Вирджиния Вулф. На маяк
страница №3
...ется - нужновыходить замуж; нужно иметь детей.
Может быть, не надо так? - думала она, пересматривая свое поведение за
последние две-три недели. Может быть, она чересчур наседала на Минту,
которой всего двадцать четыре, чтоб та наконец решилась? Ей стало не по
себе. Ведь уже смеялась, кажется, над собой. Опять она, значит, забыла,
как сильно умеет влиять на других? Для брака необходимо - о! мильоны
разных вещей! (починка теплицы встанет в пятьдесят фунтов), - но во-первых
- зачем называть? - и это главное; то, что есть у них с мужем. А вот есть
ли оно у тех?
"Натянул он штаны и пустился бежать, как безумный, - читала она. - Но
бушевала буря, ветер выл и сбивал его с ног. Валились деревья, дома,
трясом тряслись горы, срывались в море утесы. Небо было черным-черно, гром
гремел, сверкали молнии, и ходили по морю ходуном черные волны, каждая -
как башня церковная, как гора, а сверху - белая пена".
Она перевернула страницу; оставалось несколько строк, можно кончить,
хоть ему пора спать. Поздно уже. Ей об этом сказало освещение сада;
матовые цветы, серо поскучневшие листья, сговорясь, на нее навели тревогу.
Сперва она даже не разобралась, что такое. Потом вспомнила. Пол и Минта и
Эндрю еще не вернулись. Снова она вызвала в памяти тесную группку перед
дверью прихожей: стоят, смотрят в небо; у Эндрю ведро и сачок. Значит,
своих крабов собрался ловить. Значит, будет по скалам карабкаться; как бы
его не отрезал прилив. А когда будут гуськом возвращаться узенькой тропкой
вдоль скал, кто-то может и поскользнуться. Свалиться; разбиться. Почти
совсем стемнело.
Но голос у нее не дрогнул, когда она дочитывала сказку и, захлопнув
книжку, проговорила последние слова так, будто сама их вот сейчас
сочинила, глядя Джеймсу в глаза: "Там они до сих пор и живут".
- Вот и все, - сказала она и по глазам его увидела, что в них погас
интерес к сказке и что-то новое заступило; что-то удивленное, смутное, как
отблеск света, вдруг заставило его встрепенуться. Она обернулась, глянула
на бухту и - так и есть - сперва зыбко прошлись по волнам два коротеньких,
робких мазочка, потом длинный и прочный улегся луч маяка. Зажгли.
Сейчас он спросит: "Мы поедем на маяк?" И придется ему отвечать: "Нет,
завтра - нет. Папа сказал, завтра - нет". Слава Богу, шумно явилась
Милдред, и это его отвлекло. Но он оглядывался через плечо, когда Милдред
его уносила, и думал, конечно: "Завтра мы не поедем на маяк". И он ведь на
всю жизнь это запомнит.
11
Нет, она думала, отбирая кое-что из вырезанных картинок - ледник,
косилку, господина во фраке, - ничего дети не забывают. Оттого так и
важно, что говорить, что делать, и чувствуешь облегчение, когда они идут
спать. Ни о ком можно не думать. Быть с собой; быть собой. Теперь у нее
часто эта потребность - подумать; нет, даже не то, что подумать. Молчать;
быть одной. Всегдашнее - хлопотливое, широкое, звонкое - улетучивается; и
с ощущением праздника ты убываешь, сокращаешься до самой себя -
клиновидная сердцевина тьмы, недоступная постороннему взгляду. Хоть она
продолжала вязать и сидела прямо - так она себя ощущала; и это "я",
отряхнувши все связи, освобождалось для удивительных впечатлений. Когда
жизнь опадает, открывается безграничная ширь возможностей. И у всех, она
подозревала, в этом чувстве - неистощимая помощь; у всех; у нее, у Лили, у
Августа Кармайкла; у всех есть, наверное, это чувство - что наша
видимость, признаки, по которым нас различают, - пустяки. А под этим -
тьма; расползающаяся; бездонная: лишь время от времени мы всплываем на
поверхность, и тут-то нас видят. Собственный кругозор казался ей сейчас
безграничным. Охватывал все места, которых она не видывала: индийские
плоскогорья; она отстраняла тяжелый кожаный занавес при входе в римский
храм. Сердцевина тьмы может куда угодно проникнуть - никто не увидит. Ее
не остановить, думала она, торжествуя. Вот она - свобода, вот он - мир,
вот - и это главное - на чем можно расправиться, успокоиться, передохнуть.
Нет уж, сам по себе человек, по ее опыту судя, никогда не находит покоя
(тут она что-то особенно виртуозное исполнила спицами) - только когда
станет сердцевиною тьмы. Отделываясь от личного, отделываешься от мук,
суматохи, забот; и всегда она еле удерживала крик торжества над жизнью,
когда все так вот вплывало в мир, покой, вечность; тут она замерла и
подняла глаза, чтоб поймать луч маяка, длинный, прочный луч, последний из
трех - ее луч, потому что, всегда в этот час и в таком настроении на все
это глядя, волей-неволей себя с чем-то свяжешь особенно; я длинный,
прочный луч, он - ее луч. Часто, сидя и глядя, сидя и глядя, работая
спицами, сама наконец становишься тем, на что смотришь, - например, этим
светом. И он вызывает со дна сознания фразу, такую вот, например: "Дети не
забывают, дети не забывают", и повторяешь ее, повторяешь, а потом
прибавляешь что-то еще. Это кончится; это кончится, - она говорила себе, -
это будет, это будет. И вдруг она сказала: "Все мы в руках Божьих".
Но тотчас сама на себя рассердилась - и зачем она это сказала? Кто
сказал? Неужели она? Она попалась в силок, ошибкой сказала, чего вовсе не
думала. Она подняла взгляд от вязанья и встретила третий луч, и было так,
будто ее же глаза встретились с ее глазами, заглянули, как только сама она
могла заглянуть в ум, в сердце, вычищая, стирая эту ложь, всякую ложь. Луч
- молодцом, и сама она - молодцом; оказалась сильна, проницательна и
прекрасна, как луч. Странно: наедине с собою льнешь к вещам,
неодушевленным вещам; ручьям, цветам, деревьям; они тебе помогают
выразиться; они тебя знают; они - это ты; их даришь нежностью, сдуру
жалеешь (она смотрела на длинный прочный луч) - как жалеешь себя. Она
смотрела, смотрела, и спицы застыли в руках, и со дна души, над прудом
души поднималась туманная дымка, как жениху навстречу невеста.
И что ее дернуло сказать: "Все мы в руках Божьих?" - удивлялась она.
Проскользнувшая в правду неискренность ее раздражала. Она снова принялась
за чулок. Да какой же Бог мог сотворить этот мир? - спросила она себя.
Умом она всегда понимала, что ни разума нет, ни порядка, ни
справедливости; но страдания, смерть, бедняки. Нет такого предательства,
такой низости, на какие этот мир неспособен, она убедилась. Счастье не
вечно, она убедилась. Она продолжала вязать с решимостью и хладнокровием,
чуть поджав губы и бессознательно придавая лицу такое выраженье строгости,
что муж, проходя мимо, - хоть он про себя и посмеивался при мысли о том,
как Юм, философ, чудовищно раздобревший, однажды увяз в болоте, - не мог
не заметить этой горькой строгости на глубине ее красоты. Его она
опечалила, ее отрешенность ему причиняла боль, он чувствовал, проходя
мимо, что не может ее защитить, и, подойдя к живой изгороди, он был
опечален. Он ничем не мог ей помочь. Только стоять и смотреть. И даже -
нестерпимая правда - он портит ей жизнь. Он раздражителен. Вспыльчив.
Вышел из себя из-за этого маяка. Он вглядывался в заговор изгороди,
вглядывался в темноту.
Всегда, миссис Рэмзи знала, даже нехотя выбираешься из одиночества,
ухватясь за какой-то пустяк, что-то увидев, услышав. Она вслушалась; все
было тихо; кончился крикет; дети разбрелись мыться; только говор моря
остался. Она перестала вязать; длинный красно-бурый чулок на мгновенье
повис, качаясь, на пальцах. Она снова увидела вспышку. Уже не без иронии -
ведь когда просыпаешься, иначе относишься ко всему, она взглянула с
вопросом на прочный луч, безжалостный, неумолимый - он так похож на нее, и
так непохож, и никуда от него не деться (она по ночам просыпается и видит,
как, развалясь поперек их постели, он свешивается до полу), и все равно, -
думала она, следя за ним, зачарованно, оторопев, будто он оглаживал
серебристыми пальцами закупоренный сосуд у нее в мозгу, и сейчас вот он
лопнет и радость ее захлестнет, - все равно она знала счастье, полное
счастье, острое счастье - а луч серебрил лохматые волны все ярче, покуда
гасло небо, и убирал последнюю синь, затаившуюся в волнах, и они
наливались лимонною желтизной, взбухали, вздувались и лопались на берегу,
и радость вспыхнула у нее в глазах и окатила, накрыла, и она поняла - вот
оно! Вот!
Мистер Рэмзи повернул и увидел ее. Ах! Как она была хороша, он и не
знал, как она хороша. Но он не решался с нею заговорить. Не смел ей
мешать. Ему позарез надо было с нею заговорить, теперь, когда уже не было
Джеймса и она осталась одна. Но он решил - нет; нельзя ей мешать. Она была
отъединена от него своей красотой и печалью. Не надо ее тревожить. И он
без единого слова прошел мимо, хоть ему было грустно, что она сейчас так
далеко, не добраться, и нельзя ей помочь. И он бы снова прошел мимо без
единого слова, если бы именно в этот момент она сама ему не подарила того,
о чем, она знала, он никогда не попросит, и окликнула его, и сняла с рамы
зеленую шаль, и вышла к нему. Ведь он хотел, она знала, ее защитить.
12
Она накинула на плечи зеленую шаль. Она взяла его под руку. Он до того
красив, с места в карьер заговорила она про Кеннеди, про садовника, он так
безумно прекрасен, что решительно нет возможности его рассчитать. К
теплице была прислонена лестница, и повсюду валялись груды замазки, ибо
осуществлялась починка тепличной крыши. Да, но когда так вот
прогуливаешься об руку с мужем, хотя бы эта забота уже не страшна. У нее
вертелось на языке: "Это встанет в пятьдесят фунтов", но, как всегда,
когда речь шла о деньгах, она спасовала и сказала вовсе, что Джеспер
стреляет птиц, а он сказал, моментально ее успокоив, что для мальчишки это
естественно и, разумеется, он скоро найдет более достойный способ себя
занять. Он умный, он справедливый - ее муж. И она сказала: "Да, как у
всех, - переходный возраст", и стала разглядывать далии на большой клумбе
и прикидывать, что сделать для цветов на будущий год, и - он слышал, как
дети прозвали Чарльза Тэнсли? - спросила она. Атеист, они его прозвали -
крошка-атеистик. "Не слишком блистательный экземпляр", - сказал мистер
Рэмзи. "Уж какое!" - сказала миссис Рэмзи.
Она полагает, лучше его оставить в покое, - говорила миссис Рэмзи,
прикидывая, стоит ли присылать сюда луковичные; вообще-то их здесь сажают?
"Ему надо писать диссертацию", - сказал мистер Рэмзи. Уж об этом она
понаслышалась, - сказала миссис Рэмзи. Он ни о чем другом и не говорит.
Влияние кого-то на что-то. "Ну, ни на что другое он не может
рассчитывать", - сказал мистер Рэмзи. "Боже упаси, только бы он не вздумал
в Пру влюбиться", - сказала миссис Рэмзи. Он ее лишит наследства, если она
за него пойдет, - сказал мистер Рэмзи. Он смотрел не на цветы, которые
разглядывала жена, а куда-то на полметра повыше. В общем, он недурной
малый, - прибавил он и хотел было сказать, что он единственный молодой
человек во всей Англии, который ценит... - но осекся. Незачем снова к ней
приставать со своими книгами. "А цветы, между прочим, вполне", - сказал
мистер Рэмзи, опуская взгляд и различая что-то бурое, что-то красное. Да,
но эти она собственными руками сажала, - сказала миссис Рэмзи. Вот вопрос
- стоит ли посылать сюда луковичные; посадит ли Кеннеди? Неисправимая
лень, - прибавила она, двинувшись дальше. Если стоять у него над душой
весь день напролет с лопатой в руке, тогда еще от него чего-то можно
добиться. И они побрели дальше, к проему между факельных лилий. "Вот ты и
дочек учишь преувеличивать", - с упреком сказал мистер Рэмзи. Тетя Камилла
была еще в тысячу раз хуже, - возразила миссис Рэмзи. "Насколько я знаю,
никто никогда не считал твою тетю Камиллу образцом человека", - сказал
мистер Рэмзи. "Зато она самая красивая женщина, какую я видела", - сказала
миссис Рэмзи. "Есть кое-кто и получше", - сказал мистер Рэмзи. Пру вот
будет еще гораздо красивей, - сказала миссис Рэмзи. Он ничего подобного не
усмотрел, - сказал мистер Рэмзи. "Ну, так присмотрись хоть сегодня", -
сказала миссис Рэмзи. Постояли. Ему бы хотелось заставить Эндрю приналечь
на занятия. Если нет - прости-прощай поощрительная стипендия. "А-а, эти
стипендии!" - сказала она. Мистер Рэмзи считал, что глупо так говорить о
серьезных вещах, о стипендии. Он бы очень гордился Эндрю, если бы тот
добился стипендии, - сказал он. А она в точности так же будет гордиться,
если он ее не добьется, - отвечала она. Тут они вечно не соглашались, но
это не имело значения. Ей нравилось его отношение ко всяким стипендиям,
ему нравилось, что она так гордится Эндрю, что бы Эндрю ни вытворял. Вдруг
она вспомнила про эти узкие тропки над пропастями.
Уже, кажется, поздно? - спросила она. Они еще не вернулись. Он
беззаботно щелкнул крышкой часов. Всего полвосьмого. Минуту он постоял, не
закрывая часов, решаясь сказать ей о том, что он перечувствовал, бродя по
террасе. Но, во-первых, нет решительно никаких оснований тревожиться.
Эндрю, слава Богу, не маленький. А потом - он хотел ей сказать, что когда
он вот сейчас бродил по террасе - но тут ему стало неловко, будто он
непрошено вламывается в ее уединение, отрешенность, в эту ее
отключенность. Но она настаивала. Так что же такое он хотел ей сказать? -
спрашивала она, думая, что это насчет маяка; ему стыдно, что он сказал
тогда: "Фу-ты, черт!" Но нет. Ему неприятно было ее видеть такой
печальной, сказал он. Просто задумалась, - ответила она, чуть покраснев.
Обоим стало неловко, будто неясно, идти ли дальше, сворачивать ли. Она
читала Джеймсу волшебные сказки... - сказала она. Нет, этим не делятся;
такого не выговоришь.
Они дошли до проема между факельных лилий, и там опять был маяк, но ей
на него не хотелось смотреть. Если б она знала тогда, что муж ее видит,
думала она, она бы себе не позволила так забыться. Ей было неприятно все,
что напоминало о том, как она сидела тогда, забывшись, на глазах у мужа. И
она отвернулась и через плечо посмотрела на городок. Текли и струились
огни, словно повисшая на ветру серебряная капель. Вот в чем умещается вся
нищета, все страданья, - думала миссис Рэмзи. Огни городка, и пристани, и
судов казались призрачной сетью, огораживающей место кораблекрушения. Что
ж, если ему нет доступа к ее мыслям, решил мистер Рэмзи, можно предаться
своим. Посмаковать забавную историю о том, как Юм увяз в болоте;
посмеяться. Но, во-первых, - какая нелепость тревожиться из-за Эндрю. В
возрасте Эндрю он целыми днями бродил по округе с одним сухарем в кармане,
и никто не пекся о нем и не думал, что он может свалиться с утеса. Вслух
он сказал, что, может быть, на целый день отправится побродить, если
позволит погода. Бэнкс и Кармайкл - хорошенького понемножку. Пора побыть
одному. Да, - сказала она. Его задело, что она не стала спорить. Знает
прекрасно, что никуда он не денется. Стар стал с одним сухарем в кармане
целыми днями бродить. Из-за мальчишек тревожится, но не из-за него.
Давным-давно, когда еще не был женат, думал он, глядя на бухту, пока они
стояли между факельных лилий, он вышагивал целыми днями. Перехватит,
бывало, в трактире хлеба и сыра. Работал по десять часов, не разгибая
спины; старуха только просовывала голову в дверь - проверить огонь. Вон
там его самый любимый вид; эти дюны, убегающие в сонную даль. Можно целый
день пробродить, не встретив живой души. И почти ни единого дома на мили
кругом, ни единой деревни. В одиночестве можно все беды распутать. Там
песчаные отмели, где ничья нога не ступала от начала времен. Там
присаживаются и в глаза тебе смотрят тюлени. Иной раз ему кажется, что в
таком вот домишке, совершенно один... он со вздохом осекся. Он не имеет
права. Отец восьмерых детей - напомнил он себе. Он был бы последней
сволочью, неблагодарной скотиной, если б желал хоть на йоту что-нибудь
изменить. Из Эндрю выйдет человек получше него самого. Пру, говорит ее
мать, будет красавицей. Ничего, если слегка обуздают. Восемь таких детей -
собственно, недурная работа. Которая и доказывает, что не так уж постыло
ему наше Богом забытое мирозданье, ведь вот в эдакий вечер, думал он,
глядя на землю, растворенную далью, остров кажется умилительно крошечным,
наполовину проглоченный морем.
- Несчастное, Богом забытое место, - пробормотал он со вздохом.
Она расслышала. Он говорит страшно грустные вещи, но странно: стоит ему
такое сказать, и сразу он веселеет. Все эти фразочки - сплошная игра,
думала она, ведь наговори она сама такого хоть вполовину, она бы давно уж
пустила себе пулю в лоб.
И зачем эти фразочки, - подумала она и как ни в чем не бывало заметила,
что вечер совершенно чудесный. И чего он разохался, - спросила она, смеясь
и досадуя одновременно, ведь она догадалась, о чем он думал, - он написал
бы книги получше, не будь он женат.
Он не жалуется, - сказал он. Она сама знает, что он не жалуется. Она же
знает - жаловаться ему не на что. И он схватил ее руку, поднес к губам,
поцеловал с таким жаром, что у нее на глаза навернулись слезы, и тотчас он
ее отпустил.
Они отвернулись от вида и пошли рука об руку вверх, по тропке, обросшей
серебристыми копьями трав. Рука у него почти как у юноши, думала миссис
Рэмзи, тонкая, твердая, и она с восхищением думала, какой он у нее еще
сильный, хоть ему и за шестьдесят, оптимистический, неукротимый, и как это
странно, что, убежденный во всяческих ужасах, он не поддается им, они его
только бодрят. Удивительно, правда? - размышляла она. Ей-богу, ей кажется
иногда, что он - не как люди, слепоглухонемой от рожденья, что касается
обычных вещей, зато на необычные вещи взгляд у него орлиный. Ее иногда
поражает его проницательность. Но он цветы замечает? Нет. Вид замечает?
Нет. Замечает он красоту собственной дочери, пудинг, бифштекс ли положен
ему на тарелку? Он со всеми сидит за столом, как во сне. А эта его манера
говорить с самим собой вслух или ни с того ни с сего громко разражаться
стихами - ведь с годами все хуже; иногда ужасно неловко...
- Ты, кто лучше всех, уйдем!
[Перси Биши Шелли, "Приглашение"]
Бедняжка мисс Гиддингс, когда он так на нее гаркнул, чуть со стула не
свалилась от страха. Но в конце-то концов, думала миссис Рэмзи, сразу беря
его под защиту против всех этих дур вроде Гиддингс, в конце-то концов,
думала она, легким пожатием руки давая ему понять, что в гору она за ним
не поспевает и ей надо на минуточку остановиться - поглядеть, нет ли
свежих кучек земли по откосу, в конце-то концов, думала она, наклонясь,
чтоб получше их разглядеть, великий ум и всегда-то отличен от нашего. Все
великие люди, каких она знала, думала она, придя к заключению, что кролик
пробрался в сад, - все они таковы, и молодым людям полезно (хоть душная
атмосфера аудиторий на нее лично наводит просто непереносимую скуку) хотя
бы его послушать, хотя бы на него поглядеть. Но если их не стрелять, как
от них отделаешься - от кроликов, - размышляла она. Наверное, это кролик;
наверное, это крот. Во всяком случае, какая-то животинка подкапывается под
ее примулы. И, подняв глаза, она увидела над тонкими ветками первый прищур
ярко задрожавшей звезды и хотела обратить на нее внимание мужа; самой ей
звезда доставила такую острую радость. Но она передумала. Он никогда ни на
что не смотрит. А если посмотрит, только и скажет: "Богом забытый мир!" с
этим своим воздыханием.
И тут он сказал: "Очень-очень красиво", - чтоб доставить ей
удовольствие, и прикинулся, будто цветами любуется. Но она-то знала, что
ничего он не любуется, ему все равно, хоть тут есть цветы, хоть их нет.
Просто, чтоб доставить ей удовольствие... А-а, да не Бриско ли это там
вышагивает с Уильямом Бэнксом? Она сосредоточила близорукий взгляд на
спинах удаляющейся парочки. Они, так и есть. И не значит ли это, что им
следует пожениться? Именно! Дивная мысль! Им же следует пожениться!
13
Он бывал в Амстердаме, - говорил мистер Бэнкс, шагая через лужайку с
Лили Бриско. Видел Рембрандта. Был в Мадриде. К сожалению, это пришлось на
страстную пятницу, Прадо был закрыт. Был и в Риме. Мисс Бриско никогда не
бывала в Риме? О, непременно следует побывать. Это будет для нее
выдающееся переживание - Сикстинская Капелла; Микеланджело; и Падуя -
полотна Джотто. Его жена долгие годы хворала, это ограничивало возможность
путешествий.
Она была в Брюсселе; и в Париже была, правда, мимолетно, навещала
заболевшую тетку. Была в Дрездене; есть бездна картин, которых она не
видела; впрочем, рассуждала Лили Бриско, может, лучше не смотреть на
картины; из-за них только еще безнадежней презираешь собственную работу.
Мистер Бэнкс полагал, что такая точка зрения может чересчур далеко
завести. Не всем быть Тицианами, не всем быть Дарвиными; с другой стороны,
неизвестно еще, были б у вас Тицианы, были б у вас Дарвины, если б не было
нас, обычных людей. Лили захотелось ему возразить комплиментом; вы-то не
такой уж обычный, мистер Бэнкс, - вертелось у нее на языке. Но он не
нуждается в комплиментах (большинство мужчин нуждается), - подумала она,
чуточку устыдилась своего поползновения и молчала, покуда он рассуждал,
что к живописи только что сказанное, может быть, и не относится. Все
равно, сказала Лили, отметая легкую поблажку неискренности, она никогда не
бросит живопись, потому что ей интересно. Да, сказал мистер Бэнкс, он в
этом уверен, и, дойдя до края лужка, он уже интересовался, трудно ли ей
находить сюжеты в Лондоне, когда они повернули и увидели миссис и мистера
Рэмзи. Вот он - брак, думала Лили, мужчина и женщина смотрят, как девочка
бросает мяч. Вот что мне тогда ночью старалась втолковать миссис Рэмзи,
думала она. Она куталась в зеленую шаль, и они стояли рядышком и смотрели,
как Джеспер и Пру перекидываются мячом. И как ни с того ни с сего выходя
из подземки, звоня у чужих дверей, люди вдруг облекаются странной
значительностью и становятся воплощением, символом - так стоящие в
сумерках два человека стали вдруг символом брака; муж и жена. Потом,
тотчас символические, очарованные очертания с них спали, и когда Лили
Бриско и Уильям Бэнкс к ним подошли, они уже были опять мистер и миссис
Рэмзи, смотрящие на детей, играющих в мяч. И все же, и все же на миг еще,
хотя миссис Рэмзи их осияла своей обычной улыбкой (ах, она ведь решила,
что мы поженимся, - подумала Лили) и сказала "Сегодня я одержала победу",
- разумея, что ей наконец удалось залучить мистера Бэнкса на ужин и он на
сей раз не сбежит от нее к своему слуге, который готовит подобающим
образом овощи; и все же еще на миг удержалось ощущенье разлета, шири и
безответственности, когда мяч взмыл и за ним потянулись взглядами, и его
потеряли, и увидели одиночку-звезду в обрамленье ветвей. В убывающем свете
все казались угловатыми, бестелесными и разбросанными по пространству. Но
вот, метнувшись назад и провалившись куда-то (все плавало в сумерках,
лишенное веса), Пру вылетела прямо на них, блистательно-высоко поймала
левой рукой мяч, и мать у нее спросила: "Они еще не вернулись?", и чары
развеялись. Мистер Рэмзи счел себя вправе громко расхохотаться над Юмом,
который увяз в болоте, и одна старушка его согласилась вызволить на
условии, что тот прочтет "Отче наш", и, все еще фыркая, он направился к
себе в кабинет. Миссис Рэмзи, возвращая Пру в лигу семейственности, - из
которой та вырвалась, прыгая за мячом, - спросила:
- А Нэнси с ними пошла?
14
(Конечно, Нэнси с ними пошла, потому что Минта Доил ее умоляла немым
взглядом и протянула к ней руку, когда Нэнси после обеда собралась
улизнуть к себе наверх от кошмара семейственности. И пришлось ей идти. Ей
не хотелось идти. Не хотелось во все это впутываться. Ведь пока они шли по
дороге до самых скал, Минта хватала ее за руку. Потом отпускала. Потом
снова хватала. И чего, вообще-то, ей нужно? - спрашивала себя Нэнси. Чего
людям нужно? И когда Минта хватала ее за руку и не отпускала, Нэнси
волей-неволей видела стлавшийся ей под ноги целый мир, словно
Константинополь в тумане, и как бы у тебя ни слипались глаза, приходится
спрашивать: "А это Айя София?" "А это Золотой Рог?" Так вот и Нэнси
спрашивала, когда Минта хватала ее за руку: "Ей этого нужно? Не этого ли?"
Но что такое - это? Там и сям из тумана проклевывались (когда Нэнси
смотрела на стлавшуюся ей под ноги жизнь) купол; шпиль; выдающиеся, без
названий. Но когда Минта отпускала ее руку, когда они сбегали по склонам,
все - купола, и шпили, и что там еще пробивало туман, вновь канув в него,
исчезало.
Минта, считал Эндрю, ходить в общем умела. Одевалась разумнее прочих
женщин: короткие юбочки, черные бриджи. Прыгнет прямо в поток и
барахтается. Приятная смелость, но в общем, не дело - так можно и
расшибиться нелепейшим образом. Она, кажется, ничего не боялась, кроме
быков. Едва увидит быка, с визгом кидается прочь, раскинув руки, а быков
ведь именно это и бесит. Но она ничуть не стеснялась в этом признаться,
тут надо отдать ей должное. Она дикая трусиха по части быков, она
говорила. Наверное, так она думала, ее вывалили из колясочки, когда она
была маленькая. В целом она была не из тех, кто задумывается над тем, что
говорить и что делать. Вот и сейчас застряла у края скалы и что-то запела
такое:
А пошли вы все к чертям, все к чертям!
И всем пришлось подхватить припев и хором надсаживаться:
А пошли вы все к чертям, все к чертям!
Однако было б безумно жаль пропустить момент, пока прилив еще не
затопил все охотничьи зоны.
Безумно жаль, - согласился Пол и вскочил, и пока они скользили вниз, он
цитировал путеводитель на тот предмет, что "острова эти славятся по праву
своими видами, напоминающими парки, и большим числом и разнообразием
морских достопримечательностей". Но нет, совершенно не дело - эти выкрики
и посыланье к чертям, чувствовал Эндрю, пробираясь вниз по скале, и это
похлопывание тебя по плечу, обращение "старина" и прочее в том же роде;
совершенно, совершенно не дело. Вот потому-то он и зарекался брать в
экспедиции женщин. Внизу они сразу же разделились, он отправился на
Поповский Нос, разувшись, скатав носки, и оставил эту парочку на
собственное попечение. Нэнси пробралась к своим излюбленным скалам
обыскивать свои знакомые заводи и оставила эту парочку на собственное
попечение. Она сидела на корточках и трогала резиново-гладких морских
анемонов, ломтями желе облепивших выступ скалы. Замечтавшись, она
преображала заводь в бескрайное море, пескарей превращала в акул и китов
и, держа ладонь против солнца, окутывала тучами весь свой крошечный мир,
как сам Господь Бог, погружая во тьму и отчаяние миллионы ни в чем не
повинных, ничего не ведающих существ, а потом, отняв руку, вновь выпускала
на них веселое солнце. По белому, исписанному волнами песку, в кольчуге и
наручнях, державной поступью удалялся какой-то немыслимый левиафан
(границы заводи все расширялись) и таял в горном ущелье. А потом она
незаметно скользнула над заводью взглядом, и взгляд замер на мреющей грани
между морем и небом, на деревьях, волею пароходных дымков расколыхавшихся
над горизонтом, и от всего этого богатства, которое щедро катил на нее и
тотчас яростно отбирал простор, от впечатлений величия и разной мелкой
нечисти, преспокойно среди него процветавшей (заводь опять сокращалась),
она вдруг как приклеилась к месту, и у нее захолонуло сердце, а ее
собственное тело, собственная жизнь и жизни всех-всех на свете
превратились навеки - в ничто. Так, сидя на корточках над заводью, слушая
волны, она замечталась.
И тут Эндрю закричал, что прилив, и она зашлепала по приплеску,
побежала по песку и от разгона и радости бега залетела за большую скалу, и
там - Господи! - сидели в обнимку Минта и Пол! Наверное, целовались. Она
возмутилась, она пришла в ужас. Они с Эндрю натягивали носки, обувались в
мертвом молчании, не проронив ни слова. Потом нагрубили друг другу. Могла
и позвать его, когда лангуста увидела, или кого там, ворчал Эндрю. Тем не
менее оба чувствовали - мы не виноваты. Никто же не хотел, чтобы произошло
это безобразие. И все равно Эндрю раздражало, что Нэнси принадлежит к
числу женщин, а Нэнси злило, что Эндрю - из числа мужчин, и они очень
тщательно и очень крепко завязывали шнурки.
Только уже когда опять забрались на самый верх, Минта заголосила, что
потеряла бабушкину брошку, - бабушкину брошку, ее единственное украшение -
плакучая ива (они помнят, конечно!), такая вся из жемчужинок. Они,
конечно, ее видели, причитала она, и слезы текли по щекам - бабушкину
брошку, бабушка ею чепчик закалывала до последнего дня своей жизни. А она
ее потеряла. Лучше б она что угодно еще потеряла! Она захотела вернуться и
поискать. Все вернулись. Шарили, смотрели. Ползали по самой земле, рявкали
друг на друга. Пол Рэйли, как сумасшедший, обыскивал то место, где они с
Минтой сидели. Вся эта возня вокруг брошки - совершенно не дело, думал
Эндрю, когда Пол ему предложил "произвести тщательнейшие розыски между тем
пунктом и этим". Прилив наступал. Через минуту море грозило накрыть то
место, где они сидели. Всякая возможность найти эту брошку решительно
сводилась к нулю. "Нас отрежет!" - взвизгнула Минта, вдруг спохватившись,
в ужасе. Будто была хоть малейшая доля опасности! Поздравляю - те же быки;
она не умеет совладать со своими эмоциями, - думал Эндрю. Женщины вообще
не умеют. Пусть этот несчастный Пол утихомиривает ее. Мужчины (Эндрю и Пол
разом сделались мужественными, не всегдашними) держали краткий совет и
решено было воткнуть трость Пола на том месте, где они сидели, и
вернуться, когда будет отлив. Сейчас пока ничего не поделаешь. Если брошка
тут, она и будет тут до утра, уверяли они Минту, но та хлюпала все время,
пока они поднимались. Это бабушкина брошка; лучше б она что угодно еще
потеряла! И все же Нэнси чувствовала, что, хоть брошку ей, правда,
наверное, жаль, плачет она не только из-за нее. Она плачет из-за чего-то
еще. Впору всем сесть и расплакаться, - думала Нэнси, только неизвестно
из-за чего.
Они обогнали их, Минта и Пол, и он ее утешал, рассказывал, как
гениально он умеет отыскивать разные вещи. Один раз, когда маленький был,
он нашел золотые часы. Он встанет ни свет ни заря, и он определенно найдет
эту брошку. Ему казалось, что будет совсем темно, и он будет один на
берегу, и почему-то все будет довольно опасно. Тем не менее он начал ей
говорить, что непременно найдет брошку, а она сказала, что и слышать не
хочет о том, чтоб он вставал ни свет ни заря; брошку не найти; она знает;
у нее предчувствие было, когда сегодня она ее закалывала. И он решил про
себя, что ничего ей не скажет, потихоньку ускользнет раным-рано, когда все
еще спят, и если не найдет брошку, он поедет в Эдинбург и купит новую,
точно такую же, только еще лучше. Он докажет, на что он способен. И когда
они вошли наверх и перед ними всплыли огни городка, огни, вдруг высыпавшие
один за другим, показались ему тем, что сбудется с ним, - женитьба; дети;
свой дом; а когда вышли на большак, залегший между большими кустами, он
думал о том, как они укроются с нею в укромность, и будут идти и идти, он
всегда ее будет вести, а она к нему льнуть (вот как сейчас). Когда
сворачивали у перекрестка, он думал о том, какого он ужаса натерпелся
сегодня, и надо кому-то сказать, миссис Рэмзи, понятно, потому что у него
дух перехватывало при мысли о том, что сегодня он сделал, что было.
Самый-самый жуткий момент в его жизни - когда он сделал предложение Минте.
Он хотел сразу пойти к миссис Рэмзи, потому что он как-то угадывал, что
это она его подбила на все. Она вернула ему веру в себя. Больше никто его
не принимает всерьез. А благодаря ей он поверил - все ему может удасться.
Сегодня он целый день чувствовал на себе ее взгляд, который (хоть она ни
слова ему не сказала) будто ему говорил: "Ты на это способен. Я верю в
тебя. Я жду". Да, все-все благодаря ей, и как только они вернутся (он
отыскивал огонек ее дома над бухтой), он сразу пойдет к ней и скажет: "Я
это сделал, миссис Рэмзи; я это сделал, спасибо вам". И вот, свернув на
ведущую к дому тропу, он увидел огни, перемещающиеся за верхними стеклами.
Кажется, они опоздали кошмарно. Все собирались ужинать. Дом был весь
озарен, и свет с темноты ему ударил в глаза, и он повторял, как дитя,
когда шел по въездной аллее, - огни, огни, огни, - и повторял ошарашенно -
огни, огни, огни, переступая порог и озираясь с совершенно одеревенелым
лицом. Но Господи Боже, сказал он себе, ощупывая узел на галстуке, что это
я, нельзя же себя выставлять идиотом.)
15
- Да, - сказала Пру, в своей задумчивой манере отвечая на вопрос
матери, - мне кажется, Нэнси с ними пошла.
16
- Ну вот, Нэнси с ними пошла, - решила миссис Рэмзи и спрашивала себя,
пока откладывала щетку, бралась за гребешок, отвечала "Войдите" на стук в
дверь (вошли Роза и Джеспер), - делал ли факт участия Нэнси более
вероятным или менее вероятным, что что-то стряслось; пожалуй, менее
вероятным, полагала миссис Рэмзи, довольно бездоказательно, впрочем, разве
что едва ли возможна такая общая вдруг погибель. Не могли же они, в самом
деле, утонуть всем скопом. И опять она почувствовала себя беззащитной
перед лицом старого неприятеля - жизни.
Джеспер и Роза сообщили, что Милдред желает знать, не обождать ли с
ужином.
- Ни ради английской королевы, - вскинулась миссис Рэмзи.
- Ни ради мексиканской императрицы, - прибавила она, смеясь и глядя на
Джеспера; он унаследовал материнский порок - тоже преувеличивал.
А Роза, если угодно, сказала она, когда Джеспер отправился исполнять
поручение, может выбрать, какие бы ей сегодня надеть украшения. Когда
пятнадцать человек собираются сесть за ужин, нельзя бесконечно ждать. Она
начинала уже сердиться, что они так запаздывают; просто бесцеремонно с их
стороны, и мало того что она за них волновалась, она еще и сердилась, что
сегодня именно вздумали опоздать, когда ей так хотелось, чтоб ужин
особенно удался, раз Уильям Бэнкс наконец согласился с ними отужинать; и
сегодня у них шедевр Милдред - Boeuf en Daube. Тут все зависит от того,
чтоб подать в самый миг, как готово. Мясо, лавровый лист, вино - все
должно потомиться в меру. Малейшее промедленье губительно. И вот сегодня,
видите ли, именно сегодня им понадобилось где-то носиться и опоздать, и
все придется вынуть, держать горячим; Boeuf en Daube будет совершеннейшее
не то.
Джеспер предлагал ей нитку опалов; Роза - золотое колье. Что пойдет
больше к черному платью? В самом деле - что? - рассеянно спрашивала себя
миссис Рэмзи, оглядывая плечи и шею в зеркале (но минуя лицо). А потом,
пока дети рылись в украшениях, она загляделась в окно, на то, что ее
всегда веселило: грачи решали, на каком бы им дереве обосноваться. То и
дело они меняли решение и снова взлетали, потому что, она думала, старый
грач, грач-отец, старик Иосиф она его прозвала, был птичка с привередливым
и капризным характером. Весьма полупочтенный старикан, половина перьев
повыдергана. Он как старый обшарпанный господин в цилиндре, которого она
видела раз, возле пивной; играл на рожке.
- Посмотри! - засмеялась она. Они не на шутку подрались. Иосиф и Мария
подрались. Во всяком случае, все они снова взвились, и воздух был сбит на
сторону черным сплошным сполохом и весь иссечен такими дивными
ятаганчиками. И взбит, взбит, взбит - никогда она не умела описать это
точно, так, чтоб самой понравилось. Посмотри! - она сказала Розе, надеясь,
что Роза-то отчетливей разглядит. Дети подстегивают иногда твое
восприятие.
Но что же выбрать? Они повыдвигали в шкатулке все ящички. Золотое колье
- оно итальянское, или опалы, которые привез из Индии дядя Джеймс? Или
лучше ей аметисты надеть?
- Выбирайте, миленькие, выбирайте, - говорила она, надеясь, что они
поторопятся.
Но пусть уж выберут сами; пусть особенно Роза возьмет то одно, то
другое, приложит к черному платью, потому что маленькая церемония выбора
украшений, исполняемая каждый вечер, она чувствовала, ужасно нравилась
Розе. Почему-то такое она придавала важность этому выбору украшений для
матери. Почему? - гадала миссис Рэмзи, стоя тихо, пока Роза застегивала
избранное колье, и откапывая в собственном прошлом глубокое, тайное,
бессловесное чувство, какое испытываешь к матери в Розином возрасте. Как
все обращенные на тебя чувства, думала миссис Рэмзи, вызывает и это тоску.
До чего же мало даешь взамен; до чего же мало соответствует отношение Розы
всему тому, что она в действительности собою являет. И Роза вырастет; и
Роза, она думала, со своими глубокими чувствами, будет страдать, и она
сказала, что готова, надо идти, и Джеспер, раз он джентльмен, пусть
благоволит предложить ей руку, а Роза, дама, пусть несет носовой платок
(она дала ей платок) и - что еще? Ах да, вдруг будет холодно: шаль.
"Выбери для меня шаль", - сказала она, чтобы доставить удовольствие
обреченной страданиям Розе. "Ну вот, - сказала она, останавливаясь у окна
на площадке, - они тут как тут". Иосиф устроился на другой кроне.
"Думаешь, им приятно, - сказала она Джесперу, - когда у них поломаны
крылья?" За что он хочет застрелить бедных Иосифа и Марию? Он мешкал на
ступеньках, понимал, что ему выговаривают, но не серьезно; и она не знала,
какое удовольствие - стрелять птиц; и они ничего не чувствуют; и она была
- мама, и жила далеко-далеко, в другой части света, но ему нравились ее
истории про Марию с Иосифом. Было смешно. Но откуда она знает, что это
Мария с Иосифом? Она думает, те же птицы прилетают каждый вечер на те же
деревья? - спрашивал он. Но тут, ни с того ни с сего, это со взрослыми
вечно, она потеряла к нему всякий интерес. Она прислушивалась к звукам в
прихожей.
- Явились! - вскрикнула она и сразу же не облегчение почувствовала, а
досаду на них. Потом подумала - свершилось или нет? Сейчас она спустится,
и они скажут... Да нет же. Не станут они при всех говорить. Придется
спуститься, сесть за ужин и ждать. И, как королева, видя подданных в
сборе, снисходит к ним и в молчании принимает их дань, принимает
коленопреклоненную преданность (Пол и бровью не повел и смотрел прямо
перед собой, когда она проходила) - она сошла вниз и пошла по прихожей,
чуть склоня голову, словно принимая то, чего не могли они выразить; дань
ее красоте.
Но она остановилась. Пахнуло горелым. Неужто сгубили Boeuf en Daube, -
подумала она. Господи, только не это! - но тут прокатился гул гонга,
непреложно, властительно вменяя всем, всем, всем, кто разбросан по
мансардам, по спальням, по гнездышкам, кто дописывает, дочитывает, наводит
последний лоск на прическу, застегивает последнюю пуговицу, - все это
бросить, бросить разные разности на умывальниках, и на трюмо, и на ночных
столиках книжки, и таинственные свои дневники, и явиться в столовую к
ужину.
17
Но что сделала я со своей жизнью, думала миссис Рэмзи, садясь во главе
стола и оглядывая белые круги тарелок на скатерти. "Уильям, сядьте со мною
рядом", - сказала она. "Лили, - сказала она устало, - сюда". Им свое -
Полу Рэйли и Минте Доил - ей свое: бесконечно длинный стол, и ножи, и
тарелки. На дальнем конце сидел ее муж, ссутулясь, сгорбясь, и дулся.
Из-за чего? Неизвестно. Не важно. Она не постигала, как вообще когда-то
могла к нему испытывать привязанность, нежность. Начав разливать суп, она
себя ощутила вне всего, ото всего отделенной, отъединенной, как вот когда
вихрь несется и кто-то подхвачен им, а кто-то остается вовне - так и она
осталась вовне. Все кончено, думала она, пока они входили один за другим,
Чарльз Тэнсли ("сюда, пожалуйста", - сказала она), Август Кармайкл, и
рассаживались. И в то же время она безучастно ждала, что кто-то ответит
ей, что-то случится. Но такое не выскажешь, она думала, разливая суп.
Вздернув брови над этим несоответствием - одно думаешь, а делаешь
совершенно другое: разливаешь суп, - она все сильней себя ощущала вне
вихря; или - как если б упала тень и вещи, лишась подцветки, ей
представились в истинном виде. Комната (она обвела ее взглядом) обшарпана
донельзя. Ни в чем никакой красоты. И лучше уж не смотреть на мистера
Тэнсли. Никакого слияния. Все сидели разрозненно. И от нее, от нее одной
зависело всех их взбить, расплавить и сплавить. Без враждебности, как об
очевидном, она снова подумала о несостоятельности мужчин - все она, сами
ничего, ничего не умеют, - и она встряхнулась, как встряхивают
остановившиеся часы, и затикал знакомый, испытанный пульс: раз, два, три,
раз, два, три. И так далее, так далее она отсчитывала еще слабенький
пульс, оберегала и охраняла, как спасают зазевавшееся пламя газетой. И
тотчас она заключила, с молчаливым кивком обращаясь к Уильяму Бэнксу, -
бедняга! Ни жены, ни детей, каждый вечер, кроме сегодняшнего, один ужинает
по съемным квартирам; вот - пожалела его и вновь набралась сил выносить
свою жизнь; и уже она принималась за дело; так моряк оглядывает не без
тоски туго вздувшийся парус, ему и не хочется в море, и он рисует в уме,
как пойдет ко дну, и его закрутит, закрутит пучина, и на дне он найдет
покой.
- Вы нашли свои письма? Я сказала, чтоб их положили для вас в прихожей,
- сказала она Уильяму Бэнксу.
Лили Бриско смотрела, как ее относило на странную ничейную землю, куда
не последуешь за человеком, но уход его тебя пронизывает холодком, и ты до
конца его провожаешь глазами, как провожаешь глазами тающий парус, покуда
он не канет за горизонтом.
Как старо она выглядит, как устало, думала Лили, и как она далеко.
Потом, когда она повернулась к Уильяму Бэнксу и улыбнулась, было так,
будто корабль повернулся, и солнце снова ударило в паруса, и Лили с
облегчением, а потому уже не без ехидства, подумала: и зачем его жалеть?
Ведь это было ясно, когда она ему говорила про письма в прихожей. Бедный
Уильям Бэнкс, казалось, говорила она, с таким видом, будто устала, в
частности и оттого, что жалеет людей, но жалость именно и придает ей
решимость жить дальше. А это ведь дичь, думала Лили; одна из тех ее
выдумок, которые у нее безотчетны и никому кроме нее самой не нужны. Он
решительно не предмет для жалости. У него - работа, - сказала себе Лили. И
вспомнила вдруг (как клад открывают), что у нее тоже - работа. Перед
глазами встала ее картина. Она подумала: да, надо дерево еще продвинуть на
середину; так преодолеется глупо зияющее пространство. Вот что надо
сделать. Вот что меня мучило. Она взяла солонку и переставила на цветок
скатертного узора, чтоб не забыть потом переставить дерево.
- Занятно, что, так редко получая по почте что-нибудь стоящее, мы вечно
в ожидании писем, - сказал Уильям Бэнкс.
Что за дикую белиберду они порят, думал Чарльз Тэнсли, кладя ложку в
точности посередине тарелки, которую так вылизал, думала Лили (он сидел
напротив, спиной к окну, в точности надвое рассекая вид), будто
вознамерился и в пище дойти до сути. Весь он был так выморочно тверд, так
безнадежно непривлекателен. И однако факт остается фактом, почти немыслимо
плохо относиться к человеку, пока на него смотришь. Ей нравились его
глаза; синие, глубоко посаженные, страшноватые.
- Вы часто пишете письма, мистер Тэнсли? - спросила миссис Рэмзи, и его
тоже жалеючи, решила Лили; ведь что правда, то правда - миссис Рэмзи
всегда жалела мужчин, которым чего-то не дано, и нет чтоб пожалеть
женщину, которой дано что-то. Он пишет матери; за этим исключением,
хорошо, если письмо в месяц, - отвечал мистер Тэнсли кратко.
Он не намеревался пороть ту чушь, к которой его тут призывали. Не желал
идти на поводу у глупых женщин. Он читал у себя в комнате и вот спустился,
и все тут оказалось поверхностно, глупо, ничтожно. К чему наряжаться? Он
спустился в обычной своей одежде. У него и нет выходной. "По почте редко
получаешь что-нибудь стоящее", - так у них принято изъясняться. Так
вынуждают изъясняться мужчин. А ведь и правда, в сущности, - он подумал.
Они из года в год не получают ничего стоящего. Ничего не делают, говорят,
говорят, говорят, едят, едят, едят. Все женщины виноваты. Сводят культуру
на нет этим своим "очарованием" - своими глупостями.
- Завтра ехать на маяк не придется, миссис Рэмзи, - сказал он, чтобы за
себя постоять. Она ему нравилась; он ею восхищался; он помнил, как тот, в
канаве, смотрел ей вслед; но он должен был за себя постоять.
Да уж, - думала Лили Бриско, глаза - глазами (а на нос посмотреть, на
руки!), он чуть ли не противнейший из людей, каких ей приходилось
встречать. И не все ли равно, что он мелет? Женщины не владеют кистью,
женщины не владеют пером - кажется, какое ей дело, пусть его говорит, ведь
ясно же - он и не думает этого, просто ему отчего-то нравится так
говорить? Почему же всю ее гнет, как колос на ветру, и мучительнейшего
усилия стоит потом распрямиться после таких унижений? А снова надо сделать
это усилие. Вот цветок в ткани скатерти; ах да, моя картина; надо
продвинуть дерево ближе к центру; вот что важно и - ничего больше. И
неужто нельзя на том успокоиться, не лезть в бутылку, не спорить; а если
так уж хочется мести - не проще ли его высмеять?
- Ах, мистер Тэнсли, - сказала она, - возьмите меня с собой на маяк. Ну
пожалуйста!
Он видел, что она говорит неискренне. Говорит, чего вовсе не думает,
чтоб его зачем-то поддеть. Он в старых лоснящихся брюках. За неименьем
иных. Он себя чувствует здесь обшарпанным, чужим, одиноким. Ей зачем-то
понадобилось его дразнить: она и не собирается на маяк; она его презирает;
кстати, Пру Рэмзи - тоже; все они презирают его. Но он не позволит
женщинам его выставлять идиотом. И он нарочно повернулся на стуле, глянул
в окно и грубо, резко брякнул, что море для нее завтра будет неподходящее.
Ее стошнит.
Он досадовал, что она его вынудила говорить таким тоном при миссис
Рэмзи. Очутиться бы у себя, за работой, думал он, среди своих книг. Вот
где ему хорошо. И он в жизни не задолжал ни гроша; ни гроша не стоил отцу
с пятнадцати лет; помогал семье из своих сбережений; обеспечил ученье
сестре. Но лучше б ему найти для Лили Бриско ответ поприличней; лучше б не
брякать "Вас стошнит". Что-нибудь бы сказать миссис Рэмзи, доказать, что
не такой уж он бессердечный сухарь. Каковым его все тут считают. Он
повернулся к ней. Но миссис Рэмзи говорила про людей, о которых он понятия
не имел, говорила с Уильямом Бэнксом.
- Да, уберите, - прервавшись на полслове, коротко сказала она
горничной. - Я ее лет пятнадцать... нет, двадцать лет не видела, -
говорила она, уже оборотясь к мистеру Бэнксу, будто минуты не могла
упустить, до того поглощал ее этот их разговор. Так он в самом деле
получил от нее сегодня известие? И Кэрри до сих пор в Марло, и там все
по-прежнему? Ах, ей, как вчера, помнится та прогулка по реке, они еще
страшно продрогли. Но если уж Мэннинги что заберут в голову, они ведь от
своего не отступятся. Ей никогда не забыть, как Герберт на берегу
прикончил осу чайной ложкой! И все это продолжается, думала миссис Рэмзи,
призраком скользя между столами и стульями гостиной на берегах Темзы, где
она так страшно, страшно продрогла двадцать лет назад; и вот - скользит
между ними призраком; и восхитительно было, что, покуда сама она
изменялась, отпечатанный памятью день, теперь уже тихий и дивный,
оставался тут все эти годы. Кэрри сама ему написала? - спросила она.
- Да, пишет, что они строят новую бильярдную, - сказал он. Нет! Нет!
Быть не может! Строят новую бильярдную! Это ей представлялось
непостижимым.
Мистер Бэнкс не усматривал тут ничего особенно странного. Они теперь
очень состоятельные люди. Передать Кэрри от нее поклон?
- О... - сказала миссис Рэмзи и вздрогнула. - Нет, - прибавила она,
рассудив, что вовсе не знает Кэрри, которая строит новую бильярдную. Но
как же странно, повторила она, позабавив мистера Бэнкса, что они живут там
по-прежнему. Удивительно, как ухитрялись они жить и жить все эти годы,
когда она о них почти и не вспоминала. В ее жизни за те же самые годы
столько всякого произошло! Но, может быть, Кэрри Мэннинг тоже о ней и не
вспоминала. Мысль была странная и не понравилась ей.
- Жизнь разводит людей, - сказал мистер Бэнкс, не без удовлетворения,
однако, подумав, что он-то знается и с Мэннингами, и с Рэмзи. Жизнь его с
ними не развела, думал он, кладя ложку и тщательно обтирая салфеткой чисто
выбритый рот. Но, может быть, он не такой, как все, думал он; он не
погрязает в рутине. У него друзья во всевозможных кругах... И тут миссис
Рэмзи необходимо было прервать разговор, распорядиться, чтоб держали
горячим то-то и то-то. Почему он и предпочитал ужинать в одиночестве. Ему
претили эти помехи. Что ж, - думал Уильям Бэнкс, соблюдая прилежно
безукоризненную учтивость и только расправляя на скатерти пальцы левой
руки, как механик проверяет великолепно надраенный, готовый к употреблению
инструмент в минуту простоя, - дружба требует жертв. Она бы обиделась,
если б он отказался прийти. Но ему-то все это зачем? Оглядывая свою руку,
он думал, что останься он дома, он бы уже почти разделался с ужином; мог
спокойно засесть за работу. Да, думал он, чудовищная трата времени. Дети
еще входили. "Надо кому-то сбегать наверх за Роджером", - говорила миссис
Рэмзи. Как это глупо, как скучно, думал он, в сравненье с другим - с
работой. Он сидел, барабанил по скатерти пальцами, а мог бы - он окинул
мгновенным взглядом свою работу. Да, чудовищная трата времени! Но ведь
она, думал он, чуть не самый давний мой друг. Я был к ней, можно сказать,
даже неравнодушен. Но сейчас, в данный момент ее присутствие его вовсе не
грело; ее красота не грела; и то, как сидела она с мальчиком у окна, - не
грело, не грело. Он мечтал остаться один, снова взяться за свою книгу. Ему
было неловко; он себя чувствовал предателем оттого, что сидит рядом с нею,
а ему все равно. Суть, видимо, в том, что его не прельщает семейный очаг.
В таком вот состоянии себя спрашиваешь - зачем жить? Стоит ли, себя
спрашиваешь, п...
