Уильям Мейкпис Теккерей. Книга снобов, написанная одним из них
страница №5
... глаза, вамполагается улыбнуться, она тоже улыбается в четырехсотый раз за этот вечер;
а если она уж очень рада вас видеть, то машет ручкой перед лицом, посылая
вам, что называется, воздушный поцелуй.
Чего ради должна миссис Ботибол посылать мне поцелуй? Я ее не поцеловал
бы ни за что на свете. Почему я, увидев ее, ухмыляюсь так, словно я в
восторге? Разве я в восторге? Мне нет никакого дела до миссис Ботибол. Я
знаю, что она обо мне думает. Я знаю, что она сказала о последнем сборнике
моих стихов (слышал это от нашего общего друга). Почему же, говорю я, мы
продолжаем переглядываться и делать друг другу знаки, как полоумные? Потому,
что мы оба проделываем церемонии, которых требует от нас Великое общество
снобов, повелениям которого все мы повинуемся.
Ну вот, с обрядом узнавания покончено, мои челюсти снова приняли
свойственное англичанам выражение затаенной муки и глубочайшего уныния, а
сама Ботибол улыбается и посылает воздушные поцелуи кому-то другому, кто
протискивается в ту же дверь, через которую мы только что проникли. Это леди
Энн Клаттербак, у которой бывают вечера по пятницам, как у Ботибол (мы ее
зовем Ботти) - по средам. За ней - мисс Клементина Клаттербак,
мертвенно-бледная девица в зеленом, с ярко-рыжими волосами, которая
выпустила томик стихов ("Смертный вопль", "Дамьен", "Костер Жанны д'Арк" и,
разумеется, "Переводы с немецкого"), музыкальные дамы приветствуют друг
друга, называя одна другую "дорогая леди Энн" и "дорогая моя Элиза" и
ненавидя одна другую так, как только могут ненавидеть дамы, дающие вечера по
средам и пятницам. С невыразимой мукой дорогая Элиза смотрит, как Энн
подходит к Абу Гошу, только что приехавшему из Сирии, и улещивает и
умасливает его, упрашивая бывать у нее на пятницах.
Все это время, среди тесноты и давки, среди неумолкаемой трескотни и
говора, и жара от восковых свечей, и невыносимой мускусной вони, среди всего
того, что бедняги-снобы, авторы модных романов, именуют "сверканием
брильянтов, ароматом духов и сиянием бесчисленных ламп", - захудалого вида
желтолицый иностранец в чищеных перчатках чирикает что-то едва слышное в
углу под аккомпанемент другого иностранца.
- Великий Какафого, - шепчет миссис Ботибол, проходя мимо вас. -
Аккомпанирует знаменитый Тумпенштрумпф, вы знаете, пианист атамана Платова.
Послушать этих Какафого с Тумпенштрумпфом собралось человек сто - стадо
тучных и тощих вдов, кое-где перемежающееся девицами; с полдюжины скучающих
лордов, присмиревших и безмолвных; удивительные заморские графы с густыми
бакенбардами, желтыми лицами и множеством сомнительных драгоценностей;
молодые денди с тонкими талиями, открытыми шеями, самодовольными улыбками и
с цветком в петлице; старые, чопорные, толстые и лысые завсегдатаи
концертов, которых вы ветре-
чаете повсюду, которые не пропустят ни одного вечера, ни одного из этих
восхитительных увеселений; трое львов последней поимки нынешнего сезона:
путешественник Хигс, романист Бигс и Тоффи, который так выдвинулся на
сахарном вопросе; капитан Флаш, которого приглашают ради хорошенькой жены, и
лорд Оглби, который бывает всюду, где бывает она, - que sais-je? {Почему бы?
(франц.)}. Кто такие владельцы всех этих ярких шарфов и белых галстуков?
Спросите маленького Тома Прига, который здесь, во всей славе своей; он знает
всех и каждого и может рассказать историю о ком угодно; и, шествуя домой, в
свою квартиру на Джер-мин-стрит, в шапокляке и лакированных туфлях, думает,
что он первый из светских молодых людей в городе и что он провел вечер в
самых изысканных развлечениях.
Вы подходите (с обычной вашей изящной непринужденностью) к мисс Смит и
заводите с ней беседу.
- Ах, мистер Сноб! - говорит она. - Какой вы насмешник!
Вот и все, что вы от нее слышите. Если вы скажете, что погода стоит
хорошая, она разразится смехом; если намекнете, что очень жарко, она заявит,
что вы гадкий негодник! Тем временем миссис Ботибол улыбается новым гостям,
личность у дверей выкрикивает их фамилии, бедный Какафого разливается
трелями в музыкальном салоне, питая ложную надежду, что его едва слышное
пение может "лансировать" его в свете. И какое же блаженство протиснуться в
дверь и оказаться на улице, где дожидается около полусотни карет и где
мальчишка-факельщик с никому не нужным фонарем набрасывается на каждого, кто
выходит из подъезда, настаивая на том, чтобы непременно достать кеб для
вашей милости.
И подумать только, что находятся люди, которые, побывав у Ботибол в
среду, в пятницу поедут к леди Клаттербак!
Глава XXVI
Снобы, обедающие в гостях
В Англии снобы, дающие обеды, занимают весьма важное место в обществе,
и описывать их - потрясающе трудная задача. Было время, когда сознание, что
я обедал у человека в доме, не позволяло мне говорить о его недостатках;
отзываться о нем дурно я считал безнравственным и нарушающим законы
гостеприимства.
Но почему седло барашка должно ослепить вас, а тюрбо и соус из омаров
навсегда заткнуть вам рот? С годами люди начинают яснее понимать свой долг.
Меня больше не проведут куском дичи, как бы ни был он жирен; а что касается
онемения из-за тюрбо под соусом, то я, разумеется, немею; хороший тон
повелевает, чтобы я молчал, пока не управлюсь с этим блюдом; но не после
этого: как только блюдо бывает съедено и Джон уберет тарелку, язык мой
развязывается. А ваш, если у вас милая соседка - прелестное создание лет
тридцати пяти, дочери которой еще не выезжают, - эти дамы самые интересные
собеседницы. Что касается молоденьких мисс, то их сажают за стол для
украшения, так же как ставят цветы в вазу. Их краснеющая юность и природная
скромность не дают им проявлять в разговоре той легкой доверчивой
откровенности, которая составляет всю прелесть беседы с их милыми матушками.
И не к ним, а именно к их матушкам, должен адресоваться обедающий в гостях
сноб, если он хочет преуспеть в своем призвании. Предположим, вы сидите
рядом с одной из этих дам: как приятно в антрактах между блюдами злословить
и насчет обеда, и насчет хозяина, дающего обед! Издеваться над человеком под
самым его носом гораздо пикантнее.
- Что такое сноб-амфитрион? - может вас спросить простодушный юнец,
который еще не repandu {Не имеет опыта (франц.).} в светской жизни, или
простак-читатель, не имеющий возможности побывать в Лондоне.
Уважаемый сэр, я покажу вам - не всех снобов-амфитрионов, ибо это
невозможно, - но несколько видов. Предположим, например, что вы, человек
среднего сословия, привыкший к баранине, жареной по вторникам, холодной по
средам, рубленой по четвергам, человек с небольшими средствами и небольшим
хозяйством, решили не жалеть этих средств и перевернуть все свое хозяйство
вверх дном - и тогда вы сразу попадете в разряд снобов, дающих обеды.
Предположим, вы раздобываете у кондитера несколько дешевых блюд, нанимаете
вместо лакеев двух зеленщиков или выбивальщиков ковров, отпускаете честную
Молли, которая прислуживает в будние дни, и украшаете стол (вместо обычного
фарфора с китайским рисунком) приборами бирмингемского металла ценою в два с
половиной пенса. Предположим, вы желаете казаться богаче и знатнее, чем на
самом деле, - вы сноб, дающий обеды. И я дрожу при мысли о том, что в
четверг многие и многие снобы прочтут эти строки!
Тот, кто устраивает такие приемы, - увы, как мало таких, кто их не
устраивает, - похож на человека, который занимает для выхода сюртук у
соседа, или на даму, которая щеголяет в чужих брильянтах, - словом, на
обманщика, и ему следует отвести место среди снобов.
Тот, кто выходит за пределы своего круга и приглашает к себе лордов,
генералов, олдерменов и других важных господ, но скупится, принимая равных
себе, есть сноб-амфитрион. Например, мой любезный друг Джек Тафтхант знает
одного лорда, с которым познакомился на водах, - старого лорда Мамбла,
беззубого, как трехмесячный младенец, бессловесного, как гробовщик, и
скучного, как... но не будем вдаваться в подробности. На каждом званом обеде
у Тафтханта вы видите этого унылого и беззубого старого патриция по правую
руку от миссис Тафтхант: Тафтхант - сноб, дающий обеды.
Старик Ливермор, старик Сой, старик Чатни, один из директоров
Ост-Индской компании, старик Катни, военный врач, и т. д. - все это общество
старых чудаков, задающих друг другу обеды по очереди и обедающих только ради
того, чтобы объедаться, - они тоже снобы-амфитрионы.
И мой друг, леди Макскру, которой за столом прислуживают три
гренадера-лакея в галунах, а подают ей бараний обглодок на серебре и
отмеривают наперстками плохой херес и портвейн, тоже сноб-амфитрион, только
другого сорта; и признаюсь, я, со своей стороны, уж лучше пообедаю у старика
Ливермора или у старика Соя, чем у ее милости.
Скаредность есть снобизм. Гостеприимство напоказ есть снобизм.
Чрезмерное закармливание - тоже снобизм. Охота за титулами - тоже снобизм,
но я должен сказать, что есть люди, снобизм которых много хуже, чем у тех, о
ком мы говорили выше: это люди, которые могут давать обеды и совсем не дают
их. Человек, которому не свойственно гостеприимство, никогда не сядет рядом
со мной sub iisdem trabibus {Под одной крышей (лат.).}. Пусть этот
несчастный гложет свою кость в одиночестве!
Но что такое истинное гостеприимство? Увы, любезные друзья мои и братья
снобы! Как редко нам все же приходится с ним встречаться! Чисты ли те
мотивы, которые побуждают ваших друзей приглашать вас на обед? Вот что часто
приходило мне в голову. Не нужно ли от вас что-нибудь гостеприимному
хозяину? Мне, например, не свойственна подозрительность, но это факт, что,
когда Хуки выпускает в свет новую книгу, он приглашает на обед всех критиков
подряд; что, когда Уокер заканчивает картину к выставке, он почему-то
становится чрезвычайно гостеприимным и приглашает своих друзей-журналистов
на мирную котлету и бокал Силлери. Старый скряга Ханке, который недавно умер
(оставив все деньги своей домоправительнице), много лет катался как сыр в
масле, прикинувшись, будто упомянет в завещании детей всех своих знакомых.
Однако, хотя у вас, может быть, составилось свое мнение о гостеприимстве
ваших друзей и хотя люди, которые приглашают вас из корыстных соображений,
несомненно, снобы-амфитрионы, все же лучше не слишком вдумываться в мотивы
их поступков. Не любопытствуйте насчет зубов дареного коня. В конце концов,
человек не собирался оскорбить вас, приглашая к обеду.
Хотя что касается этого, то мне известны такие светские люди, которые
считают себя обиженными и оскорбленными, если обед или общество приходятся
им не по вкусу. Есть у нас Гатлтон, который дома за обедом съедает на
шиллинг говядины из съестной лавочки, но, будучи приглашен на обед, где не
подают к тюрбо зеленого горошка в мае и свежих огурцов в марте, считает себя
оскорбленным таким приглашением.
- Боже мой, - говорит он, - за каким чертом эти Форкеры приглашают меня
на обед? Баранину я могу есть и дома.
Или:
- Какая дьявольская наглость со стороны Спунеров - берут готовые блюда
у кондитера и воображают, что я поверю их россказням про француза-повара!
Есть еще и Джек Пудингтон - я видел на днях этого честного малого в
совершенном бешенстве из-за того, что сэр Джон Карвер, по чистой
случайности, пригласил его отобедать в той же компании, с которой Джек был
накануне у полковника Крамли, а он еще не успел запастись новыми анекдотами
для развлечения сотрапезников. Бедные снобы-амфитрионы! Вы не знаете, как
мало благодарностей получаете вы за все свои труды и деньги! Как мы, снобы,
обедающие в гостях, издеваемся над вашей стряпней, презираем ваш старый
рейнвейн, не доверяем вашему шампанскому ценой в четыре шиллинга шесть
пенсов, отлично знаем, что сегодняшние добавочные блюда - разогретые остатки
от вчерашнего обеда, и замечаем, что некоторые блюда уносят со стола
нетронутыми, чтобы их можно было подать на завтрашнем банкете. Что касается
меня, то когда я вижу, как главный лакей старается незаметно escamoter
{Похитить (франц.).} какое-нибудь фрикандо или бланманже, я всегда подзываю
его и нарочно полосую блюдо ложкой. Такое поведение создает человеку
популярность у снобов-амфитрионов. Я знаю, что один мой друг произвел
невероятную сенсацию в лучшем обществе, заявив, когда ему предложили эти
блюда, что ест заливное только у лорда Титтапа и что повар леди Джимини -
единственный человек в Лондоне, который умеет готовить "Filet en serpenteau"
и "Supreme de volaille aux truffes" {Филе змейкой; сюпрем из дичи с
трюфелями (франц.).}. Однако мой очерк уже кончен - мы вернемся к этой теме
на следующей неделе.
Глава XXVII
Снобы, дающие обеды, - продолжение
Если бы мои друзья следовали распространенной в настоящее время моде,
мне кажется, они должны были бы сделать мне подношение за статью о
снобах-амфитрионах, которую я сейчас пишу. Что бы вы сказали о красивом и
солидном обеденном сервизе (кроме тарелок, ибо я считаю серебряные тарелки
чистым расточительством и уж скорее предпочел бы серебряные чайные чашки), о
двух изящных чайниках, кофейнике, подносах и т. д. с кратким посвящением
моей жене, миссис Сноб, и о десятке серебряных кружечек для маленьких
Снобов, которые сверкали бы на их скромном столе, когда дети вкушают
ежедневную баранину?
Если бы я мог действовать по-своему и мои проекты претворились бы в
жизнь, то, с одной стороны, люди чаще давали бы обеды, а с другой - снобизм
дающих обеды проявлялся бы реже. На мой взгляд, самый приятный раздел книги,
недавно выпущенной моим уважаемым другом (если он позволит называть себя так
после весьма краткого знакомства) Алексисом Суайе, Преобразователем, - те
места, которые он (в своей благородной манере) именует самыми сочными,
аппетитными и элегантными, - касаются не парадных банкетов и званых обедов,
а "обедов в домашнем кругу".
Домашний обед должен стать центром всей системы давания обедов. Ваш
обычный обед, сытный, вкусный и доведенный до совершенства, - такой вы едите
сами и на такой же вам следует приглашать друзей.
Ибо к какой женщине во всем свете я питаю более уважения, чем к
возлюбленной подруге моей жизни, миссис Сноб? Кто занимает больше места в
моем сердце, как не ее шестеро братьев (трое или четверо из них окажут нам
честь и разделят с нами обед нынче в семь часов) и ее ангельского характера
матушка, моя бесценная теща? Для кого, в конце концов, желал бы я стараться
и кому угождать, как не вашему покорному слуге, пишущему эти строки? Но ведь
никто не думает, что извлечена на свет бирмингемская посуда, вместо опрятной
горничной приглашены переодетые выбивальщики ковров, заказаны жалкие блюда у
кондитера, а дети загнаны в детскую (как предполагается), на самом же деле
скатываются во время обеда с лестницы, подстерегая блюда на пути к столу,
вылавливая фрикадельки из супа и шарики желе из заливного. Никто не думает,
говорю я, что семейному обеду свойственна отвратительная церемонность,
глупые подмены, дешевая помпа и хвастовство, которыми отличаются наши
банкеты в дни парадов и смотров.
Такая мысль нелепа. Я скорее предпочел бы, чтобы моя любезная Бесси
восседала напротив меня в тюрбане с райской птицей и чтобы ее пухлые ручки
выставлялись из блондовых кружев ее знаменитого атласного платья, - да, да,
или чтобы мистер Тул в белом жилете ежедневно выкрикивал за моей спиной: "К
порядку! Слушайте!" А если так обстоит дело, если помпезность накладного
серебра и процессии переодетых лакеев кажутся противны и глупы в
повседневной жизни, то почему же не всегда? Почему мы с Джонсом, люди
среднего сословия, должны изменять своему образу жизни, проявляя eclat
{Блеск (франц.).}, который нам не свойствен, - и принимать таким образом
наших друзей, которые (если мы в душе честные люди и хоть чего-нибудь стоим)
тоже принадлежат к среднему сословию, ничуть не обманываются нашим минутным
блеском и разыгрывают перед нами тот же нелепый фарс, когда приглашают нас
обедать?
Если приятно обедать с друзьями, - а это, я думаю, подтвердит каждый, у
кого здоровый желудок и доброе сердце, - то лучше отобедать дважды, нежели
единожды. Для человека с малыми средствами немыслимо то и дело тратить по
двадцать пять - тридцать шиллингов на каждого гостя, который садится за его
стол. Люди обедают и дешевле. В моем любимом клубе для старших офицеров я
сам видел, как его светлость герцог Веллингтон вполне довольствовался куском
ростбифа за один шиллинг три пенса и полубутылкой хереса за девять
шиллингов; а если этого довольно его светлости, то почему бы и не нам с
вами?
Я, например, составил себе вот какое весьма полезное правило. Когда я
приглашаю на обед двух-трех герцогов и маркиза, то угощаю их куском говядины
или бараньим окороком с гарниром. Вельможи благодарят за такую простоту и
очень ее ценят. Любезный мой Джонс, спросите кого угодно из ваших
высокородных знакомых, так ли обстоит дело.
Я вовсе не желаю, чтобы их милости угощали меня таким же манером. Их
сану подобает великолепие, так же как нашему с вами (будем надеяться) -
скромный достаток. Некоторым судьба предназначила кушать на золоте, другим
же - довольствоваться фарфором с китайским рисунком. И, будучи вполне
довольны полотном (даже смиренно благодарны, ибо оглянись, о Джонс, и воззри
на мириады обездоленных) в то время, как светские гранды украшают себя
батистом и кружевами, мы, конечно, должны считать несчастными, завистливыми
глупцами тех жалких "красавцев Тиббсов", что выставляют напоказ кружевную
манишку - под которой нет ничего. Несчастные и глупые вороны, влачащие за
собой павлинье перо в подражание великолепным птицам, которым от природы
предназначено выступать по дворцовым террасам, развернув веером пышный,
сверкающий на солнце хвост.
Вороны в павлиньих перьях - это снобы нашего общества, и нигде и
никогда со времен Эзопа не было такого множества снобов, как теперь, в нашей
свободной стране.
Какое отношение может иметь этот баснописец седой древности к нашей
теме - к дающим обеды снобам? Подражание знати распространено во всем
городе, от дворцов Кенсингтона и Белгрэвии до самых отдаленных уголков
Брунсвик-сквер. Павлиньи перья воткнуты в хвосты большинства семейств. Вряд
ли сыщется среди нашей домашней птицы хоть одна, которая не подражала бы
походке голенастого павлина, его резкому, но благородному крику. О вы,
заблудшие снобы-амфитрионы, подумайте, сколько радости вы теряете и сколько
бед доставляете себе нелепой пышностью и лицемерием! Вы пичкаете друг друга
немыслимой мешаниной на погибель дружбе (не говоря уже о здоровье), во вред
гостеприимству и общительности - вы, которые могли бы болтать в свое
удовольствие и быть такими веселыми и счастливыми, если бы не перья из
павлиньего хвоста!
Когда человек попадает в большое общество снобов-амфитрионов и
снобов-гостей, то, имея философский склад ума, он сделает вывод, что вся эта
затея - колоссальное надувательство: кушанья и напитки, слуги и посуда,
хозяин и хозяйка, беседа и общество - включая и самого философа.
Хозяин улыбается, чокается и разговаривает со всем застольем, однако им
владеет тайный страх и тревога, как бы вина из его погреба не оказались
плохи, как бы закупоренная бутылка не подвела его или наш приятель-зеленщик,
допустив какой-либо промах, не обнаружил бы своего истинного звания и не
показал, что он отнюдь не мажордом в этом семействе.
Хозяйка терпеливо улыбается в продолжение всего обеда, улыбается
вопреки своим терзаниям, хотя душой она в кухне и с ужасом помышляет о том,
как бы там не случилось какой-нибудь беды. Если осядет суфле, а Виггинс не
пришлет вовремя мороженое, то ей впору покончить жизнь самоубийством - этой
прелестной, улыбающейся женщине!
Дети наверху вопят: нянька завивает их жалкие кудряшки горячими
щипцами, рвет с корнями волосы мисс Эмили, трет короткий носик мисс Полли
мраморным мылом до тех пор, пока бедняжка не доплачется до истерики. Юные
наследники-сыновья, как уже говорилось выше, заняты пиратскими набегами на
лестничной площадке.
Слуги здесь вовсе не слуги, а разносчики-зеленщики, о чем мы уже
говорили. Приборы не серебряные, а полированного бирмингемского металла -
подделка, такая же, как и гостеприимство, как и все прочее.
Разговор тоже бирмингемского металла. Остряк одного кружка с
озлоблением в душе после пререканий с уборщицей, которая назойливо требовала
платы, сыплет анекдотами, один лучше другого, а остряк-оппонент бесится,
из-за того что ему не удается вставить свое слово. Джокинс, великий говорун,
презрительно хмурится и возмущен обоими, потому что ему не уделяют внимания.
Молодой Мюскаде, грошовый франт, начитавшись "Морнинг пост", толкует о
высшем свете и о балах у Олмэка, досаждая этим своей соседке миссис Фоке,
которая там никогда не бывала. Вдова раздражена до крайности, потому что ее
дочь Мария сидит рядом с молодым Кембриком, бедным священником, а не с
полковником Голдмором, богатым вдовцом из Индии. Докторша дуется, потому что
ее повели к столу после супруги адвоката; старый доктор Корк ворчит на вино,
а Гатлтон издевается над стряпней.
И подумать только, что все эти люди могли бы быть так счастливы, так
дружески непринужденны, если б собрались попросту, без всяких претензий, и
если бы не эта несчастная страсть к павлиньим перьям у нас в Англии. Кроткие
тени Марата и Робеспьера! Когда я вижу, насколько все честное в обществе
испорчено у нас жалким поклонением моде, я сержусь так же, как упомянутая
нами миссис Фоке, и готов дать приказ о поголовном избиении павлинов.
Глава XXVIII
Континентальные снобы
Теперь, когда наступил сентябрь и закопчены наши парламентские дела,
быть может, никаким снобам не живется так отлично, как континентальным
снобам. Я ежедневно наблюдаю, как они покидают Фолкстонский порт. Я вижу,
как они уплывают целыми косяками (и сам, возможно, втайне мечтаю покинуть
наш остров вместе с этими счастливцами снобами). Прощайте, милые друзья,
говорю я им, ведь вы не знаете, что человек, который смотрит с берега вам
вслед, - ваш друг, историограф и брат.
Сегодня я побывал на борту "Королевы Франции", провожая нашего
любезного друга Снукса - там, на этом прекрасном корабле, были десятки
снобов, разгуливающих по палубе во всей славе своей. Через четыре часа они
будут в Остенде, спустя неделю - наводнят весь континент и донесут до самых
дальних стран славный образ британского сноба. Я не увижу их там, но душой я
с ними; и в самом деле, вряд ли найдется страна в известном нам
цивилизованном мире, где мои глаза не созерцали бы их.
Я видел снобов в красных фраках л охотничьих сапогах, скачущими верхом
по римской Кампанье, слышал их брань и известный всем жаргон в галереях
Ватикана и под мрачными арками Колизея. Одного сноба я встретил на верблюде
среди пустыни н на пикнике у пирамиды Хеопса. Мне приятно думать, сколько
английских снобов в эту самую минуту высовывают голову из окна отеля "Мерис"
на Рю-де-Риволи, или выкрикивают: "Garsong, du pang", "Garsong, du vang"
{"Гарсон, хлеба", "Гарсон, вина" (искаж. франц.).}, или расхаживают по улице
Толедо в Неаполе и даже сколько их будет встречать Снукса на пристани в
Остенде, - Снукса и всех прочих снобов, плывущих на "Королеве Франции".
Воззрите на маркиза Карабаса и две его кареты. Госпожа маркиза
поднимается на борт, озирается по сторонам с тем интересным выражением
наглости и страха, которое свойственно ее милости, и бросается к своему
экипажу, ибо для нее немыслимо общаться с прочими снобами на палубе. Там она
и восседает, там и будет страдать морской болезнью в уединении. Земляничные
листья на дверцах ее кареты напечатлены в самом сердце ее светлости. Если б
она отправлялась в рай, а не в Остенде, то и там, сдается мне, она ожидала
бы найти des places reservees {Места, заказанные заранее (франц.).} и
заказала бы наперед самые лучшие комнаты. Курьер с денежной сумкой через
плечо, дюжий хмурый лакей в ливрее цвета перца с солью и с геральдическими
знаками Карабасов, крикливо одетая наглая горничная-француженка (только
дамское перо может воздать должное кричащему туалету путешествующей
горничной) - и жалкая dame de compagnie {Компаньонка (франц.).} услужают ее
светлости и ее собачке кинг-чарльзу. Они носятся взад и вперед с одеколоном,
носовыми платками, состоящими сплошь из кружев и монограмм, и засовывают
таинственные подушечки и сзади, и спереди, и во все углы кареты.
Коротенький маркиз, ее супруг, с растерянным видом прогуливается по
палубе, держа под руки двух тощих дочек; надежда семьи с рыжим хохлом уже
курит на фордеке в дорожном клетчатом костюме, в сапожках с лаковыми носками
и в рубашке, вышитой розовыми боа-констрикторами. Откуда у путешествующих
снобов эта удивительная страсть рядиться в маскарадные костюмы? Почему
человек не может путешествовать просто в сюртуке, и т. д., но считает нужным
одеваться наподобие арлекина в трауре? Взгляните, даже молодой Олдерменбери,
торговец салом, только что поднявшийся на борт, надел дорожный костюм, весь
зияющий карманами, а маленький Том Солитер, клерк адвоката из Сити, у
которого всего три недели отпуска, напялил гетры и с иголочки новую
охотничью куртку, да еще пытается отрастить усы на своей коротенькой,
запачканной табаком верхней губе!
Помпеи Хикс дает самые подробные указания своему слуге и громко
спрашивает.
- Дэвис, где мой несессер? - И потом: - Дэвис, лучше возьмите ящик с
пистолетами в каюту!
Маленький Помпеи путешествует с несессером, но брить ему нечего; и бог
его знает, кого это он собирается застрелить из своих пистолетов? И никак не
догадаешься, что ему делать со своим слугой, разве только обслуживать его.
Воззрите на честного Натаниэля Хаундсдича с супругой и на их сыночка.
Какое надменное и блистательное довольство озаряет черты этих снобов
восточного происхождения! Какой костюм на Хаундсдиче! Какие перстни и
цепочки, какие трости с золотыми набалдашниками, какие брильянты, какую
эспаньолку отрастил этот мошенник на подбородке (мошенник! Он ни за что не
упустит случая доставить себе даровое удовольствие!). У юного Хаундсдича
тросточка с позолоченным набалдашником и пестрая мозаика украшений - все это
бьет в глаза. Что касается мадам, то на ней все цвета радуги: желтая шляпка,
розовый зонтик на белой подкладке, изумрудно-зеленая шаль, ротонда
переливчатого шелка, коричневатые ботинки, зеленоватые перчатки; а
разноцветные стеклянные пуговицы, размером от четырехпенсовой монетки до
кроны, ослепительно сверкают, усеивая сверху донизу ее пышный наряд. Я
всегда говорил, что люблю смотреть на "избранный народ" в торжественные дни:
так они живописны и счастливы в своем неистовом великолепии.
А вот идет капитан Булл, одетый с иголочки, подтянутый и опрятный; он
путешествует от четырех до шести месяцев в году, не выделяется ни роскошью
одежды, ни наглостью поведения, однако я считаю его таким же завзятым
снобом, как и всех прочих на борту. Булл проводит сезон в Лондоне, обедает
на чужой счет, ночует в чердачной каморке рядом со своим клубом. Где только
он не побывал за границей: он знает лучшие вина в любом кабачке в любой
столице Европы; водится там с лучшим английским обществом; видел все дворцы
и все картинные галереи от Мадрида до Стокгольма, говорит на ужасной смеси
из нескольких языков - и ровно ничего не знает. Булл гоняется за
титулованными снобами на континенте и являет собой нечто вроде
курьера-любителя. Он навяжется в знакомые к старику Карабасу, еще не доехав
до Остенде, и напомнит его светлости, что они встречались в Вене лет
двадцать тому назад или что он поднес его милости стаканчик шнапса на
вершине Риги. Мы уже говорили, что Булл ничего не знает: но он знает
происхождение, герб и родословную всех пэров, он заглянул своими острыми
глазками в каждую из карет на борту - заметил, какие на дверцах эмблемы, и
изучил все гербы; ему известны все континентальные анекдоты, основанные на
английских сплетнях: как граф Тавровский увез мисс Бэгз в Неаполе, как
близко леди Смигсмаг знакома с молодым Корнишоном из французской миссии во
Флоренции, сколько именно выиграл Джек Дьюсэйс у Боба Грингуса в Бадене, что
заставило Стагзов поселиться на континенте, за какую сумму заложены имения
О'Тоггарти, и т. д. Если ему не удастся поймать лорда, он подцепит баронета,
а не то несчастный старикашка заарканит какого-нибудь светского сосунка и
станет показывать ему "жизнь" в неких малодоступных и завлекательных
кварталах. Фу, старая скотина! Если у него имеются все пороки, свойственные
самой мятежной юности, зато, к его утешению, совести нет ни на грош. Он глуп
в высшей степени, но по характеру жизнерадостен. Себя он считает вполне
респектабельным членом общества; но, быть может, единственное доброе дело,
какое он делает в жизни, и то поневоле, - это являть собой пример, отнюдь не
достойный подражания, и показывать, какая это отвратительная фигура в
общественной картине - развратный старик, проходящий по жизни относительно
пристойным Силеном и умирающий у себя в каморке одиноким, нераскаянным и не
замеченным никем, кроме наследников, которые с изумлением обнаруживают, что
после беспутного старого скряги остались деньги! Смотрите, он уже подобрался
к старику Карабасу! Что я вам говорил!
А вон там вы видите старую леди Макскру и с нею - двух не слишком
молодых женщин, ее дочерей: они едут в Бельгию и вверх по Рейну искать, где
подешевле, и торговаться из-за цен, пока не найдут пансион, где можно
прожить на меньшую сумму, чем та, которую ее милость выплачивает своим
лакеям. Однако она будет требовать большого уважения от английских снобов,
проживающих на тех водах, которые она изберет своей летней резиденцией, и
это уважение ей, как дочери графа Хаггистоуна, будут оказывать.
Вон тот широкоплечий франт с внушительными бакенбардами, в чищеных
лайковых перчатках - мистер Фелим Кланси из Полдудистауна: сам он зовет себя
мистер де Кланси; он пытается скрыть родимый ирландский акцент богатейшими
напластованиями английского жаргона; если же вы станете играть с ним на
бильярде или в экарте, то выиграете первую партию, а он - семь или восемь
остальных.
Эта сверхрослая леди с четырьмя дочерьми и молодым университетским
денди, ее сынком, - миссис Кьюси, супруга видного адвоката, которая скорее
умрет, чем откажется от светской жизни. У нее о собой в мешочке "Книга
пэров", можете быть уверены; но ее совершенно не замечает миссис Квод,
супруга высокопоставленного юриста, чья карета со всеми ее багажниками,
запятками и империалами едва ли уступает по великолепию дорожной колымаге
маркиза Карабаса и чей курьер обладает более внушительными бакенбардами и
более объемистой сафьяновой сумкой, чем собственный курьер маркиза. Обратите
на нее внимание: она разговаривает с мистером Спаутом, новым членом
парламента от Джоуборо, который едет инспектировать деятельность
Zollverein'a {Таможенного союза (нем.).} и на следующей сессии задаст лорду
Пальмерстону несколько весьма строгих вопросов об отношении Англии к
торговле берлинской лазурью, марсельским мылом, немецкими спичками и т. д. В
Брюсселе Спаут окажет поддержку королю Леопольду, будет посылать из-за
границы письма в свою газету и в качестве члена британского парламента будет
ожидать приглашения на обед от каждой коронованной особы, чьи владения он
посетит во время своей поездки.
Далее назовем... но, чу! звонят в колокол, провожающим пора уходить, и,
сердечно пожав руку Снукса, мы сбегаем на дебаркадер, махая на прощанье
рукой, в то время как величественный пароход рассекает озаренные солнцем
лазурные воды, унося груз снобов к чужим берегам.
Глава XXIX
Континентальные снобы - продолжение
Мы привыкли смеяться над французами за их склонность к хвастовству, за
то, как невыносимо они кичатся Францией, славой, императором и тому
подобным; и все же сдается мне, что по своему особого рода самодовольству и
кичливости английский сноб не имеет себе равных. В тщеславии француза всегда
есть что-то напряженное. Он хвастает с такой горячностью, с такими воплями и
жестикуляцией, так громко кричит, что французы стоят во главе цивилизации, в
центре общественной мысли и т. д., что нельзя не видеть, как в душе у
бедняги смутно мелькает подозрение: а может быть, он вовсе не то чудо, каким
себя провозглашает.
У английского сноба, напротив, обычно нет ни крикливости, ни громкой
похвальбы, но есть спокойствие глубочайшей убежденности. Мы лучшие, самые
первые во всем мире и не собираемся этого доказывать: это аксиома. И когда
француз вопит: "La France, monsieur, la France est a la tete du monde
civilise!" {Франция, сударь, Франция стоит во главе цивилизованного мира!
(франц.)} - мы добродушно смеемся над горячностью бедняги. Мы - вот кто
превыше всех в мире; мы так твердо в этом уверены, что когда кто-то другой
претендует на первенство, нам это только смешно. Любезный собрат-читатель,
скажите как честный человек, разве вы сами не того же мнения? Считаете ли вы
француза равным себе? Нет, не считаете; вы, доблестный английский сноб, сами
знаете, что нет: так же, быть может, как и ваш собрат-сноб, ваш покорный
слуга.
И я склонен думать, что именно это мнение и вытекающее из него
отношение англичанина к иностранцу, которого он удостаивает визитом, эта
убежденность в собственном превосходстве, позволяющая каждому владельцу
английской шляпы высоко держать голову повсюду - от Сицилии до Петербурга,
вызывает к нам ненависть: за нее-то нас и ненавидят с такой силой во всей
Европе, за нее больше, чем за все наши маленькие победы, о которых многие
французы и испанцы и не слыхивали, за эту поразительную, неукротимую гордыню
островитян, которая одушевляет милорда в его дорогой карете, точно так же
как и лакея Джона на запятках этой кареты.
Если вы прочтете старые хроники войн с французами, то найдете там точно
тот же тип англичанина и тот же характер народа при Генрихе V, точно ту же
спокойную и властную манеру, что и у наших доблестных ветеранов, сражавшихся
во Франции и в Испании. Разве вы никогда не слыхали, как полковник Катлер и
майор Слэшер беседуют о войне после обеда? Или как капитан Бордер описывает
свою стычку с "Неукротимым"?
- Черт возьми этих ребят, - говорит Бордер, - они отлично воюют. Мою
атаку отбивали три раза, прежде чем я захватил корабль.
- А эти чертовы карабинеры Мило, - говорит Слэшер, - что они сделали с
нашей легкой кавалерией! - Этим выражается некоторое удивление, что французы
вообще могут устоять против англичан, и добродушное недоумение, что у этих
бешеных, тщеславных французишек в самом деле нашлось мужество сопротивляться
англичанам. Легионы таких англичан сейчас покровительствуют Европе, оказывая
любезность папе, снисходя к королю Голландии и удостаивая вниманием прусские
парады; когда к нам приезжал Николай, который привык ежедневно перед
завтраком производить смотр четверти миллиона усатых солдат, мы повезли его
в Виндзор и показали ему целых два полка по семь сотен англичан в каждом,
словно говоря: "Вот, мой милый, полюбуйся на них. Это англичане, и они тебя
когда хочешь побьют, как говорится в детской песенке". Английский сноб
давным-давно утратил всякий скептицизм и может вполне добродушно потешаться
над чванными янки или над дурачками-французишками, которые считают себя
идеалом человеческой породы. Это они-то, еще чего!
К таким мыслям я пришел, слушая разговор одного старика в "Отель дю
Нор" в Булони, человека, видимо, того же сорта, что и Слэшер. Он вышел к
завтраку и уселся за стол с сердитым выражением налитого кровью лица цвета
семги, задыхаясь в туго стянутом галстуке с поперечными полосками: белье на
нем и все прочее обмундирование было до того накрахмаленное и безупречно
чистое, что всякий сразу мог признать в нем любезного соотечественника.
Только наш портвейн и другие замечательные традиции могли породить столь
наглую, столь тупую, столь джентльменскую фигуру. Через некоторое время он
обратил на себя наше внимание, проревев разъяренным голосом: "О!" {Воды! (от
франц. "eau").}
Все обернулись на это "о", решив, что полковник, судя по его
физиономии, терпит невыносимые муки, но лакеи поняли его лучше и, ничуть не
тревожась, принесли полковнику чайник. "О", видимо, означает по-французски
кипяток. Полковник полагает, что великолепно говорит по-французски (хотя и
презирает этот язык от души). Покуда он глотал дымящийся чай, который с
бульканьем и хлюпаньем проходил в пересохшее горло ветерана, к нему
присоединился приятель, весь сморщенный и в черном, как смоль, парике,
видимо, тоже полковник.
Оба старых воина, покивав друг другу головой, скоро приступили к
завтраку и разговорились, а нам повезло: мы подслушали кое-что о прежних
войнах и о приятных перспективах будущей войны, которую старики считали
неизбежной. Оба они презирали французский военный флот, фыркали на их
торговый флот; объясняли, как, случись война, был бы сразу выстроен кордон
(да, кордон, черт возьми) из судов вдоль всего побережья и как (черт возьми)
они мигом высадились бы на том берегу и задали бы французам хорошую трепку,
такую же, как в ту войну, черт возьми. В общем, грохочущая канонада брани не
умолкала во все время их разговора.
В зале сидел француз, но так как он прожил в Лондоне не больше десяти
лет, то не говорил по-английски, и суть их беседы не дошла до него. "О
родина моя! - сказал я себе. - Не удивительно, что тебя так любят! Если бы я
был французом, как бы я тебя ненавидел!"
Этот грубый, невежественный и брюзгливый задира-англичанин появляется
во всех городах Европы. Одно из самых тупых созданий на земле, он попирает
ногами Европу, проталкивается плечом в галереи и соборы, топчется во дворцах
в своем накрахмаленном мундире. В церкви и в театре, на празднестве или в
картинной галерее его лицо никогда не меняется. Тысяча восхитительных зрелищ
проходит перед его налитыми кровью глазами, но ничто на него не действует.
Множество блестящих картин жизни и нравов развертывается перед ним, но не
трогает его. Побывав в церкви, он объявляет, что молиться в ней -
унизительное суеверие, как будто его алтарь - единственный, перед которым
можно молиться. Он ходит в картинные галереи, но в искусстве смыслит меньше,
чем французский чистильщик обуви. Искусство, природа проходят перед его
тупыми глазами, но в этих глазах нет ни искры восхищения - ничто его не
трогает, разве только, если на пути ему встретится вельможа из вельмож, и
тогда этот чопорный, надменный, самодовольный и непреклонный английский сноб
становится смиренным, как лакей, и гибким, как арлекин.
Глава XXX
Английские снобы на континенте
- Какая польза от телескопа лорда Росса? - воскликнул как-то на днях
мой друг Панвисский. - Он всего только дает вам возможность видеть на
несколько тысяч миль дальше. То, что считалось раньше простыми туманностями,
оказывается весьма значительными звездными системами, а за ними вы видите
другие туманности, и более сильный телескоп покажет, что это опять звезды, и
эти звезды, сверкая и мигая, уходят все дальше в бесконечность. - И тут мой
друг Пан, глубоко вздохнув, словно сознаваясь в своей неспособности
взглянуть в лицо бесконечности, смиренно откинулся на спинку кресла и залпом
осушил большой бокал кларета.
Я же (как и другие великие люди, поглощенный одной идеей) подумал про
себя, что звезды подобны снобам: чем больше вы наблюдаете эти светила, тем
больше их видите - то в туманных скоплениях, то едва различимо, то ярко и
отчетливо, пока они не сольются, мерцая, в бесконечном сиянии и не померкнут
в неизмеримо далекой тьме. Я - словно ребенок, играющий на морском берегу.
Когда-нибудь появится философ с телескопом, какой-нибудь великий снобограф,
установит законы великой науки, которая пока для нас не более чем забава, и
определит, разграничит и классифицирует то, что в настоящее время является
лишь зыбкой теорией, приблизительной, хотя и эффектной гипотезой.
Да, невооруженным глазом можно проследить только очень немногие,
простейшие разновидности снобов. Я иногда думаю, не обратиться ли к публике
и не созвать ли конгресс ученых, подобный тому, что собирался в
Саутгемптоне, чтобы каждый внес свою лепту и прочел доклад на эту важную
тему. Ибо что могут сделать в одиночку немногие отдельные лица, даже
применительно к предмету, который нас сейчас интересует? Английские снобы на
континенте - правда, их во сто тысяч раз меньше, чем на нашем родном
острове, но даже и этих немногих чересчур много. Можно разве поймать
отдельный экземпляр то тут, то там. Единицы ловишь, тысячи ускользают. Я
заметил всего трех: нынче утром они встретились мне во время прогулки по
веселому приморскому городку Булони.
Есть тут беспутный английский сноб, Рафф, который таскается по
estaminets и cabarets: {Распивочным и кабачкам (франц.).} он распевает во
все горло "До утра не пойдем мы домой!" и будит полуночное эхо мирных
европейских городов, выкрикивая жаргонные английские словечки. Пьяный, весь
обросший, он шатается по набережной, когда прибывают пакетботы, и
опрокидывает по рюмочке за стойкой тех заведений, где у него есть кредит. Он
развязно болтает по-французски: такими, как он, полны долговые тюрьмы на
континенте. В бильярдных он играет на бильярде, по утрам его можно видеть за
картами и домино. Его фамилией подписаны бесчисленные векселя; очень
возможно, что когда-то эта фамилия принадлежала почтенному семейству, ибо
английский беспутный сноб, по всей вероятности, начал с того, что был
джентльменом, и по ту сторону пролива у него живет отец, которому стыдно
слышать имя своего сына. Этот сын даже в лучшие дни не раз обманывал старика
родителя, оставил сестер без приданого, обокрал младших братьев. Теперь он
существует на средства жены: она прячется в мрачной каморке, чинит
поношенные платья и кое-как перешивает старье для детей, - самая несчастная
и жалкая из женщин.
Бывает так, что эта бедная женщина и ее дочери робко бегают по урокам,
обучая английскому языку и музыке, или делают тайком вышивки, чтобы добыть
гроши на pot-au-feu; {Суп с мясом и овощами (франц.).} тогда как беспутный
Рафф либо прогуливается по набережной, либо опрокидывает рюмку за рюмкой в
кафе. Несчастная женщина до сих пор каждый год производит на свет по
ребенку, и, вечно притворствуя, старается уверить дочерей в том, что отец у
них - порядочный человек, и прячет этого скота с глаз долой, когда он
возвращается домой пьяный.
Все эти бедные загубленные души иногда собираются вместе: у них есть
свое общество, на которое просто жалко смотреть, - такие у них убогие
претензии на благородство, такие натянутые попытки веселиться, такие
грустные шутки, так дребезжит их разбитое фортепьяно: ах, тоска берет видеть
и слышать все это! Когда жена беспутного капитана Раффа вместе со своими
бледными дочерьми угощает грошовым чаем жену тунеядца Дидлера и обе они
беседуют о прошлых временах и о том блестящем обществе, которое у них
бывало, и едва слышно поют романсы по истрепанным старым нотам, - как раз в
то время, когда они развлекаются на свой лад, - вваливается капитан Рафф в
грязной шляпе набекрень, и сразу же вся мрачная комнатка наполняется
смешанным запахом табака и водки.
Разве не всякий, кому приходилось бывать за границей, встречал капитана
Раффа? Имя его время от времени во всеуслышание поминает чиновник шерифа
Гемп; но и в Булони, и в Париже, и в Брюсселе живет столько людей его
склада, что, держу пари, меня обвинят в грубых личных нападках за то, что я
его вывел в этом очерке. Отправляют в ссылку и не таких закоренелых
негодяев; гораздо более порядочные люди сейчас вертят ножную мельницу, и,
хотя мы самый благородный, самый великий, благочестивый и нравственный народ
в мире, я все-таки желал бы знать, где именно, кроме Соединенного
Королевства, к долгам относятся как к забаве, а торговцам приходится терпеть
эту господскую потеху? Во Франции считается позорным иметь долги. В других
европейских странах вы никогда не услышите, чтобы люди хвастались своим
мошенничеством, и не найдете ни одной тюрьмы в крупном европейском городе,
где не сидели бы в большем или меньшем числе мошенники-англичане.
На европейском континенте нередко встречается сноб, еще опаснее и
противнее этого явного бездельника: моих юных друзей-снобов, путешествующих
по Европе, следует особо предостеречь на его счет. Мошенник капитан Легг
тоже джентльмен, как и беспутный Рафф, только, может быть, выше сортом. Он
тоже обобрал своих родных, но на большую сумму, и смело отказывается платить
по тысячным векселям, тогда как Рафф трясется при виде долговой расписки на
какие-нибудь десять фунтов. Легг всегда обедает в самой лучшей гостинице,
носит отличные жилеты и холеные усы, разъезжает по городу в нарядной бричке,
а бедняга Рафф хлещет простую водку и курит дешевый табак. Удивительное
дело, что мошенник Легг, которого так часто разоблачают и которого знают
везде, до сих пор живет припеваючи. Он бы давно пошел ко дну, если бы не та
постоянная и пылкая любовь к аристократам, которой отличаются английские
снобы. Не один молодой человек среднего сословия, отлично зная, что Легг
мошенник и плут, все же позволяет ему жить на свой счет, тянется к светской
жизни, восхищаясь всеми денди высшего полета и стремясь показываться в
публике рядом с сыном лорда; он рад платить, пока пользуется его обществом.
Не один почтенный отец семейства, узнав, что сын ездит верхом вместе с
капитаном Леггом, сыном лорда Леванта, бывает польщен, что его подающий
надежды отпрыск вращается в таком хорошем обществе.
Легг вместе со своим другом, майором Мазиком, совершают
профессиональный тур по Европе, и, когда нужно, они всегда тут как тут. В
прошлом году мне рассказали, что к моему молодому знакомому из Оксфорда,
мистеру Маффу, который отправился наблюдать жизнь на карнавальном балу в
Париже, подошел англичанин, не знавший ни слова "на этом чертовом языке", и,
услышав, что Мафф прекрасно говорит по-французски, попросил его объясниться
с официантом, с которым имел недоразумение из-за выпивки и закуски. Это
такое счастье, сказал незнакомец, видеть честное английское лицо, и, кстати,
не знает ли Мафф, где тут можно хорошо поужинать? Итак, они вдвоем
отправились ужинать, и как бы вы думали, кого они там встретили, как не
майора Мазика? А там Легг представил Мазика, а там знакомство пошло на лад,
а там они сыграли и в карты, и т. д., и т. д. Год за годом десятки Маффов в
разных городах мира становятся жертвами Легга и Мазика. История эта не нова,
а прием обольщения до такой степени устарел и так нехитер, что надо только
удивляться, как люди еще попадаются на удочку; по двойной соблазн порока и
аристократизма слишком силен для молодых английских снобов, и эти юные
простодушные жертвы ловятся на него каждый день. Наш истинно английский сноб
не пожалеет себя хотя бы ради чести получать пинки и платить за светского
человека.
Мне нет нужды упоминать о таком очень обыкновенном английском снобе,
который прилагает отчаянные усилия познакомиться с высшей континентальной
аристократией, как, например, старый булочник, который поселился в
Сен-Жерменском предместье и принимает одних только карлистов и французских
дворян с титулом не ниже маркиза. Все мы, конечно, можем смеяться над
претензиями этого чудака, - мы, которые дрожим перед вельможей, если он наш
соотечественник. Но, как вы сами говорите, мой славный и честный сноб Джон
Буль, французский маркиз с двадцатью поколениями предков совсем не то, что
наш английский пэр; а кучка обнищавших немецких Fiirsten {Князей (нем.).} и
итальянских Principi {Князей (итал.).} пробуждает только презрение в чистой
душе британца. Зато наша аристократия - дело совсем другое. Это они
настоящие правители мира, настоящая старая знать, подлинная, без подделки.
Снимите шапку, Сноб; на колени, Сноб, и преклоняйтесь!
Глава XXXI
О провинциальных снобах
Наскучив городом, где закрытые ставни в домах моих знатных друзей
наводят на меня уныние во время прогулок, боясь даже сидеть в клубах, этих
обширных пустынях Пэл-Мэл и утруждать своей особой клубных лакеев, которые
могли бы, если б не мое присутствие, отправиться за город на охоту, я решил
совершить небольшую поездку в провинцию и отдать несколько визитов, что
давным-давно пора было сделать.
Мой первый визит был к отставному майору морской кавалерии Понто в
Мангельвурцельшире. Майор в маленьком фаэтоне встречал меня на станции.
Такой экипаж, конечно, не совсем годился для катанья в Парке, но вполне
подходил скромному человеку (как отзывался о себе Понто) с многочисленным
семейством. Мы ехали среди свежей зелени полей и живых изгородей, среди
веселых английских пейзажей: большая дорога, гладкая и чистая, как аллея в
парке вельможи, была прелестно расчерчена квадратами тени и солнечного
света. Поселяне к белоснежных блузах улыбались нам, поспешно снимая шляпы,
когда мы проезжали мимо. С порогов деревенских домиков нам кланялись дети,
краснощекие, как яблоки в садах у их родителей. В отдалении там и сям
поднимались голубые колокольни; и когда цветущая жена садовника отворила
перед нами белые ворота рядом с увитой плющом сторожкой и, миновав стройные
ряды елей и вечнозеленых кустарников, мы подъехали к дому, грудь моя
вздохнула свободно и радостно, чего никогда не могло быть в прокопченной
городской атмосфере.
"Здесь, - воскликнул я мысленно, - все дышит покоем, довольством,
счастьем. Здесь я избавлюсь от снобов. Их не может быть ...
