Роже Вайян. Закон
страница №7
...Третья зона, вплоть до опорной стенки апельсиновой плантации дона
Оттавио, находится в полном владении курортников, то есть семей
чиновников, служащих и коммерсантов из Фоджи, жен и детей нотариусов,
адвокатов, аптекарей, жителей маленьких городков, затерянных в горах;
конечно, они предпочли бы провести летние каникулы там, где есть настоящий
пляж, название которого занесено даже в справочник морских курортов и где
можно поглядеть на иностранцев, танцующих в шортах в ночных увеселительных
заведениях; но, увы, это им не по карману; поэтому эта категория приезжих
- все люди озлобленные, особенно девушки; держатся они семейными
группками, всем кланом; переодеваются они либо под полотняным тентом, либо
у себя в машине, стоящей в ряд с другими машинами на обочине шоссе, - это,
так сказать, орды без рода и племени, чужаки для Порто-Манакоре, просто
еще одна летняя неприятность.
У дона Оттавио есть свой собственный частный пляж, немножко
белоснежного песка в глубине бухточки, прямо под его же апельсиновыми
плантациями. Сам он никогда туда не ходит.
По шоссе колесят на своих мотороллерах сынки богачей и местной
аристократии, выискивая курортницу, которая согласилась бы с ними
прокатиться; но ни разу ни одному эта операция не удавалась, так как у
курортниц тоже есть матери, братья, сестры, женихи.
От одного до другого конца пляжа, презирая границы, равно топча песок
всех трех зон, носятся взад и вперед гуальони, надеясь хоть чем-нибудь
поживиться.
По шоссе, замыкающему пляж, не спеша прогуливаются взад и вперед
городские стражи с дубинками в руке - они приглядывают за гуальони.
По шоссе пролетают огромные машины иностранцев. Иностранцы не
удостаивают своим вниманием этот пляж, кишащий итальянцами. Они мчатся в
Скьявоне, где множество прекрасных бухточек, как они надеются пустынных,
но там они обнаруживают целое стойбище немцев, шведов, швейцарцев, племена
северян, ищущих лазоревых небес и романтических реминисценций, по четыре
часа не вылезающих из моря, с красно-рыжей кожей, облупившейся под
солнцем. Одиночество становится все большей и большей роскошью на земле
человеков, делателей детей.
В половине первого комиссар полиции Аттилио остановил свою машину
"фиат-1100" напротив пляжа. Рядом с ним на переднем сиденье восседала его
супруга Анна, на заднем - Джузеппина и трое комиссаровых ребятишек.
Женщины и дети вышли из машины. Комиссар развернул автомобиль, всего два
оборота колеса, два назад, два вперед, и все это ловко, четко, и машина
уже стоит как раз там, где ей положено, - на самом краю у кювета; вот это
мужчина. Он тоже вылезает из машины.
- Комиссар на пляж приехал, - докладывает Пиццаччо.
Кроме воскресных дней, комиссар редко появляется на пляже. Вот поэтому
Пиццаччо и счел нужным доложить о его появлении.
Анна, Джузеппина и детишки прошли прямо в кабину, снятую на весь
купальный сезон, и заперлись там. Комиссар же замешкался на террасе бара,
переходил от столика к столику, болтал с приятелями. Бриганте издали
приветствовал его еле заметным кивком. Комиссар, даже не взглянув в его
сторону, поднял в ответ руку ровно на уровне плеча, именно на уровне
плеча, но не выше. Хотя оба они добрые друзья, но предпочтительней было не
афишировать свои отношения на людях.
А Маттео Бриганте сидел и обдумывал донесение Пиццаччо; на заре вожак
гуальони Пиппо ходил на свидание к Мариетте дона Чезаре, укрывавшейся
где-то на его плантациях в сарайчике. Пиппо, Бальбо, да и вся их шайка
были слишком ничтожны, чтобы заниматься ею всерьез; у него на балу,
вернее, уже к концу бала, они украли окулировочный нож, вот он и хотел
проучить их за дерзость, не более того; именно с этой целью, пожалуй даже
в минуту излишнего раздражения, поздно ночью он и поручил Пиццаччо следить
за Пиппо. А во время слежки Пиццаччо обнаружил новые факты: Мариетта,
оказывается, не ночевала в доме с колоннами: спряталась на плантации в
сарае, поутру ей и нанес визит Пиппо. Ни на миг Бриганте и мысли не
допускал, чтобы такая рассудительная девушка, как Мариетта, выбрала себе в
любовники Пиппо; она девица с головой; когда Бриганте под каким-нибудь
предлогом заходил к дону Чезаре, она смотрела на гостя исподлобья,
холодным, жестким взглядом, приводившим его в восхищение; будь у него
дочь, он бы не нарадовался, если бы та тоже смотрела на посторонних таким
же смышленым непроницаемым взглядом, как и Мариетта, которая умеет
притушить блеск своих умных глаз с удивительным для семнадцатилетней
девчонки самообладанием.
Он пытался найти наиболее правдоподобное объяснение этому свиданию на
заре, свиданию Мариетты с Пиппо. И чувствовал, что тут есть какая-то
загвоздка, что придется еще это дело распутать. То он мысленно перебирал
все, имеющее касательство к самому факту, то выбрасывал его из головы и
снова к нему возвращался, терпеливо рассматривал его под всеми возможными
точками зрения, причем позволял себе отвлечься мыслью, с умыслом позволял:
таков был его обычный способ размышления, пока вдруг не обнаруживалась
какая-нибудь отдаленная связь, какая-нибудь аналогия, и вот тогда все,
казалось бы, лишенные логики факты вдруг высветлялись; с помощью этой
внешне поверхностной, легкомысленной методы анализировать действительность
ему открывалось куда больше, чем мог он почерпнуть из донесений Пиццаччо и
всех прочих своих осведомителей.
Сначала из кабинки, которую нанял на весь сезон комиссар Аттилио,
выбежали дети, за ними вышли Анна и Джузеппина. Эта последняя, как,
впрочем, и в предыдущие дни, щеголяла в эластиковом купальнике, подаренном
ей донной Лукрецией (однако никто не знал, откуда взялся у нее этот
купальник, за исключением одного лишь Маттео Бриганте, которому об этой
покупке сообщила сама Фиделия и который отметил этот факт для памяти -
такое всегда может пригодиться). Жена комиссара тоже влезла в купальник -
это уже было событием дня: все десять лет, что Анна жила в Порто-Манакоре,
то есть все десять купальных сезонов, она являлась на пляж в халатике, и в
купальнике ее никто никогда не видел, такое уже действительно становилось
событием сезона; значило ли это, что комиссар Аттилио заигрывает с кланом
свободомыслящих?
На пляж из кабинок можно было попасть, только пройдя через бар. Анна с
Джузеппиной вступили на дощатый помост.
Все взгляды, как по команде, впились в Анну. Даже мужчины, болтавшие с
комиссаром, не могли скрыть своего удивления.
- А теперь мой черед переодеваться, - сказал комиссар. - Я быстро...
Он рассмеялся, рассмеялся уверенно, как и подобает красавцу мужчине,
элегантному и спортивному. Он вошел в кабинку и запер за собой дверь.
Анна чувствовала обращенные на нее мужские взгляды. Ребятишки уже
умчались вперед, с ними было бы не так неловко. Она ускорила шаг, чтобы
побыстрее спуститься с трех ступенек лестницы, ведущей с помоста прямо на
пляж. Но Джузеппина загородила ей и без того узкий проход между столиками.
- Да не краснейте вы так, синьора Анна, - зашептала Джузеппина. -
Держитесь прямее, не показывайте им, что вам стыдно... Вы не первая
замужняя женщина, которая надела купальник... Вы же красивая, так что
нечего вам бояться... Покажите им, что вы их не боитесь...
Анна - полнотелая, белокожая, Джузеппина - тоненькая и вся коричневая
от загара, потому что она каждый день с полудня до двух часов принимает
солнечные ванны с самого начала купального сезона.
На Анне купальный костюм гранатового цвета, купленный еще во время
медового месяца, который десять лет назад она проводила с мужем на пляже в
Тоскане. С тех пор она ни разу не бывала на настоящем пляже. В Тоскане она
была не женой официального лица, а обыкновенной курортницей; впрочем, на
Севере Италии таких проблем и не существует. За эти десять лет, да еще
после трех беременностей, она здорово раздобрела, и из-под тесного
купальника вылезают валики жира. Анна как раз и не подумала об этой
стороне дела, когда целые дни, целые недели требовала, чтобы муж разрешил
ей купаться, приходить на пляж в купальном костюме, как те пять-шесть
женщин из клана свободомыслящих; совсем упустила из виду, что в отличие от
них она не занимается спортом, что слишком много ест, что по натуре она
вялая и ленивая, расплывшаяся к тридцати годам, что передовые дамы скорее
уж смущают ее своей приверженностью к последнему крику моды, к новому
образу жизни. Как и все дочери буржуазных семейств Юга, она принесла в
приданое тройной комплект носильных вещей: белье, шитое на тоненькую
девушку, какой она была тогда, комплект белья без складочек и вытачек на
солидную мать семейства, какой она стала теперь, и, наконец, огромные
балахоны на матрону, какой она станет, достигнув критического возраста.
Джузеппина так разожгла в ней желание появиться на пляже в купальнике, что
она только и думала об этом как о достижении желанной свободы, тяга к
которой живет в душе всех женщин, даже на Юге Италии, и совсем забыла, что
ей придется пройти почти обнаженной сквозь строй глаз всего города,
выставив напоказ свою фигуру, бесформенную, уродливую.
А комиссар Аттилио твердо стоял на своем, то со смехом и шуткой в
обычной своей непринужденной манере дамского кавалера, то прекращал
разговор коротким: "Не стоит и настаивать", властным тоном человека,
привыкшего отдавать приказы от имени правительства. Он внезапно уступил
только вчера вечером, поддавшись на уговоры Джузеппины. Анна не знает, что
неожиданное согласие это куплено ценой поцелуя и беглого объятия в
коридоре претуры. Впрочем, кое-какие подозрения на сей счет у нее имеются.
Вот уже несколько месяцев, как Аттилио отвечает на заигрывания Джузеппины,
бросает на нее красноречивые взгляды, голос его приобретает совсем особые
модуляции - словом, ведет себя как победитель; ничто не ускользнуло от
внимания Анны, и, оставаясь в одиночестве, она тоскливо перебирала в
памяти все огорчения, выпадающие на долю супруги завзятого дамского
угодника, но стала еще чаще приглашать Джузеппину, боясь, что, если ее
визиты сократятся, Аттилио рассердится и будет, чего доброго, встречаться
с девушкой на стороне, она предпочитает иметь соперницу перед глазами;
отчасти она надеялась обезоружить ее своим ласковым обращением,
подчеркнутым доверием, но на самом-то деле она считает Джузеппину менее
опасной, чем других девиц и дам: по ее мнению, та в простоте душевной
гордится ухаживанием комиссара, а значит, не слишком в этом
заинтересована; Анна и не подозревала даже, что эта шалая девка диктует
ныне свой закон манакорскому донжуану. А теперь Джузеппина мешает ей
пробраться между столиками, задерживает ее на террасе бара "Пляж" под
взглядами местной знати, да еще окончательно вгоняет ее в краску, требуя,
чтобы она не стыдилась.
- Дай же мне пройти, - шепчет Анна, вся пунцовая от стыда и гнева.
Стыд и гнев окончательно ее доконали, даже плечи у нее и те порозовели
(те самые плечи, в которые до боли врезаются бретельки купальника).
Она медленно прокладывает себе дорогу меж столиков, Джузеппина
цепляется за ее руку, старается удержать, орет как оглашенная:
- Вы сразу же загорите при таком-то солнце. За три дня станете черной,
как я, синьора Анна!
Из кабины выходит в черных плавках сам комиссар. Высокий красивый
мужчина с хорошо развитыми мускулами и такой смуглой от природы кожей, что
кажется, будто это загар, хотя Аттилио бывает на пляже всего раз в неделю,
по воскресеньям.
Он видит, как, спотыкаясь на каждом шагу, спускается по ступенькам на
пляж Анна, и даже плечи у нее покраснели, видит, как Джузеппина под видом
помощи толкает ее, мешает пройти. Все взгляды теперь обращены на него. Но
он должностное лицо, он привык владеть собой, и даже тень недовольства не
промелькнула в его глазах.
- Нынче ночью, - докладывает Пиццаччо, - Джузеппина подцепила директора
Неаполитанского банка...
- Директора филиала банка, - уточняет Бриганте.
Комиссар быстрым шагом направляется к двум женщинам, втискивается между
ними, берет и ту и другую под ручку и быстро тащит прямо к морю.
- В воду, синьоры, - во всеуслышание провозглашает он веселым тоном, -
немедленно в воду!
Взгляды жен и дочерей манакорской знати, лежащих на шезлонгах в тени
зонтов, прикованы к этой группе.
- Верно, верно, - кричит Джузеппина, - сейчас мы будем учить синьору
Анну плавать.
Она вырывает руку и бежит вперед. Фигурка у нее, что называется,
точеная. В Манакоре женщины вообще-то или жирные, или иссохшие, как палка.
А у Джузеппины тонкая талия, округлая линия бедер, в эластиковый костюм
искусно вставлены латунные штучки, чтобы груди казались больше, так что
она и впрямь formosa, другими словами, прекрасно сложена, стройненькая, но
в то же время отнюдь не худышка.
Она вприпрыжку бежит вперед, поворачивается, подняв вверх обе руки,
отчего кончики (искусственные) грудей резко обрисовываются под эластиком.
- Идите, синьора Анна! - кричит она. - Сейчас мы научим вас плавать.
Она бежит к морю, легко входит в воду, снова бежит уже в воде, пока
вода не доходит ей до середины бедер, тут она останавливается, подымается
на цыпочки, складывает ладони вытянутых рук над головой и, сделав
неуловимое движение поясницей, ныряет. Тело ее на краткий миг описывает
над водой дугу, потом видны только ноги, мускулистые, напряженные,
сложенные вместе ступнями, а потом и вовсе ничего не видно. Она выныривает
на поверхность в нескольких метрах отсюда, у первой песчаной гряды, и
нащупывает пальцами ноги дно. Потом возникает из воды, поворачивается
лицом к берегу и выпрямляется во весь рост над морем (стоит она на
песчаной гряде, где вода доходит лишь до половины икр), длинная, гибкая, и
вода капля за каплей стекает с ее кожи, отлакированной солнцем и морем.
Под взглядом мужчин, сидящих за столиками в баре, и их жен,
растянувшихся под зонтами, Аттилио твердой рукой тащит свою супругу Анну к
морю. И так сильно сжимает ее предплечье, что пальцы его, впившиеся в
жиры, оставляют на коже белые пятна с ярко-красной каемкой, совсем такие,
как оставляют на ее пухлых плечах бретельки купальника. Глаза манакорцев,
натренированные с незапамятных времен, глаза зорких наблюдателей, видят
буквально все. Раздается шепот, смешки - словом, начинается общее веселье.
- Пусти меня, - молит Анна. - Я хочу сначала позагорать под нашим
зонтом.
- Под зонтом не загорают, - вполголоса рычит Аттилио. - А ну иди.
- Не тащи меня так, - просит Анна. - Дай мне сначала привыкнуть к воде.
Мне холодно.
- Ничего, вода теплая, - говорит Аттилио. - Иди.
Они входят в море по колено.
- Мне ужасно холодно, - говорит она. - Дай мне отдышаться.
- Мало над тобой люди потешались? Выпрямись. Иди.
Вода доходит им уже до бедер.
- Я лучше сразу нырну, - говорит она.
Аттилио останавливается, отпускает ее руку, смотрит на жену.
- Ныряй, - говорит он, - ныряй, не бойся! Тебя жиры удержат.
Возвращается Джузеппина, она плывет теперь на спине, кончики грудей
выступают из воды. Она нащупывает дно, останавливается в двух шагах от
них. И кричит:
- Окунайтесь в воду сразу, синьора Анна, вода теплая. Святая Мария
Капуанская, до чего же теплая вода!
Анна поочередно окидывает их взглядом. Потом быстро опускается на
корточки, садится на песчаное дно, вода доходит ей до самой шеи.
- Браво, синьора Анна, - кричит Джузеппина, - браво! Вы же настоящая
спортсменка.
Со стороны кажется, будто белокурая голова Анны беспомощно покачивается
на волнах, как поплавок. Комиссар вполголоса бросает:
- Ну, довольна? Хотела купаться, вот и купаешься, сиди здесь в воде.
Желаю весело провести время...
Он рывком бросается в воду и легко плывет в открытое море.
- Синьор комиссар, - кричит ему вслед Джузеппина, - какой же вы
нелюбезный. Разве можно оставлять синьору Анну в одиночестве...
Потом обращается к Анне, вернее, к ее белокурой голове, покачивающейся
на воде, как поплавок.
- Не трогайтесь с места, синьора Анна, - кричит Джузеппина. - Я сейчас
ему скажу, что мы о нем думаем.
Она быстро, кролем, плывет за комиссаром. При желании она могла бы
запросто его обогнать. Недаром же она каждый день весь купальный сезон
тренируется в кроле. Но она уже успела сообразить, что, когда комиссар
устанет и повернет к берегу, она будет впереди и получится так, будто он
ее догоняет.
Синьора Анна тяжело подымается, шагает на глазах манакорской знати к
берегу, а вода стекает с нее ручьем.
- Будь я комиссаром Аттилио, - говорит Пиццаччо, - я бы этой самой
Джузеппине морду набил...
- А я, - замечает Маттео Бриганте, - я дал бы ей желтую майку.
- Почему желтую?
- Победителю в велосипедной гонке "Тур де Франс" всегда дают желтую
майку.
- Почему победителю?
- Потому что она чемпионка.
- Плавает она здорово. Что верно, то верно, - соглашается Пиццаччо.
- Вот болван-то! - вздыхает Маттео Бриганте.
Комиссар принимает своих любовниц в башне Фридриха II Швабского, в той
самой башне, которую Маттео Бриганте снимает у муниципалитета. Туда можно
проникнуть тремя способами. В углу террасы Главного почтамта, прямо
напротив претуры, есть дверь, ведущая на третий этаж, в огромный
восьмиугольный зал; с согласия Бриганте он отведен для сотрудников
комиссариата полиции; здесь складывают папки с прекращенными делами и
поэтому никто не удивится, заметив, что комиссар то и дело входит туда или
выходит оттуда; а через дверь, пробитую в стене, попадают на каменную
лестницу, ведущую на четвертый этаж, в общую гарсоньерку комиссара и
самого Маттео Бриганте. Можно пройти туда и через квартиру Бриганте по
галерейке, идущей под самой крышей ренессансной части дворца, что над
муниципалитетом. Наконец, можно воспользоваться и дворцовой часовней.
Ключи от всех трех входов держит при себе Бриганте, так что комиссару
приходится просить у него ключи, чтобы принять очередную даму.
Весь четвертый этаж башни, как и третий, - огромная восьмиугольная
зала. Стрельчатые окна замурованы, оставлена для вентиляции только верхняя
часть одного окна. Угол отделен от залы коврами, купленными в Фодже у
торговца случайными вещами: там стоит железная кровать, разрисованная
гирляндами в подражание венецианским резным деревянным кроватям, а за
ширмой, обтянутой крепом, туалетный столик со всеми полагающимися
аксессуарами. Над кроватью висит стенное зеркало, у кровати - ковер в
мавританском стиле; такие ковры привозят на родину сержанты воинских
частей, расположенных в Ливии. Небольшая лампа с расшитым жемчугом
абажуром на наборном столике - все это, так же как и ковер, в том же
ливийском стиле.
Дамы чаще всего попадают сюда через часовню, где регулярно идут
богослужения; они пробираются наверх по винтовой лестнице, пробитой в
толще старинной стены; лестница ведет на самый верх башни, куда толпами
ходят туристы; на четвертом этаже дамы отпирают дверь ключом, который
предусмотрительно вручает им комиссар Аттилио, получивший ключ от
Бриганте.
Иной раз дамы проходят через квартиру Бриганте. Жена Маттео в свое
время занималась по мелочам шитьем, поэтому у них всегда есть предлог
заглянуть к ней. Впрочем, ей слепо доверяют, зная, до какой степени
Бриганте запугал свою супругу, как боится она, чтобы муж не обвинил ее в
том, что она выдала хоть одну из многочисленных его тайн, и поэтому вообще
предпочитает молчать.
Таким образом, любовные связи комиссара тоже контролируются Маттео
Бриганте (так же как роман Лукреции контролируется Джузеппиной). В
маленьких густонаселенных городках, вступая в незаконную связь, необходимо
обзавестись сообщником (именно поэтому в итальянской литературе такая
огромная роль отводится сводникам и посредникам).
Одни только крупные землевладельцы могут позволить себе действовать под
благовидным предлогом, который, кстати сказать, никого обмануть не может.
Если им приглянется девушка или женщина из бедной семьи, они нанимают ее
себе на срок в прислуги. Если приглянувшаяся им дама замужем за человеком
видным, они приглашают к себе на виллу супружескую чету, потом отсылают
мужа на охоту или просят его пойти посмотреть, как работает давильня, или
уладить какое-нибудь щекотливое дельце, где обманутый муж может погреть
себе руки.
Между крупными землевладельцами, как, скажем, дон Чезаре или дон
Оттавио, и всеми прочими более или менее именитыми манакорцами,
существовала такая же дистанция, как между этой самой манакорской знатью и
простым народом. А Маттео Бриганте доводилось встречать кое-кого и повыше,
например крупных чиновников компании "Монтекатини", с которыми он вел
переговоры о покупке земель вблизи Маргерит-ди-Савойя, или представителей
"Компании по добыче бокситов", которым он поставлял транспорт, так вот,
эти компании могли бы купить все земли дона Чезаре и дона Оттавио в
придачу, и это никак не отразилось бы на их годовом балансе.
Мир создан по образу и подобию королевского флота тех времен, когда
Маттео Бриганте еще служил старшим матросом. Матросы - это простой народ.
Унтер-офицеры - он сам, дельцы из Фоджи. Младшие офицеры - видные лица из
Порто-Манакоре или из Фоджи, дельцы, в том случае, если они причастны к
адвокатуре. Старшие офицеры - дон Чезаре, дон Руджеро. Генеральный штаб -
чиновники из "Монтекатини", "Компания по добыче бокситов". А надо всем -
король, только вот неизвестно, как его зовут, с тех пор как у нас
республика - что-то вроде акционерного общества по управлению
государством. А на самом верху - господь бог.
Маттео Бриганте, который вылезает из болота всех смертных грехов только
на одну ночь в году - со страстной субботы, когда он исповедуется, до утра
пасхального воскресенья, когда он причащается, - твердо верит в бога и
святую церковь. Человеческое общество, то общество, которое он знает,
крепко сколоченное и насквозь иерархизированное, является в его глазах
неоспоримым доказательством существования бога, венчающего это общество и
замыкающего его, как полуденное августовское лев-солнце венчает и замыкает
бухту Манакоре.
Если Маттео Бриганте обременен таким множеством смертных грехов, то
лишь потому, что господь бог, дозволивший ему стать старшим матросом и
контролировать Порто-Манакоре, закрыл ему доступ в высшую касту (адвокаты,
нотариусы, врачи, судьи, комиссары, синьор доктор, синьор профессор,
университетские степени). Все это будет для его сына. Выходит так, будто
он расплачивается своими грехами за возвышение сына. За все надо платить -
таков закон.
Одними только деньгами нельзя объяснить жесткую замкнутость манакорских
классов. У Маттео Бриганте куда больше денег, чем у комиссара Аттилио. В
тысячу раз больше. Комиссар, к примеру, купил свою машину "фиат-1100" в
рассрочку; если бы он, Бриганте, пожелал приобрести себе машину, ему
достаточно было бы выписать чек на Неаполитанский банк; если машины он не
приобретает, то лишь потому, что не хочет терять проценты с капитала,
составляющего стоимость машины, а еще и потому, что считает куда более
приятным пользоваться чужими машинами, то есть машинами людей, ему
подконтрольных, особенно когда они дают ее неохотно. Комиссар - чиновник,
слово "чиновник" Бриганте уже может позволить себе произносить с
презрением, для этого он достаточно богат. Но как бы ни разбогател
Бриганте, благодаря сложным процентам, получаемым с надежно помещенных
капиталов, сколько бы услуг он ни оказывал комиссару, он все равно,
обращаясь к нему, будет говорить "синьор комиссар" и "Lei" (на итальянском
языке третье лицо, соответствующее "вы"), а комиссар будет "тыкать" ему и
запросто окликать: "Бриганте!". Для того чтобы воспользоваться
привилегиями, даваемыми высшему офицерскому составу, к которому, в
сущности, и должен бы Маттео Бриганте принадлежать в силу своего
богатства, ему пришлось бы покинуть Порте-Манакоре, что, возможно, он и
сделает, отойдя от дел, когда сын его станет адвокатом, землевладельцем и
будет достаточно вышколен отцом, чтобы защищать их добро. В любой иной
провинции, скажем в Фодже, или где-нибудь на Севере Италии, или за
границей он запросто сумеет воспользоваться всеми привилегиями
недоступного ныне клана, коль скоро он будет тратить широко, и все хочешь
или не хочешь поверят, что он принадлежит к этому клану по праву. Только
так ли это? Сам Бриганте не слишком-то доверяет иностранцам, проносящимся
через Порто-Манакоре на длинных американских (или немецких, или
французских) машинах, останавливающихся позавтракать в какой-нибудь
портовой траттории; возможно, у себя на родине они только унтер-офицеры,
и, если они носятся по всей Италии на своих шикарных автомобилях, посещают
музеи, обливаясь потом, лазят под полуденным львом-солнцем по базиликам,
велят открывать специально для них двери церквей и останавливаются в
роскошных отелях, где все постояльцы имеют равное право на равно
уважительное отношение, уж не делают ли они всего этого для того, чтобы
самим себе доказать: мы, мол, высший офицерский состав? Сидя за столиком
где-нибудь в уголке траттории, Маттео Бриганте наблюдает за ними: ловит
каждый их жест, интонацию голоса, отмечает про себя, кто держится
скованно, а кто излишне развязно, - и выводит из этого заключение, что
иностранец - плут и обманщик; точно таким же плутом и обманщиком будет и
он сам, если добровольно покинет родные места. Тамошний Бриганте сразу
раскусит его как плута и обманщика. В мире божьем никуда не деться от
контролеров, которых господь бог понатыкал повсюду, а контролеры эти,
взимая свою десятину, свой налог со всеобщего беспорядка, способствуют на
свой лад поддержанию порядка. Вот о чем думает Маттео Бриганте, не только
по натуре своей склонный к размышлениям, но и по самому роду своих
занятий, рэкетирству, вынужденный размышлять о социальном неравенстве, -
вот о чем думает он, не спуская глаз с комиссара и Джузеппины, которые
плавают в открытом море у первой песчаной гряды.
Джузеппина плавает быстрее, чем комиссар, и, как он ни старается, легко
обгоняет его, чтобы наблюдающая за ними с пляжа манакорская знать и их
супруги решили, что именно комиссар преследует Джузеппину. И время от
времени она оборачивается и заливисто хохочет, чтобы слышно было на пляже,
- хохочет, как и подобает девушке хохотать в лицо мужчине, который с ней
флиртует, а она, не отталкивая его ухаживаний, забавляется этим флиртом,
lo fa caminare, водит его за нос, надувает.
Анна вернулась на пляж и легла на шезлонг под их зонт, прикрыв бедра
полотенцем, чтобы скрыть уродливые наплывы жира, вылезающего в виде валика
из-под слишком тесного купального костюма. Последним усилием она
сдерживала слезы, навертывающиеся на глаза, так как все дамы ждали именно
ее слез. Когда она почувствовала, что больше сдерживаться не в силах, она
побрела в кабинку и заперлась на ключ. И теперь, сидя за закрытой дверью
на узенькой деревянной скамеечке, спустив с плеч бретельки купальника и
высвободив свои пухлые белые груди, она потихоньку плачет.
Комиссар все еще плавает в открытом море у первой песчаной гряды, то
берет влево, то вправо, преследуемый Джузеппиной, а с пляжа кажется, будто
он ее преследует. Возможно, он ее и ругает. Безусловно, он сначала обругал
ее. А теперь, без сомнения, умоляет заглянуть в ближайшие дни в его
гарсоньерку в башне Фридриха II Швабского; если так, то Джузеппина,
понятно, отвечает ему: "Отошлите сначала синьору Анну в Лучеру к ее
родителям". Ясно, на пляже не слышно, о чем они говорят, слышен только
резкий, подстрекательно-подстрекающий смех Джузеппины.
Но видных манакорцев, потягивающих аперитивы в баре "Пляж", и их
супруг, раскинувшихся на шезлонгах под зонтами, не проведешь. Они-то
понимают, что комиссар вовсе не преследует Джузеппину, что, возможно, он
ее кроет почем зря, что, напротив, сама Джузеппина, более искусная
пловчиха, нарочно выдерживает заданную между ними дистанцию, чтобы
создавалось впечатление, будто комиссар ее преследует. Перед публикой,
прекрасно разбирающейся во всех нюансах манакорской жизни, Джузеппина
играет в открытую. И знает это так же хорошо, как и весь глазеющий на нее
пляж. Но особенно радует и приятно возбуждает манакорский высший свет то
обстоятельство, что комиссар Аттилио попал впросак: во-первых, разрешил
своей жене, этой жирной и глубокоуважаемой, глубокочтимой Анне, появиться
на пляже в купальном костюме, во-вторых, публично разгуливал по пляжу под
ручку с женой, со своей бесформенной, растолстевшей Анной (растолстевшей
после родов и от обжорства), и под ручку с тоненькой Джузеппиной
(исхудавшей от малярии), с самой шалой из всех девиц Манакоре; в-третьих,
вел себя в море у песчаной гряды на глазах всего пляжа как жалкая игрушка
в руках бойкой, проворной подстрекательницы Джузеппины. Поэтому-то
комиссар и медлит выходить на пляж, берет вправо, берет влево под звонкий
хохот Джузеппины: он еще внутренне не готов к тому, чтобы предстать перед
насмешливыми взглядами местной знати (и под холодным взглядом Маттео
Бриганте), - в таких тяжких обстоятельствах не поможет даже
самоуверенность мужчины, привыкшего покорять женщин, вдруг сошедшая на нет
именно потому, что его выставили в комическом свете перед женами знатных
манакорцев - его бывших и, как ему хочется надеяться, будущих любовниц, -
и кто? - самая шалая из всех безумных девиц Порто-Манакоре.
Но не только любопытство горит в глазах многочисленных зрителей.
Большинству из них поведение Джузеппины не открыло ничего нового: уже
давным-давно известно, что комиссар старается заполучить Джузеппину,
лучшую подругу своей жены, и под его нажимом Анна принимает Джузеппину как
лучшую свою подругу. Иное, более пылкое, более жестокое, почти
сладострастное волнение горит в глазах зрителей, как на суде присяжных или
на бое быков. Они присутствуют при экзекуции над комиссаром Аттилио,
учиненной Джузеппиной, дочкой торговца скобяными товарами с улицы
Гарибальди...
Наконец-то и Пиццаччо смекнул, в чем тут дело.
- Джузеппина, оказывается, устанавливает над комиссаром свой закон.
- К этому дело и шло, - подтверждает Бриганте.
- А почему? - спрашивает Пиццаччо.
- Потому что он только с виду такой железный, - отвечает Бриганте.
Комиссар и Маттео Бриганте, пользующиеся общей гарсоньеркой, часто
говорят о любви, то запершись у комиссара в кабинете, то даже в самой
гарсоньерке, где они встречаются для обмена ключами. Говорят они о любви
не стесняясь, как мужчина с мужчиной, коль скоро в силу обстоятельств они
вынуждены ничего не скрывать друг от друга. Когда они наедине говорят о
любви, то лишь в этих случаях Бриганте зовет комиссара просто по имени -
Аттилио, без прибавления титула, а комиссар зовет Бриганте саго Маттео. В
общем-то, оба они придерживаются на любовь одних и тех же взглядов:
главное в любви - навязать свой закон другому - женщине или девушке
неважно.
(Что же касается до чисто плотской стороны любви, то девушки из
известных домов в Фодже, точнее говоря, из публичных домов, те, которым
платят от двух до пяти тысяч лир за получасовой визит и десять тысяч лир
за час, много искуснее в таких делах, чем любая местная дама. Но это
совсем иной род наслаждения, конечно возбуждающий, да не так, как
возможность навязать свой закон собственной любовнице. Однако в некоторых
случаях девушка для радости может и превзойти в этом отношении любовницу.
Отношения между публичными девками и любителями публичных девок и впрямь
чрезвычайно запутанные: платя девушке деньги, вроде бы подчиняешь ее
своему закону, но, с другой стороны, раз она заставляет платить деньги,
закон устанавливает вроде бы она сама - таким образом, от нее можно
получить двойное удовольствие: одновременно навязав ей свой закон и
подчинившись ее закону - это уж вершина свободы в любви. Успех зависит от
сноровки девушки, от ее умения каждым своим жестом показать воочию эту
двойственность подчинения-свободы двух партнеров в отношении закона,
который каждый навязывает другому. Но если девушка не искушена в этой
игре, которая и составляет самый смак ее профессии, оба закона аннулируют
один другой (вместо того чтобы усугубить, так сказать, облагородить их
взаимодействие), и тогда остается одно лишь удовольствие от самого акта
как такового, вне зависимости от способов и поз - другими словами, самое
пошлое из наслаждений, ничем не лучше того, какое другой получает от козы,
или в полном одиночестве, или от собственной супруги, уже давным-давно
подчинившейся вашему закону, так что и навязывать-то ей его нет никакого
интереса. Вот приблизительно какого мнения придерживался Маттео Бриганте о
девушках для радости, правда, выражал он это в несколько иных, зато весьма
точно сформулированных терминах, благодаря долгой практике игры в "закон".
Примерно то же самое думал и комиссар, но в более расплывчатой форме.)
Итак, Маттео Бриганте и комиссар сходились на том, что главная прелесть
любви - это навязывать свой закон. Но объекты их действий были различны.
Ухаживая за женой какого-нибудь видного манакорца, комиссар Аттилио
окружал ее вниманием, расставлял ловушки, обольщал, стлался под ноги,
угождал, улещивал, убеждал ее заглянуть в его гарсоньерку в восьмиугольной
башне Фридриха II Швабского. В любовной игре он себя не щадил, убежденный,
что доставляет неверной жене неведомое, по ее словам, в объятиях мужа
наслаждение, он торжествовал: "Ты моя!"; мужчины в христианских странах
легко убеждают самих себя в том, что когда женщина говорит: "Я счастлива",
то думает она: "Ты навек отметил меня, теперь я твоя собственность";
метафизики, не знающие того, что они метафизики, собственники и юристы по
самому своему духу, они думают о чувственном наслаждении в безоговорочных
терминах: страсть - это, мол, раскаленное докрасна железо, которым навеки
клеймят купленное животное. Когда Аттилио наконец убеждал себя в том, что
любовница принадлежит ему полностью, он обучал ее жестам, позам - короче,
всей науке, перенятой от девок в Фодже. "Я ее унижаю", - думал он. Потом
он рвал с ней и переходил к следующей.
Обольщение, обладание, унижение, разрыв - вот каковы были четыре фазы
любовных похождений комиссара Аттилио, действо куда более религиозное, чем
он это подозревал. А под конец он сам подпал под закон Джузеппины.
Бриганте злорадствовал.
Он, Маттео Бриганте, предпочитал насиловать девственниц.
К двум часам пополудни кончались пляжные развлечения. Публика
возвращалась в город для обеда и для сиесты. Комиссар повез на своем
"фиате" жену, детей и Джузеппину. На самой оконечности мыса, неподалеку от
трабукко, донна Лукреция и Франческо только-только расстались, и оба
пробираются через сосновую рощу, он - к тому месту, где спрятал за кустами
"веспу") дона Руджеро, она - к портику летней колонии, и каждый твердит
про себя слова любви, те, что сказал ему другой.
Маттео Бриганте до пяти часов проспал у себя дома, во дворце Фридриха
II Швабского, где помещалась его квартира. Потом поднялся, принял душ и
тщательно занялся своим туалетом: в этом отношении он непогрешим. Надел
подходящий ко второй половине дня, начинающейся после сиесты, пиджак из
альпага зеленовато-синего цвета, бирюзовую рубашку и темно-синий галстук
бабочкой. В Италии галстук бабочкой не слишком-то в большом ходу, но
Бриганте к нему привык, начал носить такой галстук сразу же после того,
как демобилизовался с флота и приступил к рэкету; в те времена он считал,
что бабочка как-то солиднее, чем обыкновенный галстук, завязанный узлом, а
теперь без бабочки он сам был на себя не похож.
- Ужинать вернешься? - спросила синьора Бриганте.
- Еще не знаю, - буркнул он в ответ.
Он обогнул угол Главной площади и улицы Гарибальди. Из подвального
этажа претуры из-за венчающего ставни "намордника" доносится пение
арестантов:
Повернись, красотка, оглянись...
Но Маттео Бриганте уже давно не слышит их пенья, подобно тому как рыбак
не слышит треск мотора своей лодки. Теперь он направился к первому уступу
горы, где начинается царство апельсиновых и лимонных плантаций.
Идет он не той дорогой, какой бежала ночью Мариетта, потом утром шел
Пиппо, когда его незаметно выследил Пиццаччо.
Поэтому он сначала завертывает на плантацию, граничащую с плантацией
дона Чезаре (той, где прячется Мариетта), но с другой стороны, не с той,
где лежит долина с бегущими по ней тремя родниками. Арендатор этой
плантации, приятель Бриганте, наблюдает за работой десятка поденщиц,
которые очищают от сорняков приствольные чаши.
Они останавливаются немножко поболтать.
- Вот-то действительно бездельницы, - жалуется арендатор, - стоит мне
отвернуться, и они, пожалуйте, стоят себе руки в боки.
- Если ты сам не болеешь за свое добро, - замечает Бриганте, - то как
же ты хочешь, чтобы другие за него болели?
- Они же только моей работой и кормятся, - продолжает арендатор.
- Рука без глаза - ничто, - ответствует Бриганте.
И так далее. И тому подобное. Словом, идет обычный обмен любезностями
между низшим сержантским составом.
- Отдохну-ка я здесь чуток, - замечает Бриганте.
- Это как тебе будет угодно.
Вопросов Бриганте задавать не полагается. Если он решил передохнуть на
твоей плантации, значит, ему нужно что-то по соседству контролировать. А
это уж его личное дело.
Бриганте присаживается в тени инжира и ждет, когда арендатор вместе со
своими поденщицами отправится восвояси.
Отец Маттео Бриганте был батраком, работал поденщиком (если только
вообще не сидел без работы). Мать его тоже была поденщицей, полола сады
или таскала воду из оросительных колодцев; она еще чаще, чем отец, сидела
без работы. В благодарность арендатору или управителю, милостиво
согласившемуся взять их на работу, они безвозмездно, сверх урочного
времени, успевали переделать для него же кучу дел.
Итало Барбоне, один из арендаторов дона Оттавио, питал почему-то
склонность к отцу Маттео и занимал его чаще, чем других. Жил Итало тут же,
при плантациях, в двухстах метрах от шоссе, и к домику его вела тропка с
пробитыми на манер лестницы ступеньками. Когда Итало отправлялся в
Порто-Манакоре, отец Маттео с наступлением темноты ждал на обочине шоссе с
фонарем в руках возвращения хозяина, чтобы провести его по коварной
тропинке; отец шел впереди хозяина, чуть бочком, наподобие краба, чтобы не
заслонять от Итало Барбоне свет фонаря. Арендатор был большой любитель
поиграть в "закон" и сплошь и рядом возвращался домой только на заре. Отцу
Маттеси приходилось иной раз ждать его целую ночь напролет, и ни разу он
не набрался храбрости и не сказал своему благодетелю: "Я оставлю фонарь
внизу у тропинки, а сам пойду спать". Да и впрямь, оставь он фонарь без
присмотра, его непременно кто-нибудь да стянул бы, в краю безработных и
фонарь - ценность немалая. А если бы он припрятал фонарь, скажем, в кустах
(ведь можно же было условиться, куда его спрятать), Барбоне,
возвращавшийся обычно под хмельком, мог бы вполне с пьяных глаз фонаря не
нашарить, а даже нашаривши, не сумел бы зажечь. Поэтому и не было иного
выхода, как ждать, ездя прямо на земле, на обочине дороги, пока арендатор
не соблаговолит пожаловать домой.
Но и Барбоне тоже приходилось ждать. В то время дон Оттавио большую
часть года проводил в Риме. Бывало, придет от него арендатору
немногословный приказ: "Жди меня в понедельник на вокзале в Виллануова".
Барбоне запряжет пару лошадей в карету и отправится на вокзал, ждать
своего хозяина в Виллануова, что в двадцати километрах от Порто-Манакоре.
Чаще всего дон Оттавио в назначенный понедельник не приезжал, равно как не
приезжал он ни во вторник, ни в среду, так что приходилось арендатору
ждать на вокзале всю неделю подряд, а на ночлег устраиваться на охапке
соломы, брошенной прямо на дно кареты. Нынче дон Оттавио в поездах не
ездит: у него несколько автомобилей. Но старик Итало Барбоне продолжает
его ждать, если не на вокзале, то в других местах, и для этого ожидания
есть у него различные причины, целая куча поводов.
Дон Оттавио заставлял ждать своего арендатора, который заставлял ждать
своего батрака. Король, само собой разумеется, заставлял ждать дона
Оттавио, а господь бог - короля. Таково было первое представление юного
Маттео Бриганте о социальной иерархией. Каждый кого-нибудь да ждет и
заставляет ждать себя кого-нибудь еще. Один только господь бог никого не
ждет, и один только батрак никого ждать не заставляет. Так сложилось в его
голове представление о двух абсолютах, двух противоположных иерархических
крайностях (хотя, конечно, не в этих выражениях): наверху господь бог, а
внизу батрак. Положение батрака определилось в представлении этого
батрацкого сына как абсолют мизерности.
Другие, как, скажем, каменщик Марио (которому комиссар Аттилио отказал
в выдаче паспорта, потому что Марио отказался разорвать свою партийную
карточку), хотят снести само здание и построить новое, где иерархия
базировалась бы на совсем иных основаниях (отмены всяческих иерархий
требуют анархисты, еще довольно многочисленные на Юге Италии). Но для
того, чтобы прийти к таким взглядам, требовалось по меньшей мере читать
газеты и книги или, на худой конец, встречаться с теми, кто эти газеты и
книги читает, что было, конечно, недоступно юному Маттео (особенно во
времена фашизма). Но уже в десятилетнем возрасте он принял решение любой
ценой ускользнуть из лап этого абсолюта мизерности, другими словами,
избежать положения батрака. Приходится ждать - подождем, раз уж этого не
избежишь, но хоть извлечем из этого выгоду, получим со временем
возможность заставлять других ждать себя. Подчиняться навязанному тебе
закону - что ж, подчинимся, но и сами будем навязывать другим свой закон -
именно в этом Маттео еще мальчишкой полагал высшее человеческое
достоинство.
Поэтому-то он, невзирая на жесточайшие порки, наотрез отказывался
ходить на прополку вместе с женщинами и, нацепив два ведра на коромысло,
таскать воду на те плантации, где не было оросительных борозд, хотя на эту
работу бегали все батрацкие дети, если, по счастью, они требовались
арендатору. Ныне он считал, что отцовские порки способствовали его
закалке. Когда он вспоминал об этом теперь, то равно радовался тому, что
отец бил его смертным боем, и тому, что он, мальчишка, сумел выдержать
характер, вот он, слава богу, и стал таким железным. Именно по тем же
причинам он бил своего сына Франческо, бил не в минуту злости, не под
горячую руку, как бивал его самого покойный батюшка, что ослабляет
воздействие порки, то есть наказания, придает ему неотвратимость стихийных
бедствий, бури, землетрясений, малярии, но стегал Франческо ремешком
хладнокровно, или сам считая удары, или заставляя сына считать их; и от
души радовался, видя, что мальчик стискивает зубы, но не крикнет;
радовался, чувствуя, что сын его ненавидит, но зато уж настолько научился
владеть собой, что даже не крикнет о своей ненависти, так умеет скрыть
свою ненависть, что даже в глазах она не мелькнет, - вот таким-то образом
он тоже закаляется, крепнет духом, становится мужчиной.
Когда Маттео Бриганте вошел в возраст, он стал работать с рыбаками,
нанялся к ним подручным, юнгой. Рыбак тоже человек неимущий, и хозяев у
него тоже хватает: владелец рыболовного баркаса, рыботорговец, ветер, море
и миграция рыбы. Но такое множество хозяев ему, пожалуй, даже на руку:
можно заставить ждать владельца баркаса и рыботорговца, сославшись на
ветер, на море, на миграцию рыбы; можно сыграть на конкуренции
рыботорговцев и тем принудить их ждать. Ремесло это требует смекалки:
воспользоваться ветром, чтобы идти против ветра, - не только одно это
составляет суть и смысл плавания под парусами, главное, пожалуй, тут, что
человек с головой может подчинить себе законы природы и законы социальные,
так сказать, измерить рубежи своей свободы. Хотя подчас рыбак ничуть не
богаче батрака, все же рыбак не находится в состоянии абсолютной
мизерности. Рыбак продает свой улов, и улов у него покупают: а там, где
есть элемент торговли, рабство теряет свой абсолютный характер.
Относительная свобода хозяина баркаса отраженным светом падает и на
матроса, и даже на юнгу, так как все они в равной степени сообща ведут
борьбу против природы и людей.
В пятнадцать лет Маттео Бриганте плавал мастерски, а нырял и того
лучше. Обычно мидий собирают с помощью специальных скребков, а он нырял в
море с широко открытыми главами, вертелся вокруг подводных скал и приносил
целые охапки ракушек. За что и получал скромную награду - деньгами или
натурой, - но особенно чувствителен был он к похвалам. На всем манакорском
побережье его звали не иначе как Маттео Владыка Морей.
А пятнадцатилетний мальчишка, который заслужил себе титул Владыки
Морей, недолго станет работать юнгой у хозяина рыбачьего баркаса. Он
переберется на острова, станет гидом для иностранцев, занимающихся
подводной охотой; станет мастером по плаванию, мастером по нырянию; таким
образом перед ним распахнется дверь в мир всевозможных приключений, он не
только может завоевать себе славу на национальных и международных
состязаниях по подводной охоте, но, смотришь, и приглянется какому-нибудь
богатому иностранцу, а это чревато весьма многим.
Но коль скоро Маттео Владыка Морей никуда из Порто-Манакоре не уехал,
все эти приключения откладывались на будущее время. А когда ему минуло
шестнадцать, какой-то парень из Скьявоне лишил девственности его сестру и
отказался на ней жениться, и Маттео lo incoltello - пырнул его ножом,
пытался прирезать. Суд отнесся к нему снисходительно, как всегда, когда
дело идет о преступлениях в защиту поруганной чести, а тем более в данном
случае: парень из Скьявоне, хотя пырнули его по всем правилам искусства,
ухитрился выжить. Маттео приговорили к двум годам тюремного заключения и
освободили, когда ему исполнилось восемнадцать; ему разрешили также
завербоваться в королевский флот матросом. А сейчас он сидит в тени инжира
на плантации своего дружка арендатора, зеленовато-синий пиджак из альпага
он снял и, аккуратно сложив, пристроил рядом с собой на земле, он смотрит
на море, на солнце, уже клонящееся к островам, на гряду облаков, которые
нагнал либеччо и Отогнал сирокко, и теперь они медленно плывут на запад.
Ему хорошо. Он ждет, когда арендаторы и поденщицы отправятся домой, и
тогда он перепрыгнет через стенку и пройдет плантацией дона Оттавио. Он
решил взять Мариетту силой.
В два часа пополудни гуальоне, отряженный Пиппо, притащил Мариетте
кувшинчик оливкового масла, хлеб и помидоры. Она отправилась к ручейку,
бежавшему рядом с сараем, наполнила кувшин свежей водой. Вот обед и готов.
Потом до пяти она спала.
А проснувшись, села на груду мешков и начала строить планы. От
напряженной работы мысли у нее на лбу даже морщинка вспухла. Углубленная в
свои думы, она машинально вертела в пальцах соломинки, ломала их, и они
сыпались ей на колени; тут она стала расставлять их, как фигуры на
шахматной доске, перемещала на коленях все эти воображаемые персонажи, все
эти символы препон и подмоги. План она составила с большим запасом на
будущее, и строила его с помощью вот этих соломинок, ловко орудуя ими, как
счетовод костяшками счетов.
Косые лучи заходящего солнца заглянули в окошко, одели ее белесым
светом.
Арендатор со своими поденщицами покинули соседнюю плантацию и
пробирались теперь в Манакоре по узким дорожкам между рядами опорных
стенок.
Маттео Бриганте ловко перескочил через стенку, не зацепившись даже
полой своего зеленовато-синего альпагового пиджака, перескочил так же
проворно и легко, как в те далекие годы, когда он нырял за мидиями, а
позднее карабкался по мачтам учебного корабля.
Он приблизился к окошку сарайчика и стал глядеть на Мариетту, которая
его не видела. Он с умыслом мешкал у окошка не потому, что обдумывал план
действий, впрочем, план весьма несложный и оправдавший себя уже в десятках
подобных случаев, не потому, что он авансом предвкушал наслаждение - это
наслаждение минутное, абсолютное наслаждение, и им нельзя поэтому
упиваться заранее (разве что рассказывая о нем публично, особенно когда
присутствует кто-нибудь, кому этот рассказ неприятен, как было, например,
с Тонио; муки ближнего придают реальность воображаемому действию). А
замешкался он, прежде чем толкнуть дверь и войти в сарайчик, потому что в
то самое время, когда ему полагалось бы наброситься на свою добычу, он
вдруг подумал о комиссаре Аттилио, тоже хищном звере, нередко прямом его
сообщнике, которого всего несколько часов назад он видел подпавшим под иго
Джузеппины. Он быстро провел в уме параллель между поведением комиссара
Аттилио и своим собственным.
Комиссар Аттилио, великий соблазнитель, переводивший в их гарсоньерку
чуть ли не всех жен манакорской знати, в конце концов согласился играть
комическую, другими словами, унизительную, роль, разрешив Джузеппине
навязывать ему ее закон на глазах у своих бывших, а - кто знает? - может,
и будущих любовниц; во всяком случае, комиссар на это надеялся. Если бы
Бриганте захотел иметь Джузеппину, он бы ее и имел. Но шалые девки его не
интересовали. Он любит только благоразумных дев, которых он берет силой. И
считает себя поэтому больше мужчиной, чем дон Аттилио.
Когда они беседовали о любви: то в служебном кабинете комиссара, то в
их общей гарсоньерке, им случалось и поспорить.
Но в общем-то, Бриганте делал вид, что верит в постельные подвиги
своего друга, специалиста по любовной технике.
- Но все-таки я вас не понимаю, - замечал он. - Вы их всему обучаете,
ведь из-за ваших уроков они становятся такими ласковыми, такими
влюбленными, такими игривыми, ну прямо тебе кошечки, а потом - бац! -
расстаетесь с ними. Выходит, просто вы на пользу...
