Эрик Сигл. История любви
страница №2
...лыбка не смягчиларезкости его тона. Ну нет, такой фигни я не потерплю даже от финалиста
Олимпиады.
- Мы не можем, сэр,- повторил я.
- Мы должны, Оливер,- проговорила Дженни.
- Почему?
- Потому что мне хочется есть,- ответила она. Мы сели за стол, покорные
желанию Оливера III. Он низко склонил голову. Мать и Дженни последовали его
примеру. Я тоже опустил глаза.
- Благослови нашу трапезу для нашего блага и нас для служения Тебе и
помоги нам всегда помнить о нуждах и желаниях других. Об этом мы просим
Тебя, во имя Сына Твоего Иисуса Христа. Аминь.
Господи Иисусе, я был просто раздавлен. Мог бы хоть сегодня не утомлять
нас своим благочестием. Что подумает Дженни? Ведь это же какой-то пережиток
Средневековья!
- Аминь! - произнесла моя мать. (Дженни тоже, очень тихо.)
- Свисток - мяч в игре! - сострил я. Никто не улыбнулся. А Дженни
вообще отвела взгляд и стала смотреть куда-то в сторону. Оливер III быстро
глянул на меня через стол.
- Очень жаль, Оливер, что ты хоть изредка не играешь в бейсбол.
Обед проходил не в полном молчании, благодаря замечательному дару моей
матери поддерживать светскую беседу.
- Так, значит, вы родом из Крэнстона, Дженни?
- Частично. Моя мать из Фолл Ривер.
- Бэрретты владеют несколькими предприятиями в этих местах,- заметил
Оливер III
-...веками эксплуатируя несчастных бедняков,- подхватил Оливер IV.
- В девятнадцатом веке,- уточнил Оливер III. Моя мать улыбнулась,
очевидно, довольная тем, что ее Оливер выиграл эту подачу. Ну, нет уж!
- А как насчет планов автоматизации производства и сокращения рабочих
мест? - отбил я мяч с лету.
Наступило молчание. Я ждал сокрушительного ответного удара.
- А как насчет кофе? - спросила Элисон Форбс Типси Бэрретт.
Для заключительного раунда мы перешли в библиотеку. Назавтра меня и
Дженни ожидали занятия, Камнелицего - дела в банке и многое другое.
Разумеется, и Типси запланировала какое-нибудь неотложное дело на раннее
утро.
- Сахару, Оливер? - спросила моя мать.
- Оливер всегда пьет кофе с сахаром, дорогая! - сказал мой отец.
- Спасибо, только не сегодня,- ответил я.- Без молока и без сахара,
мама.
Вот так мы и сидели, с чашками кофе, нам было очень уютно и абсолютно
нечего сказать друг другу. Поэтому я и решил подбросить тему для разговора.
- Послушай, Дженнифер,- поинтересовался я,- что ты думаешь о Корпусе
Мира? Она только нахмурилась в ответ.
- О, значит, ты уже рассказал им об этом? - спросила моя мать у моего
отца.
- Сейчас не время, дорогая,- отозвался Оливер III с той наигранной
скромностью, которая буквально взывала: "Ну расспросите меня, расспросите".
Деваться было некуда.
- А что случилось, отец?
- Ничего особенного, сын.
- Не понимаю, как ты можешь так говорить,- воскликнула моя мать и
повернулась ко мне, чтобы без потерь донести до меня эту важную новость. (Я
же говорил, что она всегда и во всем принимает его сторону.) - Твой отец
собирается возглавить Корпус Мира.
- О-о!
Дженни тоже сказала "О-о", но с надлежащей радостью в голосе. Мой отец
пытался изобразить смущение, а моя мать, кажется, ожидала, что я паду ниц
или сделаю еще что-нибудь в этом роде. Подумаешь, тоже мне госсекретарь
нашелся!
- Поздравляю вас, мистер Бэрретт! - Дженни взяла инициативу на себя.
- Да. Поздравляю вас, сэр. Мать так и распирало от желания поговорить
об этом.
- Я уверена, что подобная деятельность исключительно облагораживает.
- О, несомненно,- согласилась Дженни.
- Да,- сказал я без особого воодушевления. М-м, передайте мне сахар,
пожалуйста.
Глава 8
- Ну, Дженни, подумаешь - тоже мне госсекретарь нашелся!
Слава Богу, мы наконец-то возвращались в Кембридж.
- Все равно, Оливер, ты мог бы проявить побольше энтузиазма.
- Я же сказал: "Поздравляю".
- Ужасно великодушно с твоей стороны.
- А ты-то чего хотела?
- Боже мой,- ответила она,- да меня просто тошнит от всего этого.
- И меня тоже,- добавил я. Довольно долго мы ехали в полном молчании,
но что-то было не так.
- Отчего тебя тошнит, Джен? - спросил я как бы вдогонку.
- От того, как отвратительно ты ведешь себя со своим отцом.
- Так же отвратительно, как и он со мной. Дженни развернула
широкомасштабную кампанию по пропаганде отцовской любви. Ну, в общем,
типичный итало-средиземноморский синдром. И еще она говорила, какой я
наглец.
- И ты к нему все цепляешься, и цепляешься, и цепляешься...
- Это взаимно, Джен. Ты могла бы заметить.
- Я думаю, ты ни перед чем не остановишься, лишь бы "достать" своего
отца.
- Невозможно "достать" Оливера Бэрретта III. Последовало
непродолжительное, но странное молчание, и потом Дженни сказала:
- Невозможно... Разве что жениться на Дженнифер Кавиллери...
У меня хватило хладнокровия, чтобы припарковаться возле рыбного
ресторанчика, после чего я повернулся к Дженнифер - злой как черт.
- Ты в самом деле так думаешь?
- Я думаю, что это одна из причин,- произнесла она совершенно спокойно.
- Дженни, значит, ты не веришь, что я люблю тебя?! - закричал я.
- Любишь,- ответила она все так же тихо,- но как-то странно... Ты ведь
любишь еще и мое булочно-крэнстонское происхождение.
Я не знал, что ответить, и ограничился заурядным "нет", но зато
повторил это слово несколько раз и с разной интонацией. Я был настолько
расстроен, что мне даже пришла в голову мысль: а вдруг в ее ужасном
предположении есть доля правды?
Но Дженни тоже было не по себе.
- Я никого не осуждаю, Олли. Просто мне кажется, что это одна из
причин. Ведь и я люблю не только тебя самого. Я люблю твое имя. И даже твой
номер.- Она отвернулась, словно собиралась заплакать, но не заплакала.- В
конце концов, это тоже часть тебя,- закончила она свою мысль.
Некоторое время я сидел, разглядывая мигающую надпись "Лангусты и
устрицы". Как я любил в Дженни эту ее способность заглянуть в меня и понять
даже то, чему я сам не находил названия. Именно это она сейчас и сделала. И
пока я не желал признать свое несовершенство, она уже примирилась и с моим
несовершенством, и со своим собственным. Боже, как скверно на душе!
Я не знал, что ответить.
- Хочешь лангуста или устриц?
- А в зубы хочешь, Преппи?
- Да,- сказал я.
Она сжала руку в кулак и нежно примерила его к моей щеке. Я поцеловал
ее кулачок, но, когда попытался обнять ее, она оттолкнула меня и рявкнула,
как настоящая бандитка:
- А ну заводи! Хватай руль - и поехали!! И я поехал. Я поехал.
Комментарии моего отца сводились в основном к тому, что я чересчур
стремителен и опрометчив. Не помню дословно, но главным образом его
проповедь во время нашего официального ленча в Гарвард Клубе касалась моей
излишней торопливости. Для начала он порекомендовал мне не спешить и
тщательно прожевывать пищу. Я вежливо заметил, что, будучи достаточно
взрослым человеком, больше не нуждаюсь не только в корректировании, но даже
в комментировании моего поведения. Он высказал мнение, что даже лидеры
мирового масштаба порой нуждаются в конструктивной критике. Я воспринял это
как не слишком тонкий намек на его недолгое пребывание в Вашингтоне в период
первой администрации Рузвельта...
Впрочем, наш очередной "недоразговор" пока не был закончен: предстоял
еще один раунд. Было совершенно очевидно, что главной темы мы упорно
избегаем.
- Отец, ты ничего не сказал о Дженнифер.
- А что тут говорить? Ты поставил нас перед свершившимся фактом, разве
не так?
- И что ты думаешь, отец?
- Я думаю, что Дженнифер достойна восхищения. Для девушки ее
происхождения пробиться в Рэдклифф - это...
Охмуряя меня этой псевдоумиротворяющей бодягой, он явно уклонялся от
прямого ответа.
- Говори по делу, отец.
- Дело совсем не в молодой леди. Дело в тебе, сын.
- Да? - удивился я.
- Это бунт. Ты бунтуешь, сын.
- Отец, я не понимаю. Женитьба на красивой, умной девушке из Рэдклиффа
- это бунт? Ведь она не какая-нибудь чокнутая хипповка!
- Да, она не хиппи, но она и не... Ага, начинается. Цирлих-манирлих.
- Да, она не протестантка, и она не богата. Так что же тебя отталкивает
больше, отец?
Он ответил шепотом, слегка подавшись ко мне:
- А что больше привлекает тебя? Мне захотелось встать и уйти. И я
сказал ему об этом.
- Ты останешься и будешь вести себя, как мужчина.
А как веду себя я? Как мальчик? Как девочка? Как мышь? И я не ушел.
Наверное, Сукин Сын получил от этого огромное удовлетворение. Еще бы, он
опять - в который раз! - побеждал меня.
- Я только прошу тебя немного подождать,- сказал Оливер Бэрретт III.
- Что значит "немного"?
- Окончи школу Права. Истинное чувство выдержит испытание временем.
- Конечно, выдержит, но какого черта я должен его испытывать?
Думаю, он понял меня. Да, я сопротивлялся. Сопротивлялся этой пытке:
его праву судить, его манере владеть и распоряжаться моей жизнью.
- Оливер...- Он начал новый раунд.- Ты еще несовершеннолетний.
- Что значит "несовершеннолетний"? - Я уже терял терпение.- В каком
смысле?
- Тебе нет двадцати одного года, и с точки зрения закона ты еще не стал
взрослым.
- Да я в гробу видал твои вшивые законы! Возможно, сидевшие за
соседними столиками услышали это мое высказывание. И, словно в противовес
моему крику, Оливер III произнес язвящим шепотом:
- Повторяю - жениться тебе не время. Если ты это сделаешь, можешь ко
мне не обращаться. Я даже не отвечу тебе, который час.
Ну и плевать, если кто-нибудь нас услышит.
- Да что ты можешь знать о времени, отец?! Так я ушел из его жизни и
начал свою.
Глава 9
Оставалась еще проблема Крэнстона (Род-Айленд) - этот городишко
расположен немного дальше от Бостона, чем Ипсвич, с той лишь разницей, что
Ипсвич находится на севере, а Крэнстон - на юге. После того, как знакомство
Дженнифер с ее потенциальными законными родственниками закончилось
катастрофой ("Как же мне их теперь называть - внезаконными родственниками?"
- спросила она), я ожидал встречи с ее отцом без всякого энтузиазма. Я готов
был мужественно выдержать шквал любвеобильного итало-средиземноморского
синдрома, осложненного еще и тем, что Дженни - единственный ребенок и к тому
же выросла без матери, а, следовательно, узы, связывающие ее с отцом, прочны
и аномальны. Я готовился противостоять любому комплексу, описанному в
книжках по психологии.
И, помимо всего прочего, я был без денег. В самом деле, представьте
себе на секунду некоего Оливеро Барретто, приятного итальянского мальчугана,
живущего в одном из кварталов Крэнстона (Род-Айленд). Вот он идет
знакомиться с мистером Кавиллери, который добывает свой хлеб насущный,
работая городским шеф-пекарем, и вот он говорит:
- Я хочу жениться на вашей единственной дочери Дженнифер.
О чем спросит этот старик в первую очередь? Конечно, он не подвергнет
сомнению любовь Барретто к Дженнифер, ибо знать Дженни - значит любить
Дженни: это непреложная истина. Нет, мистер Кавиллери скажет что-нибудь
вроде:
- Барретто, а на что ты собираешься кормить мою дочь?
Теперь представьте себе, как отреагирует добропорядочный мистер
Кавиллери, если Барретто проинформирует его о том, что все как раз наоборот
и по крайней мере в течение трех ближайших лет его дочь будет кормить его
зятя! После всего этого любой на месте добропорядочного мистера Кавиллери
укажет Барретто на дверь или даже выкинет его вон - разумеется, если
Барретто не будет обладать моими габаритами...
Ставлю на кон свою задницу, так и случится.
Вот почему в тот воскресный майский день, когда мы ехали на юг по шоссе
95, я подчинялся каждому ограничительному знаку. Дженни, которая уже
привыкла к обычным темпам моей езды, пожаловалась, что даже там, где
разрешено делать сорок пять миль в час, я ползу со скоростью сорок. Я сказал
ей, что машина барахлит, но она этому не поверила.
- Расскажи мне об этом еще раз, Дженни. Терпеливость не входила в число
ее добродетелей, и она не собиралась крепить мою веру в себя до
бесконечности, повторяя ответы на мои дурацкие вопросы.
- Дженни, ну еще один раз, пожалуйста.
- Я ему позвонила. Я ему все сказала. Он ответил "о'кэй". По-английски.
Можешь не верить, но я тебе уже говорила и повторяю: по-итальянски он не
знает ни черта, за исключением нескольких ругательств.
- Допустим, но что тогда означает "о'кэй"?
- Ты хочешь сказать, что в Гарвардскую Школу Права приняли человека,
который не понимает, что такое "о'кэй"?
- Это не юридический термин, Дженни. Она дотронулась до моей руки.
Слава Богу, хоть это я еще понимал. Но мне все-таки требовались разъяснения.
Я должен знать, что меня ждет.
- "О'кэй" можно понять и по-другому: "Ладно, так уж и быть, стерплю".
В ее сердце все же нашлось место для сострадания, и она повторила в
энный раз подробности разговора с отцом. Он был счастлив. На самом деле.
Посылая ее в Рэдклифф, он и не ждал, что она вернется в Крэнстон и выйдет за
какого-нибудь соседского парня (который, между прочим, звал Дженни замуж как
раз перед ее отъездом). Сначала Фил даже не поверил, что ее суженого зовут
Оливер Бэрретт IV, и обратился к дочери с убедительной просьбой не нарушать
Одиннадцатую Заповедь.
- Это какую же? - спросил я ее.
- Не дури отца своего! - О!
- Вот и все, Оливер. Правда.
- А он знает, что я бедный?
- Да.
- И его это не смущает?
- Теперь по крайней мере у тебя с ним есть что-то общее.
- Но ведь он бы наверняка порадовался, если б у меня нашлась пара
долларов, верно?
- А ты бы не порадовался?
Я заткнулся и всю оставшуюся дорогу молчал.
Дженни жила на улице под названием Гамильтон авеню, представлявшей
собой ряд деревянных домов, перед которыми можно было видеть множество
играющих детей и несколько чахлых деревьев. Я медленно ехал вдоль улицы,
выбирая место для стоянки, и чувствовал себя так, как будто находился в
другой стране. Прежде всего, здесь было очень много людей. Целые семьи в
полном составе сидели на крылечках своих домов и наблюдали, как я пытаюсь
припарковать свой "эм-джи". Очевидно, никакого другого более интересного
занятия в этот воскресный день после полудня у них не намечалось.
Дженни выпрыгнула из машины первой. В Крэнстоне у Дженни проявились
какие-то странные инстинкты, и она стала похожа на маленького прыткого
кузнечика. Когда же на крылечках поняли, кто моя пассажирка, раздался
единодушный приветственный клич. Услышав эти крики восторга по поводу
прибытия Дженни, я засмущался и чуть было не остался в автомобиле. Увы, ведь
я даже отдаленно не напоминал гипотетического Оливеро Барретто!
- Эй, Дженни! - смачно крикнула какая-то матрона.
- Эй, миссис Каподилупо! - завопила в ответ Дженни.
Я выкарабкался из машины, и все тут же уставились на меня.
- Эй, а это кто? - заорала миссис Каподилупо. Не очень-то тут
церемонятся...
- Да так, кое-кто! - прокричала Дженни в ответ. И это удивительным
образом повлияло на мою уверенность в себе.
- Ну и ладно! - взревела миссис Каподилупо.- Но вот девчонка рядом с
ним - это кое-что!
- Он знает,- ответила Дженни. Затем она повернулась, чтобы
удовлетворить любопытство соседей по другую сторону улицы.- Он знает,-
сообщила она целой ораве своих вновь прибывших болельщиков.
Она взяла меня за руку и, словно вводя в рай, повлекла по ступенькам к
дому номер 189-а по улице под названием Гамильтон Авеню.
...Момент был неловкий.
Я просто стоял, а Дженни сказала:
- Это мой отец.
И Фил Кавиллери, крепко сбитый (приблизительно: рост 5 футов 9 дюймов,
вес 165 фунтов) пятидесятилетний обитатель Род-Айленда, протянул мне руку.
Рукопожатие у него было сильное.
- Здравствуйте, сэр.
- Фил,- поправил он меня.- Меня зовут Фил.
- Фил, сэр,- повторил я, продолжая сжимать ему руку.
Момент был ужасный. Потому что, едва отпустив мою руку, мистер
Кавиллери повернулся к своей дочери и завопил:
- Дженнифер!
Какую-то долю секунды ничего не происходило. А потом они начали
обниматься. Крепко. Очень крепко. Раскачиваясь туда-сюда. Все, что мистер
Кавиллери говорил далее, сводилось к повторению (теперь очень тихому) имени
дочери: "Дженнифер". А все, что могла сказать в ответ его дочь, оканчивающая
с отличием Рэдклифф, составляло тоже одно слово: "Фил".
Несомненно, я был здесь третьим лишним.
В тот день меня выручило мое приличное воспитание. Сколько раз мне
читали лекции о том, что нехорошо разговаривать с набитым ртом. Фил и его
дочка прямо-таки сговорились держать мое ротовое отверстие набитым, и я в
полном молчании поглотил рекордное количество итальянских пирожных. После
этого я пустился в долгие рассуждения, подвергая съеденное сравнительному
анализу (а съел я, боясь обидеть хозяев, по две штуки каждого сорта - к
восторгу обоих Кавиллери).
- С ним все о'кэй,- сказал Фил Кавиллери своей дочери.
Что бы это могло значить на этот раз? Мне не нужно было объяснять
значение слова "о'кэй", я просто хотел знать: которое из моих
немногочисленных и тщательно продуманных действий снискало мне эту
вожделенную оценку?
Может, я удачно похвалил пирожные? А может быть, понравилось мое
рукопожатие? Что именно?
- Я же говорила тебе, что с ним все о'кэй. Фил,- сказала дочь мистера
Кавиллери.
- О'кэй-то о'кэй,- произнес ее отец,- но я должен был убедиться в этом.
И я убедился. Оливер?.. Теперь он обращался ко мне.
- Да, сэр?
- Фил.
- Да, Фил, сэр?
- С тобой все о'кэй.
- Спасибо, сэр. Я очень тронут. Честное слово. Вы же знаете, как я
отношусь к вашей дочери, сэр. И к вам, сэр...
- Оливер,- перебила меня Дженни,- да кончай ты лепетать как
недоделанный...
- Дженнифер,- оборвал ее мистер Кавиллери,- ты могла бы воздержаться от
сквернословия! Все-таки этот сукин сын - наш гость!
За обедом (оказалось, что пирожные - всего лишь закуска) Фил всерьез
пытался поговорить со мной сами-знаете-о-чем. Ему в голову пришла совершенно
сумасшедшая мысль: способствовать урегулированию отношений между Оливерами
III и IV.
- Давай я ему позвоню и поговорю с ним, как отец с отцом,- просил он
меня.
- Ну, Фил, это же бесполезная трата времени.
- Но я не могу спокойно видеть, как родитель отрекается от собственного
ребенка, не могу!
- Да, но ведь я тоже отрекаюсь от него, Фил.
- Чтобы я больше от тебя этого не слышал.- Он начинал сердиться
по-настоящему.- Отцовскую любовь надо беречь и уважать. Это большая
редкость.
- Особенно в моем семействе,- заметил я. Дженнифер хлопотала, то
подавая, то унося что-нибудь со стола, и поэтому в нашем разговоре почти не
участвовала.
- Ну-ка, набери его номер,- повторил Фил.- Сейчас я этим займусь.
- Нет, Фил. Между мной и моим отцом полное охлаждение.
- Э, Оливер, он оттает, можешь мне поверить, как только придет время
идти в церковь...
В эту минуту Дженни, расставлявшая десертные тарелочки, произнесла
коротко и зловеще:
- Фил...
- Да, Джен?
- Насчет церкви...
- Да?
- М-м... мы к этому не очень-то хорошо относимся, Фил.
- Да ну? - удивился мистер Кавиллери. И затем, вероятно, придя к
неправильному выводу, он начал извиняться передо мной.- Я... хм-хм... не
имею в виду обязательно католическую церковь, Оливер. Я имею в виду, что мы
католики,- Дженнифер, конечно, говорила тебе. Но я имею в виду твою церковь,
Оливер. Могу поклясться, что Господь Бог благословит ваш союз в любой
церкви.
Я посмотрел на Дженни, которая, по-видимому, не смогла разъяснить
своему отцу по телефону нашу точку зрения на этот жизненно важный вопрос.
- Оливер,- объяснила она,- я не могла вывалить на него еще и это.
- Вы о чем? - спросил неизменно любезный мистер Кавиллери.- Валите,
детки, валите. Валите на меня все, что у вас в голове.
- Речь идет о Божьем благословении, Фил,- пояснила Дженни, отводя
взгляд.
- Ну, Джен, дальше?..- произнес Фил, опасаясь худшего.
- Ну, понимаешь, Фил, мы относимся к этому вроде как негативно,-
объяснила Дженни и с мольбой посмотрела на меня.
Я постарался приободрить ее взглядом.
- К Богу? К Богу вообще? Дженни кивнула.
- Можно, я объясню, Фил? - спросил я.
- Пожалуйста, Оливер.
- Никто из нас двоих не верит в Бога, Фил. А лицемерами мы быть не
хотим. Я думаю, он принял сказанное только потому, что оно исходило от меня.
Дженни он мог бы, наверное, ударить. Но теперь он был третьим лишним и даже
не решался поднять на нас глаза.
- Хорошо,- проговорил он после довольно долгого молчания,- могу я хотя
бы узнать, кто совершит этот обряд?
- Мы сами,- ответил я.
После новой длинной паузы он повторил: "Хорошо",- и обратился ко мне,
поскольку я собирался сделать карьеру в области юриспруденции, с вопросом: а
будет ли такой брак - как бы это выразиться - законным? Дженни рассказала
ему, что тот обряд, о котором идет речь, будет совершен под присмотром
капеллана унитарной церкви колледжа ("А-а, капеллана",- пробормотал Фил), но
суть церемонии заключается в том, что мужчина и женщина сами обращаются друг
к другу.
- Неужели и невеста говорит? - Почему-то именно это окончательно добило
его.
- Филипп,- поинтересовалась его дочь,- а ты себе можешь представить
ситуацию, в которой я бы промолчала?
- Нет, детка,- ответил он, с трудом улыбнувшись.- Думаю, ты всегда
найдешь, что сказать.
Когда мы возвращались в Кембридж, я спросил Дженни, как, по ее мнению,
прошла встреча.
- О'кэй,- сказала она.
Глава 10
Мистер Уилльям Ф. Томсон, заместитель декана Гарвардской Школы Права,
не мог поверить своим ушам.
- Я правильно вас понял, мистер Бэрретт?
- Да, сэр.- Мне было трудно в первый раз произнести это. И повторить
тоже было не легче.- В следующем году мне нужна стипендия, сэр.
- Неужели?
- Именно поэтому я здесь, сэр. Ведь вы же распоряжаетесь финансовой
помощью, не так ли, декан Томсон?
- Да, но все это так странно... Ваш отец...
- Он здесь ни при чем, сэр.
- Простите? - Декан Томсон снял очки и начал протирать их своим
галстуком.
- Между мной и моим отцом возникли некоторые разногласия.
Декан снова надел очки и посмотрел на меня с тем невыразительным
выражением, которому можно научиться, только став деканом.
- Это весьма прискорбно, мистер Бэрретт,- произнес он.
"Для кого"? - хотелось мне спросить. Этот парень, судя по всему,
собирался отделаться от меня.
- Да, сэр. Весьма прискорбно. Но именно поэтому и пришел к вам, сэр. В
следующем месяце моя свадьба. Все лето мы оба собираемся работать. Затем,
Дженни - это моя жена - начнет преподавать в частной школе. На жизнь нам
хватит, но на мое образование - нет. А плата у вас высокая, декан Томсон.
- М-да...- протянул он и замолчал. Ему что, непонятно, куда я клоню?
Тогда на кой черт я здесь?
- Декан Томсон, мне нужна стипендия,- повторил я. В третий раз.- На
моем счете нет ни цента, а меня уже зачислили к вам в Школу.
- А, да,- сказал мистер Томсон, пытаясь отвязаться от меня при помощи
бюрократических отговорок,- срок для подачи заявлений на финансовую помощь
уже давно истек...
Чего же еще хочет этот ублюдок? Скандальных подробностей? Или, может
быть, скандала?
- Декан Томсон, когда я просил зачислить меня в Школу, я еще не знал,
что так случится.
- Совершенно верно, мистер Бэрретт, но должен сказать вам, что, по
моему мнению, нашей администрации не пристало вмешиваться в семейную ссору.
Притом весьма прискорбную.
- О'кэй, декан,- проговорил я, вставая.- Я вижу, на что вы намекаете.
Но я не собираюсь целовать задницу моему отцу для того, чтобы вы могли
получить для вашей Школы что-нибудь наподобие Бэрретт Холла.
Уходя, я слышал, как декан Томсон пробормотал:
- Это несправедливо.
И я был с ним полностью согласен.
Глава 11
Дженнифер получила свой диплом в среду. Многочисленные родственники из
Крэнстона, Фолл Ривера и даже одна тетка из Кливленда съехались в Кембридж,
чтобы присутствовать на церемонии. Мы заранее договорились, что Дженни не
будет надевать кольцо и представлять меня в качестве своего жениха, чтобы
никто не обиделся, не получив приглашения на нашу скорую свадьбу.
- Тетя Клара, это мой друг Оливер,- говорила Дженни, неизменно
добавляя: - Он еще не окончил колледж.
Родственники могли сколько угодно шептаться, пихать друг друга локтями
и тайно сплетничать, но им так и не удалось выпытать никакой специфической
информации ни у меня, ни у Дженни, ни у Фила (который, как я догадываюсь,
был счастлив избежать дискуссии на тему о любви двух атеистов).
В четверг я все-таки догнал Дженни, получив свой диплом об окончании
Гарварда "с отличием", так же, как и она...
Мне ничего не было известно о присутствии на церемонии Оливера Бэрретта
III. Утром Актового Дня [9] более семнадцати тысяч запрудили Гарвард
Ярд, а я, естественно, не разглядывал толпу в бинокль. Билеты,
предназначенные для родителей, я отдал Филу и Дженни. Конечно, как бывший
гарвардец, Камнелицый мог пройти без приглашения и сесть вместе с
выпускниками 1926 года. Но, впрочем, зачем ему все это? Разве что банки в
этот день были закрыты?
Мы поженились в воскресенье. Никто из родственников Дженни приглашения
не получил - для них, истовых католиков, наш отказ от традиционного
благословения во имя Отца, и Сына, и Святого Духа было бы мучительным.
Бракосочетание происходило в Филлипс Брукс Хаус - старинном здании,
расположенном в северной части Гарвард Ярда, а вел церемонию Тимоти Бловелт,
капеллан унитарной церкви колледжа. Присутствовал Рэй Стрэттон, и еще я
пригласил моего старого школьного друга Джереми Нэйхема - в свое время он
предпочел Амхерст Гарварду. Дженни попросила прийти свою подружку из Бриггс
Холла, а также - может быть, по какой-то сентиментальной прихоти - ту самую
здоровенную нескладную девицу, которая дежурила с ней в библиотеке день
нашего знакомства. И, конечно. Фила. Я поручил Фила Рэю Стрэттону - ну,
чтобы он особо не дергался, если это вообще возможно в такой момент. Хотя,
надо сказать, и сам Стрэттон не был воплощенным спокойствием! Эти двое явно
чувствовали себя неуютно, и каждый из них молчаливо усиливал предубеждение
другого, что эта свадьба, устроенная на манер "сделай сам" (как выразился
Фил), должна вылиться (как предсказывал Стрэттон) в "чудовищный фильм
ужасов". И все это лишь потому, что я и Дженни хотели сказать друг другу
несколько слов!
- Готовы ли вы? - спросил мистер Бловелт.
- Да,- ответил я за нас обоих.
- Друзья,- обратился мистер Бловелт ко всем остальным.- Мы собрались
здесь, чтобы стать свидетелями того, как две жизни соединятся в брачном
союзе. Давайте вслушаемся в те слова, которые они решили прочесть друг другу
в этот священный миг. Сначала невеста. Дженни повернулась ко мне и
продекламировала заранее выбранное ею стихотворение. Оно прозвучало очень
трогательно - особенно для меня, потому что это был сонет Элизабет Бэрретт.
Две любящих души взмывают в небеса,
Все ближе, молча, и глаза - в глаза,
Из трепета переплетенных рук родится пламя...
Краем глаза я наблюдал за Филом Кавиллери. Он стоял бледный, слегка
приоткрыв рот, и его расшившиеся глаза излучали изумление, смешанное с
обожанием. Дженни дочитала сонет до конца. Он был как молитва о нашей жизни
-
Увенчанной не смертным мраком ночи,
А пробуждением в любви иного бытия.
Настал мой черед. Я долго искал стихотворение, которое мог бы
прочитать, не краснея. Это же настоящий кошмар - лепетать стишки, похожие на
кружевные салфеточки! Я бы просто не смог. Но в нескольких строчках из
"Песни большой дороги" Уолта Уитмена было все то, что я хотел сказать:
...Я даю тебе свою руку!
Я даю тебе мою любовь, она драгоценнее золота,
Я даю тебе себя самого раньше всяких
наставлений и заповедей;
Ну, а ты отдаешь ли мне себя? Пойдешь ли
вместе со мной в дорогу?
Будем ли мы неразлучны с тобой до последнего
дня нашей жизни? [10]
Я закончил читать, и в комнате наступила удивительная тишина. Затем Рэй
Стрэттон передал нам кольца, и мы - я и Дженни - сами произнесли слова
брачного обета: начиная с этого дня, всегда быть рядом, любить и лелеять
друг друга, пока смерть не разлучит нас.
Властью, данной ему Администрацией штата Массачусетс, мистер Бловелт
объявил нас мужем и женой. ...Сейчас, по зрелом размышлении, я вспоминаю,
что наша "вечеринка после матча" (как выразился Стрэттон) была претенциозно
непритязательной. Дженни и я наотрез отказались от традиционного раута с
шампанским, и мы пошли пить пиво к Кронину. Помнится, Джим Кронин выставил
каждому по кружке пива бесплатно - в знак уважения к "величайшему хоккеисту
Гарварда со времен братьев Клиари".
- Какого черта! - не соглашался Фил Кавиллери, стуча кулаком по столу.-
Он лучше, чем все эти Клиари, вместе взятые.
Вероятно, Филипп хотел сказать (ведь игры Гарвардской хоккейной команды
он не видел ни разу), что, как бы хорошо ни гоняли на коньках Бобби и Билли
Клиари, ни один из них не сумел жениться на его очаровательной дочери.
По-моему, все напились всмятку.
Я позволил Филу заплатить по счету, и позже не очень щедрая на похвалы
Дженни отметила мою интуицию:
- Ты еще станешь человеком, Преппи! Правда, на автобусной остановке я
пережил несколько паршивых минут. Глаза у всех оказались на мокром месте: и
Фила, и Дженни, и, кажется, мои тоже. Ничего не помню, кроме того, что наше
прощание сухим, во всяком случае, не было.
Наконец, после всевозможных благословений Фил влез в автобус, а мы
стояли и долго махали ему вслед, И лишь в этот момент до меня начал доходить
смысл происшедшего.
- Дженни, а ведь мы законные супруги!
- Да, и теперь я могу быть стервой.
Глава 12
Нашу повседневную жизнь в течение тех первых трех лет можно описать
одной-единственной фразой: "Где бы перехватить?" В состоянии бодрствования
мы были зациклены исключительно на том, где бы, черт возьми, перехватить
"капусты", которой бы хватило на то, на что ее в этот момент должно было
хватить. Так мы и жили - в обрез... Вот обычный ход моих мыслей: "Сколько
стоит эта книга? (У букиниста, должно быть, дешевле...) И где возможно -
если вообще возможно - покупать в кредит хлеб и вино? И где бы снова
перехватить, чтобы рассчитаться с долгами?"
Жизнь изменчива. Теперь, чтобы принять какое-нибудь простейшее решение,
нужно было собирать мозги на заседание бдительной бюджетной комиссии.
- Эй, Оливер, пошли в театр - сегодня "Бекст" [11].
- Три доллара.
- Ну, и что это значит?
- Это значит, доллар пятьдесят за твой билет и доллар пятьдесят - за
мой.
- Ну, и что это значит: да или нет?
- Ничего. Это значит просто три доллара.
Медовый месяц мы провели на яхте. Мы - это Дженни, я и двадцать один
ребенок. С семи часов утра я управлял тридцатишестифутовой яхтой "Роудс",
терпеливо ожидая, пока моим пассажирам надоест кататься. Дженни
присматривала за детьми. Яхт-клуб "Пиквод" располагался в местечке Деннис
Порт, недалеко от Хайэнниса. Это заведение включало в себя большой отель,
пирс и несколько дюжин домов, сдававшихся внаем. К стене одного из самых
крошечных бунгало я мысленно прибил табличку: "Здесь спали Дженни и Оливер -
когда не занимались любовью". Надо нам обоим отдать должное: после долгого
дня, заполненного обхаживанием клиентов (наш доход зависел от чаевых),
Дженни и я, тем не менее, были обходительны друг с другом. Я говорю просто
"обходительны", ибо мой словарь слишком беден для описания того, что значит
любить и быть любимым Дженнифер Кавиллери. Простите, я хотел сказать
Дженнифер Бэрретт.
Перед отъездом в Деннис Порт мы подыскали дешевую квартиру в Северном
Кембридже. Я говорю, в Северном Кембридже, хотя фактически это уже был
Соммервилл, а дом, как выразилась Дженни, "пребывал в антиремонтном
состоянии". Первоначально этот дом был рассчитан на две семьи, а теперь в
нем имели место четыре квартиры, каждая из которых стоила довольно дорого,
именуясь при этом "дешевым жильем". Но куда же, черт побери, деваться
студентам? Рынок принадлежит торговцам...
- Перенеси меня через порог,- приказала Дженни.
- Ты что, веришь в эту чепуху?
- Перенеси - а потом я решу.
(Этот диалог происходил в сентябре, после нашего возвращения.)
О'кэй. Я подхватил ее и поволок вверх по ступенькам (их было пять) на
крыльцо дома.
- Почему ты остановился? - спросила она.
- А разве это не порог?
- Ответ отрицательный, ответ отрицательный,- проговорила она.
- А почему же у звонка наша фамилия?
- Официально это еще не наш порог. Вперед, индюк!
До нашего "официального" местожительства оставалось еще двадцать четыре
ступеньки, и на полпути я остановился, чтобы перевести дух.
- Почему ты такая тяжелая? - спросил я.
- А тебе не приходило в голову, что я беременна? - поинтересовалась
она.
От этого вопроса у меня перехватило дух.
- Это правда? - наконец вымолвил я.
- Что, испугался?
- Не-ет...
- Не свисти своим ребятам, Преппи.
- Да, ты права. У меня внутри все сжалось. И я понес ее дальше.
Это был один из тех немногих драгоценных моментов, когда мы не думали о
том, где бы "перехватить".
Благодаря моему славному семейному имени нам открыли кредит в одном
продуктовом магазинчике, хотя другим студентам в долг продавать
отказывались. И в то же время оно повредило нам в том месте, где я ожидал
этого меньше всего,- в школе Шейди Лейн, куда Дженни должна была пойти
работать учительницей.
- Разумеется, то скромное вознаграждение, которое предлагает учителям
Шейди Лейн, невозможно сравнить с жалованьем в других школах,- сообщила моей
жене мисс Энн Миллер Уитман, директор школы. И добавила, что "Бэрреттов,
очевидно, данный аспект не волнует".
Дженни попыталась развеять эту иллюзию, но все, что она смогла получить
вдобавок к положенным ей тридцати пяти сотням, это двухминутное "хо-хо-хо".
Мисс Уитман предположила, что Дженни просто шутит, повествуя о том, будто
Бэрреттам приходится платить за квартиру, как обыкновенным смертным.
Когда Дженни передала мне весь этот разговор, я высказал несколько
своих предположений, куда можно было послать мисс Уитман вместе с ее
"хо-хо-хо" и тридцатью пятью сотнями в придачу. Тогда Дженни спросила, не
хочу ли я вылететь из Школы Права и взять ее на содержание до тех пор, пока
она будет учиться на курсах, готовящих преподавателей публичных школ. В
течение двух секунд я напряженно обдумывал ситуацию и, наконец, пришел к
краткому и корректному заключению:
- Bullshit.
- Очень убедительно,- заметила моя жена.
- А ты думала, я скажу: "хо-хо-хо"?
- Нет. Просто привыкай есть спагетти.
Я привык. Научился любить спагетти, а Дженни научилась готовить из
макарон все что угодно. С нашими летними приработками, ее жалованьем и моими
предполагаемыми доходами от запланированной ночной работы на почте во время
Рождества мы жили весьма сносно. Конечно, было много фильмов, которые мы так
и не посмотрели (и концертов, на которые она так и не сходила), но концы с
концами мы все-таки сводили.
Но на этом все и кончалось. Я хочу сказать, что наш образ жизни круто
изменился. Мы оставались в Кембридже, и теоретически Дженни могла
по-прежнему играть во всех своих оркестрах. Но не хватало времени. Из Шейди
Лейн она приходила совершенно измученная. А еще надо было приготовить обед
(ели мы только дома: питание в другом месте выходило за рамки наших
максимальных возможностей). Между тем мои друзья оказались достаточно
предупредительными и оставили нас в покое. То есть они не звали в гости нас,
а мы не звали в гости их - надеюсь, вы меня поняли.
Мы даже забросили футбольные матчи.
Как член Варсити Клуба я имел право бронировать роскошные клубные места
в престижный пятидесятиярдовый ряд. Но это стоило шесть долларов, а на двоих
- двенадцать.
- Нет,- спорила Дженни.- Это стоит только шесть долларов. Ты можешь
сходить без меня. Ведь я ничего не знаю о футболе, кроме того, что люди там
орут: "А ну, дай ему еще!" Но именно поэтому ты его обожаешь, и именно
поэтому я хочу, чтобы ты пошел туда, черт подери!
- Слушание дела закончено,- обычно отвечал я, будучи все-таки мужем и
главой семьи.- И потом я могу использовать это время, чтобы позаниматься...
Тем не менее, все субботние вечера я проводил, прижав к уху транзистор
и наслаждаясь ревом болельщиков, находившихся всего в миле от меня - и в то
же время совершенно в другом мире.
Я воспользовался своими привилегиями члена Варсити Клуба, чтобы достать
билеты на матч с участием йельской команды для Робби Уолда, моего приятеля
из Школы Права. Когда Робби с благодарным шумом наконец покинул нашу
квартиру, Дженни попросила еще раз объяснить ей, кто имеет право сидеть на
роскошных местах, принадлежащих Клубу. Я повторил, что места эти
предназначены исключительно для тех, кто доблестно защищал честь Гарварда на
полях спортивных сражений независимо от их возраста, веса и социального
положения.
- И на водах тоже? - уточнила она.
- Спортсмен - всегда спортсмен,- ответил я,- сухой он или мокрый.
- За исключением тебя, Оливер,- сказала она.- Ты у меня ледяной.
Я постарался закрыть тему, допустив, что Дженни, как обычно, просто
щелкнула меня по носу, и, не допуская, что в ее вопросе содержится нечто
большее, чем элементарный интерес к спортивным традициям Гарвардского
университета. Ну, например, легкий намек на то, что, хотя стадион и вмещает
сорок пять тысяч человек, тем не менее, все бывшие гарвардские спортсмены
сидят в одном престижном ряду. Все. Старые и молодые. Мокрые, сухие и даже
ледяные. И неужели только из-за этих несчастных шести долларов я не ходил по
субботам на стадион?
Нет, если у нее на уме и было еще что-нибудь, я бы предпочел об этом не
говорить.
Глава 13
Мистер и миссис Оливер Бэрретт III
имеют честь пригласить вас на обед
по случаю шестидесятилетия мистера Бэрретта.
Обед состоится в субботу шестого марта
и семь часов в Дувр Хаус, Ипсвич, Массачусетс. R. S. V. Р. [12]
- Ну? - спросила Дженнифер.
- Ты еще спрашиваешь? - сказал я, конспектируя дело "Штат против
Персиваля", ставшее чрезвычайно важным прецедентом в уголовном
законодательстве.
Дженни помахала приглашением, чтобы привлечь мое внимание.
- Я думаю, что уже пора, Оливер,- сказала она.
- Пора сделать что?
- Ты прекрасно знаешь, что,- ответила она.- Неужели ему надо ползти
сюда на четвереньках? Я продолжал писать, пока она меня обрабатывала.
- Олли, он же пытается помириться с тобой!
- Ерунда, Дженни. Конверт надписан рукой моей матери.
- А мне показалось, ты сказал, что и не взглянул на него! - чуть ли не
закричала Дженни.- Олли, ну подумай,- продолжала она умоляюще.- Ему же
исполняется шестьдесят лет, черт побери! Откуда ты знаешь, дотянет ли он до
того времени, когда ты, наконец, соизволишь помириться с ним?
Я проинформировал Дженни в примитивнейших выражениях, что примирение
никогда не произойдет, и попросил ее любезно разрешить мне продолжать мои
занятия. Она молча уселась на краешке подушечки у моих ног. Хотя Дженни не
издавала ни звука, я вскоре почувствовал, что она пристально разглядывает
меня. Я посмотрел на нее.
- Когда-нибудь,- сказала она,- когда тебя будет "доставать" Оливер V...
- Его никогда не будут звать Оливер, уж в этом-то будь уверена! -
рявкнул я.
Она не стала кричать на меня, как делала это обычно, когда я повышал
голос.
- Послушай, Ол, даже если мы назовем его "Клоун Бозо", этот ребенок все
равно будет отвергать тебя, хотя бы только потому, что ты известный
гарвардский спортсмен. А к тому времени, как он станет первокурсником, ты,
возможно, уже будешь заседать в Верховном Суде!
Я сказал ей, что наш сын наверняка не будет отвергать меня. Она
поинтересовалась, почему я так уверен в этом. Я не смог представить никаких
доказательств. То есть я просто знал, что наш сын не будет отвергать меня,
но я не мог точно сформулировать почему. И тогда Дженни вдруг сказала ни с
того ни с сего:
- Оливер, твой отец любит тебя. Он любит тебя точно так же, как ты
будешь любить Бозо. Но у вас, Бэрреттов, так чертовски развито чувство
собственного достоинства и соперничества, что всю свою жизнь вы можете
думать, что ненавидите друг друга.
- Если бы не ты,- пошутил я.
- Да,- согласилась она.
- Обсуждение дела прекращено,- сказал я, будучи как-никак мужем и
главой семьи.
Я снова уставился в дело "Штат против Персиваля", и Дженни встала. Но
тут она вспомнила еще кое-что.
- Но еще надо решить вопрос с "R. S. V. Р.". Я заметил, что выпускница
Рэдклиффа по классу музыки, вероятно, могла бы сама придумать краткий, но
любезный негативный ответ безо всякой профессиональной помощи.
- Послушай, Оливер,- сказала она,- вероятно, я в своей жизни и лгала, и
хитрила. Но я никогда никому нарочно не причиняла боли. И не думаю, что
смогла бы это сделать.
- Неужели ты не можешь просто написать записку?
- Я сейчас потеряю терпение. Скажи мне номер их телефона.
Я сказал и в ту же секунду погрузился в чтение апелляции Персиваля в
Верховный Суд. Я не прислушивался к тому, что говорила Дженни. То есть я
старался не прислушиваться - она ведь находилась в этой же комнате.
- О, добрый вечер, сэр,- услышал я. Неужели Сукин Сын сам подошел к
телефону?.. Она зажала рукой трубку.- Олли, все-таки надо ответить
отрицательно?
Мой утвердительный наклон головы означал, что это необходимо, а взмах
руки - что она должна поторопиться, черт побери.
- Мне ужасно жаль,- сказала она в трубку.- То есть я хотела сказать,
что нам ужасно жаль, сэр...
"Нам!" Зачем ей надо было еще и меня сюда впутывать? И почему она, в
конце концов, не может добраться до сути дела и повесить трубку?
- Оливер! - Она снова зажала трубку рукой и заговорила громче: - Ему же
очень больно, Оливер... Неужели ты можешь просто так сидеть, когда твой отец
истекает кровью?
Если бы она не была сейчас в таком взвинченном состоянии, я мог бы еще
раз объяснить ей, что камни не кровоточат, что она не должна проецировать
свои ошибочные итало-средиземноморские понятия о родителях на скалистые
кручи утеса Рашмор. Но она была очень расстроена. И это расстраивало и меня
тоже.
- Оливер,- умоляюще произнесла она,- неужели ты не можешь сказать хоть
одно слово? Ему? Она, наверное, сошла с ума!
- Ну, может быть, что-нибудь вроде "здравствуй"? Она протягивала мне
трубку. И пыталась не заплакать.
- Я никогда не буду разговаривать с ним. Ни-ког-да,- сказал я
совершенно спокойно.
Теперь она плакала. Беззвучно, но слезы текли у нее по лицу. И потом -
потом она стала умолять.
- Ради меня, Оливер. Я никогда ни о чем тебя не просила. Пожалуйста.
Три человека. Все мы трое просто стояли (мне почему-то показалось, что
мой отец тоже находится здесь) и ждали чего-то. Чего? Чтобы я что-то сделал?
Этого я сделать не мог.
Разве Дженни не понимает, что она просит о невозможном? Что я сделал бы
все, абсолютно все, но только не это? Я уставился в пол, качая головой из
стороны в сторону с выражением непреклонного отказа и чрезвычайной
неловкости, а Дженни яростно прошептала - такого тона я у нее еще не слышал:
- Ты бессердечный ублюдок.- А потом закончила разговор с моим отцом,
сказав: - Мистер Бэрретт, Оливер хочет, чтобы вы знали, что по-своему...
Она остановилась, чтобы сделать глубокий вдох. Я был настолько
ошарашен, что мог только дождаться конца моего мнимого устного послания.
- ...Оливер очень вас любит,- закончила она и быстро нажала на рычажок.
Нет никакого разумного объяснения тому, что я сделал в следующую
секунду. Прошу признать меня временно невменяемым. Поправка: я ничего не
прошу. Меня никогда нельзя простить за то, что я сделал.
Я выхватил из ее руки телефонную трубку, затем выдрал телефон из
розетки и швырнул его через всю комнату.
- Черт бы тебя подрал, Дженни! Убирайся из моей жизни ко всем чертям!
Я застыл, дыша, как зверь, в которого неожиданно превратился. Господи
Иисусе! Что же, черт возьми, со мной случилось? Я повернулся, чтобы
взглянуть на Дженни.
Но ее не было...
Я искал ее повсюду.
В библиотеке Школы Права я рыскал по рядам зубривших студентов... Потом
Харкнесс Коммонз, холл, кафетерий. Потом сумасшедшая беготня по Агассиз
Холлу в Рэдклиффе. Там ее тоже не было. Теперь я носился повсюду, и мои ноги
старались бежать с такой же скоростью, что и мое сердце.
Пейн Холл [13]? (Черт побери, какая ирония в этом названии!)
Внизу находятся комнаты для фортепианных занятий. Я знаю Дженни. Когда она
злится, она должна изо всей силы стучать по этой чертовой клавиатуре.
Правильно, но что она будет делать, если до смерти перепугана?
Инстинкт заставил меня остановиться у двери, за которой я услышал
сильные (рассерженные?) звуки прелюдии Шопена. На мгновение я застыл. Играли
с ошибками, весьма паршиво - остановились и снова начали. В одной из пауз я
услышал женский голос, произнесший: "Дерьмо!" Это наверняка Дженни. Я
распахнул дверь.
За роялем сидела какая-то клиффи. Она взглянула на меня. Некрасивая
широкоплечая хипповая студентка, раздраженная моим вторжением.
- Что скажешь, парень? - спросила она.
- Плохо, очень плохо,- сказал я и снова закрыл дверь.
Затем я побежал на Гарвард Сквер.
Где же Дженни?
Я стоял, ничего не делая, заблудившись во мраке этого островка на
Гарвард Сквер, не зная, куда идти и что делать дальше. Какой-то цветной
подошел ко мне и спросил, не хочу ли я уколоться или покурить травки. Я
задумчиво ответил ему:
- Нет, спасибо, сэр.
Теперь я уже не бежал. И вправду, зачем бежать в пустой дом? Было очень
поздно, и во мне все застыло скорее от ужаса, чем от холода (хотя было не
жарко, можете мне поверить). Когда я был в нескольких ярдах от дома, мне
показалось, что на верхней ступеньке лестницы кто-то сидит. Наверное, это
галлюцинации, подумал я, ведь фигура не двигается.
Но это была Дженни.
Это она сидела на верхней ступеньке.
Я слишком устал, чтобы паниковать, и чувствовал слишком большое
облегчение, чтобы радоваться...
- Джен?
- Олли?
Мы оба говорили так тихо и спокойно, что было невозможно понять, какие
чувства скрываются за нашими словами.
- Я забыла ключ,- сказала Дженни. Я стоял у подножия лестницы, боясь
спросить, сколько времени она уже здесь сидит. Я только знал, что я поступил
с ней ужасно.
- Дженни, прости меня...
- Замолчи.- Она прервала мои извинения, а потом произнесла очень тихо:
- Любовь - это когда не нужно говорить "прости".
Я помчался вверх по ступенькам - туда, где она сидела.
- Я хочу лечь спать. О'кэй? - сказала она.
- О'кэй.
Мы пошли к себе в квартиру. Когда мы раздевались, она подняла глаза и
сказала, успокаивая меня:
- Я говорила правду, Оливер.
Глава 14
Письмо пришло в июле. Оно было отправлено из Кембриджа в Деннис Порт, и
поэтому я узнал обо всем с опозданием приблизительно на один день. Я
бросился туда, где Дженни присматривала за детьми, игравшими в футбол (или
еще во что-то), и сказал в своей обычной манере, подражая Богарту
[14]:
- А ну пошли.
- Что?
- А ну пошли,- повторил я приказным тоном и направился к воде. Дженни
последовала за мной.
- Что происходит, Оливер? Объясни, пожалуйста. Ну, ради Бога!
- В лодку, Дженнифер! - повелел я, простирая вперед руку. В кулаке было
зажато письмо, но Дженни его не заметила.
- Оливер, я же не могу оставить детей без присмотра,- протестовала
Дженни, послушно ступая на борт.- Черт возьми, Оливер, да объясни, в конце
концов, в чем дело!
Мы были уже в нескольких сотнях ярдов от берега.
- Мне надо тебе кое-что сказать,- сообщил я.
- А что, ты не мог сказать мне об этом на берегу? - завопила она.
- Нет, черт побери! - проорал я в ответ. Никто из нас не сердился, но
было ветрено, и приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга.- Я хотел
остаться с тобой наедине. Посмотри, что у меня есть.- Я взмахнул конвертом,
и она тут же узнала фирменный знак.
- О, Гарвардская Школа Права! Тебе что, дали пинка под зад?
- Думай еще, жизнерадостная сучка! - рявкнул я.
- Тебя признали первым среди выпускников! - осенило ее.
Мне стало неловко.
- Почти. Третьим.
- О-о,- протянула она.- Всего лишь третьим?
- Послушай, но это значит, что моя фамилия все равно попадает в этот
недоделанный "Юридический Вестник"! - прокричал я.
Она сидела с абсолютно ничего не выражающим лицом.
- Господи Иисусе, Дженни,- захныкал я,- ну скажи хоть что-нибудь!
- Не раньше, чем я узнаю, кто стал первым и вторым,- процедила она.
Я надеялся обнаружить на ее лице хоть тень улыбки, которую пока еще ей
удавалось сдержать.
- Ну, Дженни...- молил я.
- Мне пора. До свидания,- сказала она и тут же прыгнула в воду.
Я нырнул за ней, и в следующий миг мы оба хихикали, уцепившись за борт
лодки.
- Эй! - Мне захотелось поделиться с ней одним остроумным наблюдением.-
Из-за меня ты бросилась за борт.
- Не выпендривайся,- ответила она.- Третий - это всего лишь третий.
- Знаешь что, стерва?
- Что, недоносок?
- Я чертовски ...
