.
"Вот чем хороша записная книжка, — размышлял я, — не запиши я в ней,
что должен был сделать сегодня утром, я мог бы это позабыть, и тогда у меня
не было бы оснований порадоваться, что я этого и не сделал. Для меня именно
в этом и состоит обаяние того, что я так красиво прозвал неожиданным
срывом; я достаточно люблю его за то, что усилий он требует небольших, а
все-таки вносит разнообразие в тусклые дни".
Итак, вечером, после ужина, я отправился к Анжель. Она сидела за
фортепьяно; она пела с Юбером большой дуэт из "Лоэнгрина", который я
счастлив был прервать.
— Анжель, дорогой друг, — сказал я с порога, — я прихожу без
чемоданов; однако я останусь здесь на ночь, воспользовавшись вашим любезным
приглашением, и мы вместе, не так ли, дождемся утра, чтобы отправиться в
путь. За долгое время я, должно быть, забыл здесь немало вещей, которые вы
сложили в моей комнате: деревенские туфли, вязаную кофту, ремень,
непромокаемую шапку... Мы найдем все необходимое. Я не стану возвращаться к
себе. В этот последний вечер мы должны с изобретательностью продумать
завтрашний отъезд, отложить все, что не имеет к нему отношения; нужно все
предусмотреть, все представить, все сделать, чтобы путешествие было во всех
отношениях приятным. Юбер должен прельстить нас, рассказав о каком-нибудь
приключении былых времен.
— У меня совершенно нет времени, — сказал Юбер, — уже поздно, и мне
еще надо заглянуть в мою контору по страхованию, чтобы успеть до ее закрытия
получить несколько бумаг. — Потом, я рассказчик неважный и рассказываю
исключительно свои охотничьи истории. Эта история связана с моим большим
путешествием в Иудею; но она ужасна, Анжель, и я не знаю...
— О! Расскажите, прошу вас.
— Раз вы так хотите, — вот моя история:
Я путешествовал с Больбосом, которого вы оба не знали; это был лучший
друг моего детства; не пытайтесь вспомнить, друг Анжель, он умер, именно о
его смерти я и хочу рассказать.
Он, как и я, был большой охотник, охотник на тигров в джунглях. Он был,
впрочем, тщеславен и заказал себе из шкуры убитого тигра, а убил он их
немало, шубу, очень дурного вкуса, к тому же он носил ее даже в теплые дни и
всегда нараспашку. В шубе он был и в этот последний вечер... на этот раз,
впрочем, больше было и оснований ее надеть, ибо уже опустилась ночь и холод
давал о себе знать. Вы знаете, что в том климате ночи холодные, а охота на
пантер устраивается по ночам. За ними охотятся с качелей — и это, можно
сказать, забавно. В горах Идумеи известны скалистые коридоры, по которым
животные проходят в определенное время суток; нет среди них более
пунктуальных в своих привычках, чем пантера, — это-то и позволяет на нее
охотиться. В пантер стреляют сверху вниз — такая уж у них анатомия. Этим и
продиктовано употребление качелей; но все их преимуществ выясняются только в
тот момент, когда охотник промахивается. Действительно, отдача от выстрела
— довольно сильный толчок, который приводит качели в движение; поэтому
качели подбираются очень легкие; каждый выстрел ускоряет их ход, разъяренная
пантера прыгает, но достать их не может, что наверняка удалось бы ей, будь
они неподвижны. Как я сказал, "удалось бы"?.. Ей это удалось! Ей это
удалось, Анжель!
...Трос для качелей натягивают от края до края ложбины; таким образом,
каждый из нас занял свои качели; было поздно; мы ждали. Пантера должны была
пройти под нами от полуночи до часу ночи. Я был еще молод, немного труслив и
в то же время безрассудно смел — одним словом, поспешен. Больбос много
старше был и намного рассудительней; он хорошо знал этот вид охоты и в знак
дружеского расположения уступил мне лучшее место,откуда можно первым увидеть
зверя.
— Чем сочинять скверные стихи, — ответил я ему, — лучше уж говори
прозой.
Не поняв меня, он продолжал свое:
— В полночь я заряжаю ружье. В четверть первого среди скал появляется
полная луна.
— До чего это должно быть красиво! — сказала Анжель.
— Вскоре неподалеку мы услышали легкий шорох, такой необычный шорох
издают при движении только звери. В половине первого я увидел крадущуюся
длинную тень — это была она! Я чуть-чуть подождал, чтобы она оказалась
точно подо мной. Я выстрелил... Дорогая Анжель, что это я вам говорю? Меня
отбросило назад, я упал. Качели взлетели вместе со мной; и тотчас же я
оказался вне досягаемости — голова кругом, но еще не настолько, чтобы...
Больбос не выстрелил! Чего он ждал? Вот этого я так и не смог понять; зато я
хорошо понял, как опасно на подобную охоту отправляться вдвоем. Представьте,
в самом деле, дорогая Анжель, что кто-то стреляет на мгновение раньше --
раздраженная пантера видит неподвижный предмет — и у нее есть время для
прыжка — но в когтях у нее оказывается тот, кто выстрелить не успел. И
поныне, думая о случившемся, я считаю, что у Больбоса, по всей вероятности,
произошла осечка. Подобные дефекты обнаруживаются даже у самых лучших ружей.
Когда мои качели пошли в противоположную сторону, то есть стали возвращаться
в исходное положение, я, пролетев мимо качелей Больбоса, увидел, что его
тело и тело пантеры сплелись в клубок и теперь его качели буквально плясали
в воздухе; в самом деле, до чего же проворные существа эти звери.
Мне пришлось, дорогая Анжель, — вы только подумайте! — мне пришлось
присутствовать при такой драме — меня уносило назад, вперед, качели мои не
останавливались; его качели тоже теперь летали вовсю из-за пантеры — и я
ничего не мог изменить! Воспользоваться ружьем? Бесполезно: как прицелиться?
По крайней мере мне хотелось оказаться отсюда подальше, от движения качелей
меня страшно тошнило...
— Как все это должно было волнующе выглядеть! — сказала Анжель.
— А теперь прощайте, дорогие друзья, я вас покидаю. Спешу. Счастливого
путешествия; развлекитесь как следует; не задерживайтесь слишком долго. Я
приду в воскресенье, чтобы увидеть вас.
Юбер ушел.
Воцарилось продолжительное молчание. Если бы я заговорил, то сказал бы:
"Юбер рассказывал очень плохо. Я не знал о его путешествии в Иудею. Правдива
ли эта история? Когда он говорил, у вас был вид, как у неумеренной
обожательницы". Однако я не сказал ничего; я смотрел на огонь, на пламя
лампы, на Анжель рядом со мной — мы оба сидели у камина, — на стол, на
погруженную в приятный полумрак комнату, на все, что нам предстояло
оставить... Принесли чай. Уже минуло одиннадцать часов; можно было подумать,
что мы оба задремали.
Когда пробило полночь:
— Я тоже... ходил на охоту... — начал я.
От удивления она почти проснулась; она спросила:
— Вы? На охоту! Охоту на кого?
— На уток, Анжель. Причем вместе с Юбером; это было давно.77 но почему
бы и нет, дорогая Анжель? Что мне не нравится, так это ружье, а не охота;
грохот выстрелов внушает мне ужас. У меня очень живой темперамент; но мне
мешают инструменты... Однако Юбер, который всегда в курсе всех
изобретательских новинок, через Амедея достал мне на зиму пневматическое
ружье.
— О, расскажите мне все! — сказала Анжель.
— Это не было, — продолжал я, — это не было, как вам понятно, одно
из тех замечательных ружей, которые обычно можно увидеть лишь на больших
выставках; впрочем, я всего лишь взял его напрокат, так как стоят эти
инструменты ужасно дорого; да и не люблю я держать оружие дома. Небольшой
баллон сжатого воздуха приводил в движение спусковой крючок — с помощью
резиновой трубки, пропущенной под мышкой; а в руке держишь изношенную грушу,
так как это было старое ружье; от малейшего нажатия на каучуковую грушу
раздавался выстрел... Ваше техническое неведение мешает мне объясниться
лучше.
— Вам надо было бы показать мне это, — сказала Анжель.
— Дорогой друг, эти инструменты можно трогать лишь с величайшей
осторожностью; потом, как я уже говорил, я ведь их не храню. Впрочем, той
одной ночи хватило, чтобы использовать грушу до конца, настолько охота была
удачной, что вы и увидите из моего рассказа.
Это было туманной декабрьской ночью. Юбер спросил меня: "Ты идешь?" Я
ответил ему: "Я готов".
Он снял со стены свой карабин; я — свое ружье; он взял свои манки и
сапоги; мы прихватили наши никелированные коньки. Затем, положившись на
особое охотничье чутье, мы вышли в ночь. Юбер помнил дорогу, которая должна
была привести к шалашу, где на берегу облюбованного дичью озера, под
торфяной золой уже с вечера тлел огонь. Впрочем, едва мы вышли из парка,
ночь после его густых темных пихт показалась нам скорее светлой. Чуть --чуть
надутая луна проступала сквозь дымку тумана. Она светила не урывками, как
бывает, когда луна то исчезает, то проливается на облака; ночь не была
беспокойной; это тем более не была и безмятежная ночь; она была беззвучная,
праздная, влажная и, поймете ли вы меня, если я скажу: несамовольная. Ничего
особенного в небе не было; хоть выверни его наизнанку. (Если я так настаиваю
на деталях, мой терпеливый друг, то лишь затем, чтобы вы поняли, насколько
ночь была заурядной).
Опытные охотники знают, что такие ночи самые лучшие для засады на уток.
Мы приблизились к замерзшему каналу, лед посреди высохших камышей
отсвечивал, будто отполированный. Мы приладили коньки и, не говоря ни слова,
отправились в путь. Чем ближе к озеру, тем неприятнее проступала мутная
вода, перемешанная с землей, мхами и полурастаявшим снегом, скользить было
все трудней. Каналу, казалось, не будет конца; уже и коньки стали нам
мешать. Мы их сняли. Юбер забрался в шалаш, чтобы согреться; я не смог там
находиться из-за сильного дыма... То, что я вам расскажу сейчас, Анжель,
ужасно! Все же послушайте. Как только Юбер согрелся, он вошел в воду, полную
тины; конечно, я знал, что на нем просмоленные сапоги и одежда — но, друг
мой, он погрузился не до колен — и даже не по пояс; он погрузился в воду
весь! Не дрожите так сильно; он это сделал нарочно! Чтобы стать незаметным
для уток, он решил исчезнуть совсем; это было мерзко, скажете вы... Не
правда ли? Я тоже думал так: но тогда откуда бы бралось изобилие дичи? Мы
заняли свои места; бросив якорь и сидя на дне лодки, я ждал приближения
стаи. Юбер из своего укрытия начал подманивать селезня. Для этого он
использовал два манка: один для призыва, другой для ответа. Паривший вдали
селезень вслушивался; он вслушивался в этот ответ: селезень настолько глуп,
что принимает его за свой собственный; и стремительно полетел — во
исполнение своего обязательства, дорогая Анжель. Юбер замечательно
имитировал. Небо над нами потемнело от треугольного облака птиц; шум
хлопающих крыльев стал еще сильней, когда они начали садиться на воду; и
когда они оказались почти рядом, я начал стрелять.
Скоро их налетело такое множество, что, по правде говоря, я почти не
целился; после каждого выстрела я лишь чуть сильнее нажимал на грушу — так
легко срабатывал спусковой крючок, он производил шума не больше, чем разрывы
карнавальных хлопушек или, как в одном из стихотворений мсье Малларме,
восклицание "Palmes!"*. А чаще нельзя было различить даже этот звук, и, если
бы я почти не прикладывался ухом к ружью, подтверждением выстрела мне могло
служить только падение еще одной птицы. Утри, не слыша выстрелов, продолжали
садиться. Подстреленные птицы падали, кружили и метались в мутной воде,
покрытой коркой грязи, своими распластанными крыльями в судорогах обрывая
листву. Прежде чем умереть, они стремились уйти из камышей и укрыться в
густом кустарнике. Перья падали медленнее, чем птицы, и, кружа в воздухе и
на воде, казались легче тумана... я спрашивал себя: когда это кончится?
Наконец на рассвете улетели последние оставшиеся в живых птицы; вдруг
поднялся сильный шум крыльев, и последние умирающие птицы все поняли. Тогда
наконец появился Юбер, весь в листьях и тине. Толкая свою плоскодонку
шестами, мы поплыли среди поломанных стеблей камыша и в жутком свете ранней
зари собрали свои съестные припасы. Я убил более сорока уток; все они пахли
болотом... Как? Вы спите, дорогая Анжель?
_______________
* Пальмы (франц.). На языке оригинала произносится: "пальм".
_______________
Лампа гасла, в ней кончалось масло; печально умирал огонь, и умывалось
рассветом окно. Словно небо из своих кладовых ниспослало немного надежды,
которая дрожа спускалась на землю... Ах! Да падут на нас капли небесной
росы, и пусть в эту отгороженную от мира комнату, где мы так долго дремали,
через дождь и стекло наконец проникнет заря и сквозь сгустки мрака донесет
до нас немного естественной белизны.
Анжель была в полудреме; так как я замолчал, она медленно проснулась --
прошептала:
— Вам бы следовало описать это...
— Ах! Умоляю, не договаривайте, дорогой друг, — и не убеждайте меня,
что мне следовало бы описать это в "Топях". Прежде всего, это уже сделано
— и потом, вы же не слышали меня — но я на вас не сержусь — нет, прошу
вас, не подумайте, что я на вас сержусь. Да к тому же мне хочется сегодня
радоваться. Наступает рассвет, Анжель! Смотрите! Посмотрите на серые
городские крыши и на эти белые цвета пригорода... Быть может... Ах! От каких
унылых пейзажей, от скольких разбитых бессонных ночей, прогоркших от пепла
— вот! мысль! — быть может, освободит нас твоя, заря, чистота, которая
открывается всегда так нежданно! Окно, по которому растекается утро... нет,
утро, которое выбелило окно...смыть бы, смыть бы все это...
Бежать, бежать туда, где птицы опьянели!*
_______________
* Пер. Э. Линецкой. _______________
Анжель! Это стихотворение мсье Малларме! — я цитирую по памяти — оно
от первого лица — новы ведь едете тоже, — ах, дорогой друг, я беру вас с
собой! — Чемоданы! — надо спешить; я хочу взять битком набитый рюкзак. И
все же не станем брать лишнего: "Все, что нельзя уложить в чемодан,
непереносимо!" — Это сказал мсье Баррес, — Баррес, вы его знаете, депутат,
моя дорогая! — Ах! Здесь душно; не хотите ли открыть окно? Я слишком
взволнован. Идите скорей на кухню. В путешествии никогда не знаешь, где
придется поесть. Возьмем с собой четыре бутерброда, яиц, сарделек и жаркое
из телятины, оставшееся от вчерашнего ужина.
Анжель удалилась; на мгновение я остался один.
Итак, что мог бы я про это мгновение сказать? Разве оно заслуживает
меньше внимания, нежели мгновение следующее, и вообще, дано ли нам судить о
важности вещей? Сколько высокомерия в идее выбора! Вглядимся же одинаково
пристально во все, что происходит вокруг, и, как ни тянет в путь,
поразмыслим спокойно перед дорогой. Посмотрим! Посмотрим! И что же я вижу?
— Вот три зеленщика.
— Уже проехал омнибус.
— Портье подметает перед своей дверью.
— Лавочники подновляют свои витрины.
— Кухарка отправляется на рынок.
— Школьники идут в коллеж.
— В киоски доставляют газеты; их раскупают спешащие господа.
— У входа в кафе ставят столики...
Боже мой! Боже мой, хоть бы Анжель не вернулась в эту минуту, вот ведь
снова я плачу... это, я думаю, нервы; на меня это накатывает всякий раз при
перечислениях. Да к тому же сейчас меня бьет озноб! Ах! Из любви ко мне,
закроем это окно. Я весь окоченел от утренней свежести. — Жизнь — жизнь
других! — и это жизнь? — видеть жизнь! Что же все-таки это за штука такая,
жизнь?! Что еще о ней можно сказать? Одни восклицания. А теперь я чихаю; да,
как только я перестаю размышлять и впадаю в созерцание, я простужаюсь. Но я
жду Анжель — надо торопиться.
АНЖЕЛЬ,
или Небольшое путешествие
Суббота
В путешествии вести записи исключительно о мгновениях поэтических --
ибо они лучше всего согласуются с тем, каким я хочу его видеть.
В машине, которая отвозила нас на вокзал, я продекламировал:
Козлята на берегу водопадов, Мосты, переброшенные через них;
Лиственный лес многорядный... Мы поднимаемся, преследуемы Несравненным духом
смолы Как лиственниц, так и пихт.
— О! — сказала Анжель, — какие прекрасные стихи!
— Вы находите, дорогой друг? — сказал я ей. — Да нет же, да нет же,
уверяю вас; я не говорю, что они плохие, плох
