Ирвин Шоу. Богач, бедняк (ч.1,2)
страница №10
...ру, что за обедом нас будет двое.Все, Аксель Джордах, не будет тебе на завтрак форели.
— Принесите пару шерстяных носков для мистера Джордаха и чистое
полотенце. Он промочил ноги. Конечно, он пока по молодости на это не
обращает внимания, но лет этак через сорок, когда он, страдая от ревматизма,
будет подходить к пылающему камину, как мы сейчас, Перкинс, тогда он
вспомнит этот день.
— Да, сэр,-- согласился с ним Перкинс, отправляясь то ли на кухню, то
ли в оружейную.
— Думаю, лучше всего снять ваши сапоги прямо здесь, так будет
удобнее,-- сказал Бойлан. Таким образом он вежливо давал Рудольфу понять,
что ему не хочется, чтобы он оставлял за собой мокрые следы по всему дому.
Рудольф покорно стащил с себя сапоги, снова продемонстрировав штопаные
носки. Еще один немой укор!
— А теперь прошу сюда,-- сказал Бойлан, толкнув высокие створки
деревянных дверей, ведущих из холла.-- Надеюсь, что Перкинс догадался
развести огонь в камине. Знаете, в доме прохладно даже в самые солнечные
дни. В лучшем случае здесь постоянно царит ноябрьская осенняя погода. Но в
такой день, как сегодняшний, когда идет дождь, можно просто окоченеть от
холода.-- Рудольф в носках прошел через дверь. Бойлан любезно придержал ее.
Комната, в которую они вошли, оказалась самой большой из всех, которые
Рудольфу приходилось когда-либо видеть. Холодной ноябрьской погоды здесь не
чувствовалось. Темно-бордовые тяжелые бархатные шторы, задернутые на высоких
окнах, аккуратно расставленные книги на полках вдоль стен и везде картины --
портреты напомаженных светских дам в дорогих туалетах девятнадцатого века,
солидных стареющих джентльменов с бородками, написанные маслом
потрескавшиеся холсты пейзажей соседней с Гудзоном долины, которую рисовали,
когда на этом месте была фермерская земля и рос густой лес. Рояль с
множеством разбросанных на его крышке музыкальных альбомов в кожаных
переплетах, стол у стены, заставленный бутылками с напитками. Большая
кушетка, несколько глубоких кожаных кресел, маленький журнальный столик с
кипой разных журналов. Громадный выцветший персидский ковер, которому было,
как минимум, несколько сот лет, показался неискушенному глазу Рудольфа
просто потрепанным и выцветшим. Перкинс и в самом деле разжег огонь в
камине. Три полена потрескивали на железной решетке в камине, а шесть или
даже семь зажженных лампочек давали комнате приятное, мягкое вечернее
освещение. Рудольф тут же решил, что в один прекрасный день он будет жить
вот в такой просторной, уютной комнате, как эта. Обязательно будет.
— Какая чудесная комната,-- искренне вырвалось у него.
— Слишком большая для одинокого человека,-- отозвался Бойлан.-- Ходишь
по ней, словно в колокол гремишь. Сейчас я налью нам с вами виски.
— Спасибо,-- поблагодарил его Рудольф. Он вспомнил, как заказывала
виски его сестра в баре, в Порт-Филипе, перед своим отъездом. Теперь она в
Нью-Йорке, и все из-за этого человека. Хорошо это или плохо? У нее теперь
есть работа, писала она. Пока репетирует роль в одной пьесе, даст ему знать,
когда состоится премьера. Теперь у нее — другой адрес. Она выехала из
общежития Ассоциации молодых христианок. Просила не говорить об этом ни
слова ни матери, ни отцу. Ей платили по шестьдесят долларов в неделю.
— Вы хотели позвонить,-- сказал Бойлан, разливая по стаканам виски.--
Телефон на столе, у окна.
Рудольф поднял трубку, подождал ответа на коммутаторе. Красивая
блондинка с давно вышедшей из моды прической улыбалась ему с фотографии в
серебряной рамке, стоящей на рояле.
— Номер, пожалуйста,-- сказала телефонистка.
Рудольф назвал номер телефона Джулии. Он рассчитывал, что ее не будет
дома, и он оставит сообщение для нее. Какая трусость. Еще одно очко против
него в его книге о нем самом.
Раздалось всего два гудка, и он услыхал голос Джулии.
— Джулия...-- начал он.
— Руди! Ты? — Ей явно было приятно слышать его голос, и это еще один
горький ему упрек. Хорошо, если бы этот Бойлан не торчал в эту минуту в
комнате.-- Джулия,-- сказал он,-- я по поводу сегодняшнего вечера. Тут
кое-что произошло... непредвиденное...
— Что произошло? — сказала она безжизненным, холодным тоном. Просто
поразительно, как это у такой красивой, молодой девушки, умеющей нежно,
словно соловей, петь, голос вдруг становился холодным, безжизненным,
металлическим, похожим на глухой стук тюремных ворот, захлопывающихся за
спиной нового заключенного.
— Сейчас я тебе этого сказать не могу, но...
— Почему ты мне не можешь объяснить все сейчас?
Рудольф обернулся, посмотрел на спину Бойлана.
— Просто не могу и все. В конце концов, разве нельзя перенести наш
выход в кино на завтра? Там крутят тот же фильм и...
— Пошел к черту!..-- Она повесила трубку.
Он, потрясенный ее поступком, немного подождал. Как же девушка могла
быть... могла быть такой... дерзкой, такой решительной?
— Ладно, Джулия,-- сказал он в молчавшую трубку.-- Увидимся завтра.
Гуд-бай! — Неплохое представление он разыграл, нужно сказать. Он положил
трубку на рычаг.
— Вот ваше виски,-- крикнул ему с другого конца комнаты Бойлан. Он не
сказал ни слова по поводу телефонного звонка.
Рудольф подошел, взял свой стакан.
— Будем здоровы,-- сказал Бойлан, выпивая виски до дна.
Рудольф заставил себя сказать:
— Будем здоровы!
От виски ему стало тепло, да и на вкус этот крепкий напиток не так уж
плох.
— Первый за весь день,-- сказал Бойлан, погремев кубиками льда в
стакане.-- Благодарю вас за то, что присоединились. Я ведь не
пьяница-одиночка, и мне просто необходима сегодня ваша компания. Весь день
заедала тоска. Да вы садитесь, садитесь.-- Он рукой указал на одно из кресел
возле камина. Рудольф сел, а он стоял с другой стороны его, опершись на
каминную доску. На ней стояла глиняная китайская лошадка, упитанная, со
свирепым, воинственным видом.
— Весь день меня терзали эти агенты из страховой компании,-- продолжал
Бойлан.-- Ну, по поводу того глупого пожара, который произошел здесь, в моем
поместье, в День победы, вернее, в ночь победы. Вы видели, как горел здесь,
на холме, большой крест?
— Слышал об этом,-- ответил Рудольф.
— Интересно, почему поджигатели облюбовали мое поместье? — притворно
удивлялся Бойлан.-- Я не католик, и, само собой, не черный, и не еврей...
По-видимому, ку-клукс-клан в наших краях очень плохо обо всем осведомлен.
Агенты из страховой компании неоднократно спрашивали меня, нет ли у меня
каких личных врагов. Может, вы слышали что-нибудь об этом в городе?
— Нет,-- старательно избегая смотреть ему в глаза, сказал Рудольф.
— Конечно есть, как не быть, враги, я имею в виду. Но ведь они себя не
рекламируют,-- убежденно сказал Бойлан.-- Жалко одного: крест был далеко от
дома. Я был бы рад, если бы все здесь сгорело... Почему вы не пьете?
— Я пью, я люблю пить медленно.
— Мой дед строил дом на века. Я живу здесь в одиночестве. Эти века,
видимо, закончатся вместе со мной,-- сказал Бойлан и рассмеялся.-- Извините,
если слишком много болтаю. У меня так мало возможностей поговорить с людьми
вокруг. Они ведь не имеют ни малейшего представления о том, о чем ты им
говоришь.
— Почему же в таком случае вы здесь живете? — с максималистски
юношеской логикой напрямик спросил Рудольф.
— Потому что я обречен,-- ответил Бойлан, разыгрывая перед ним смешную
мелодраму.-- Я прикован к скале, и жадный орел выклевывает мою печень. Вы
знаете, о ком идет речь?
— О Прометее.
— Только подумайте! Мифологию тоже изучают в школе?
— Да, изучают.
"Я очень много знаю, мистер Бойлан" — так и подмывало его добавить.
— Бойтесь семьи. Это страшно — постоянно жить с ощущением, что нужно
платить за их возлагаемые на тебя надежды.-- Он быстро опорожнил свой стакан
и отошел от каминной доски к столу у стены, чтобы налить себе второй.-- Вы
привязаны к семье, Рудольф? У вас есть такие предки, которых вам не хотелось
бы разочаровывать?
— У меня нет никаких предков,-- мрачно ответил Рудольф.
— Вот истинный американец,-- похвалил его Бойлан.-- А, вот и сапоги.
В комнату вошел Перкинс. В руках он держал высокие, до бедер, болотные
резиновые сапоги и пару шерстяных носков голубого цвета.
— Положите все там, пожалуйста, Перкинс,-- сказал Бойлан.
— Слушаюсь, сэр.-- Перкинс поставил сапоги рядом с Рудольфом и повесил
полотенце на спинку кресла. Носки положил на край стола рядом с креслом.
Рудольф снял мокрые носки. Он хотел было засунуть их в карман, но Перкинс
вежливо взял их у него. Интересно, для чего ему пара мокрых штопаных носков
в таком богатом доме? — подумал Рудольф. Он вытер влажные ноги пахнущим
лавандой полотенцем. Натянул сухие и такие мягкие шерстяные носки. Встав с
кресла, обул высокие болотные сапоги. На колене одного из них увидел
треугольную дырку. Он не стал привлекать к ней внимание хозяина,-- это
невежливо.
— Они мне как раз впору,-- радостно сказал Рудольф. Пятьдесят
долларов! Самое меньшее, подумал он. В этих сапогах он чувствовал себя
д'Артаньяном.
— Кажется, я купил их еще до войны,-- сказал Бойлан.-- Когда жена ушла
от меня. Тогда мне казалось, что следует заняться рыбной ловлей, чтобы
успокоить нервы.
Рудольф бросил на него быстрый взгляд, чтобы удостовериться, уж не
шутит ли он. Но в глазах этого серьезного человека не было ни искорки смеха.
— Тогда же я завел себе пса. Для компании. Чтобы не скучать.
Громадного ирландского волкодава. Его звали Брут. Очаровательное животное.
Он жил у меня пять лет. Мы так трогательно привязались друг к другу. Но
потом кто-то отравил собаку. Кто-то из моих вассалов.-- Он, фыркнув,
засмеялся.-- Вы, Рудольф, знаете, что означает слово "вассал", не так ли?
Эти школьные вопросики начинали уже его раздражать.
— Представьте себе, знаю.
— Само собой,-- подхватил Бойлан. Он не стал просить Рудольфа
объяснить значение этого иностранного заимствования.-- Да, у меня,
несомненно, есть враги, должны быть. А может, он просто гонял чьих-то кур?
Рудольф, стащив сапоги, держал их в руках, не зная куда девать.
— Поставьте их куда-нибудь,-- сказал Бойлан.-- Перкинс отнесет их в
машину, когда я повезу вас домой. А это что? — Он увидел дырку на сапоге.
— Пустяки. Эту дырку можно легко заклеить,-- поспешил сказать Рудольф.
— Нет, нет. Этим займется Перкинс. Ему нравится все чинить.-- Бойлан
говорил это с таким видом, словно если Рудольф починит рваный сапог сам, то
тем самым лишит несчастного слугу одного из его самых приятных удовольствий.
Бойлан снова стоял у стола-бара. Этот напиток, казалось, не был для него
слишком крепким. Он плеснул себе в стакан еще виски.-- Не хотите ли
осмотреть дом, Рудольф? — Он все время называл его только по имени.
— Охотно.-- Рудольфу не терпелось узнать, что представляет из себя
оружейная. Единственную подобную комнату он видел когда-то в Бруклине, куда
ездил на легкоатлетический матч.
— Очень хорошо. Это может оказаться вам весьма полезным, когда вы и
сами обзаведетесь потомством. У вас будет в голове ясная идея о том, в каком
духе следует воспитывать своих потомков. Берите свой стакан и пойдемте.
В холле стояла громадная бронзовая статуя, изображающая тигра, когтями
разрывающего спину плавающего индийского буйвола.
— Вот вам произведение искусства,-- сказал Бойлан насмешливо.-- Если
бы я был патриотом, то велел бы ее переплавить на пушку.-- Он открыл перед
ним две створки громадных дверей, украшенные резными купидончиками и
гирляндами цветов.-- Это бальный зал,-- сказал он, включая свет.
Зал был почти таких же размеров, как их школьный спортзал.
Задрапированная простынями громадная стеклянная люстра свешивалась с потолка
с высоты двухэтажного дома. На ней горело всего несколько лампочек, и через
грязные запыленные простыни пробивался тусклый свет. У обитых деревом
покрашенных стен стояло много, несколько дюжин, накрытых чехлами стульев.
— Отец мне рассказывал, что однажды на бал мать пригласила семьсот
человек. Оркестр играл вальсы. Двадцать пять вальсов подряд. Неплохо? Почище
любого клубного сборища, да? Что скажете, Рудольф? Кстати, вы еще играете в
ресторанчике "Джек и Джилл"?
— Нет, наш трехнедельный контракт истек.
— Какая очаровательная девушка. Эта малышка... как ее зовут?
— Джулия.
— Ах, да, Джулия. По-моему, я ей не понравился, так?
— Она мне ничего не говорила.
— В таком случае скажите ей, что я нахожу ее просто очаровательной.
Передадите? Она этого вполне достойна.
— Скажу непременно.
— Можете себе представить, семьсот гостей.-- Он, подняв руку, словно
обнимая за талию партнершу, сделал несколько вальсовых па. Виски от его
резкого движения выплеснулось ему на руку. Вытащив из кармана носовой
платок, он вытер вязкую жидкость.-- Знаете, на меня был большой спрос на
вечеринках дебютанток. Может, я сам как-нибудь дам бал. Накануне годовщины
сражения при Ватерлоо. Вам, конечно, об этом тоже известно?
— Да, известно,-- невольно повторил за ним Рудольф.-- Храбрые офицеры
Веллингтона. Я ходил на "Бекки Шарп"1 несколько раз.-- Он хотел сказать, что
читал и Байрона, но не хотел показывать этого перед ним.
— А вы читали "Пармскую обитель"?
— Нет.
— Почитайте, только когда станете немного старше,-- посоветовал
Бойлан, бросая прощальный взгляд на сумрачный бальный зал.
— Ах, бедняга Стендаль, гнить заживо в захолустном итальянском городке
Чивитавеккья, умирать в безвестности, чтобы быть признанным последующим
поколением.
Хватит тебе, подумал Рудольф, вижу, что ты читал книгу. Но одновременно
с этим Рудольф был, конечно, и польщен. Ведь они не просто болтали, а вели
ученую литературную беседу.
— Порт-Филип — вот моя Чивитавеккья,-- сказал Бойлан. Они снова
вернулись в холл, и Бойлан выключил люстру. Он вглядывался в темноту с
белеющими простынями.-- Приют ночных сов,-- мрачно прокомментировал он. Не
закрывая двери, он повел Рудольфа в глубь дома.
— А это — библиотека,-- он приоткрыл дверь. Рудольф заглянул внутрь.
Еще одна громадная комната, вдоль стен которой уставлены полки с книгами.
Чувствовался запах кожи и пыли.
Бойлан закрыл дверь.
— Целые собрания в кожаных переплетах. Весь Вольтер. Ну и все в этом
роде. Киплинг.
Он открыл перед ним еще одну дверь.
— Оружейная.-- Включил свет.-- Кто-нибудь другой назвал бы это
собрание арсеналом, но мой дедушка был человеком широкой души.
Комната с блестящими панелями из красного дерева, полки с пистолетами,
охотничьими ружьями за стеклом под замком, охотничьи трофеи, выстроившиеся
рядами на стенах, оленьи рога, чучела фазанов с длинными блестящими
хвостами. Оружие поблескивало свежей смазкой. Нигде ни пылинки. Шкафы из
красного дерева с надраенными до блеска бронзовыми круглыми ручками, очень
похожие на каюту на большом корабле.
— Вы умеете стрелять, Рудольф? — спросил Бойлан, усаживаясь верхом на
кожаный стул, сделанный в виде седла.
— Нет,-- признался Рудольф. У него чесались руки — так ему хотелось
прикоснуться ко всем этим прекрасным ружьям, пощупать их.
— Я научу вас, если пожелаете,-- пообещал Бойлан.-- На участке есть
тир. Правда, живности в этих местах осталось мало — кролики, изредка
попадаются лоси, олень. Когда наступает охотничий сезон, я то и дело слышу
ружейную пальбу возле дома. Браконьеры, конечно, но что прикажете с ними
делать? — Он обвел долгим взглядом оружейную.-- Очень удобно для
самоубийства,-- мрачно произнес он.-- Да, в этих местах когда-то было полно
самой разнообразной дичи: перепела, куропатки, дикие голуби, лоси. Сколько
лет я не держал в руках ружье, уже и не припомню. Может, если стану обучать
вас, и возродится угасший интерес. Мужественный спорт, спорт для настоящих
мужчин. Мужчина, извечный охотник! — Тон, которым он произносил эти высокие
слова, показывал, что он прежде всего имеет в виду себя.-- Когда вы будете
прокладывать в обществе свой путь наверх, то вам совсем не помешает
репутация отличного стрелка. Я знал в колледже одного молодого человека,
который удачно женился на громадном состоянии в Северной Каролине только
потому, что у него был зоркий глаз и твердая рука. Ему достались заводы по
переработке хлопка. Отсюда и деньги. Его фамилия — Ривз. Из бедной семьи,
но он обладал обходительными манерами, и это ему сильно помогло. Вы хотите
стать богатым, Рудольф?
— Да, несомненно.
— Чем же вы собираетесь заняться после окончания колледжа?
— Пока не знаю,-- ответил Рудольф.-- Все зависит от того, что
подвернется в будущем.
— Я бы посоветовал вам заняться юриспруденцией. Наша страна — страна
адвокатов. И с каждым годом это становится все заметнее. Ваша сестра как-то
говорила, что вы были президентом школьного дискуссионного клуба.
— Я и сейчас его президент.-- При упоминании имени сестры он
насторожился.
— Может, я отвезу вас как-нибудь в Нью-Йорк и мы там вместе навестим
ее,-- предложил Бойлан.
Выходя из оружейной, Бойлан сказал:
— Я прикажу Перкинсу, пусть приведет в порядок тир, закажет несколько
мишеней. Как только все будет готово, я вам позвоню.
— У нас нет телефона.
— Да, как же я мог забыть,-- спохватился Бойлан.-- Как-то раз я
пытался найти ваш номер в телефонном справочнике. Напрасный труд. В таком
случае, я передам вам записку. Кажется, я запомнил ваш адрес.-- Он рассеянно
поглядел на мраморную лестницу.-- Там, наверху, ничего интересного. Одни
спальни. Большинство закрыто. Гостиная матери, где она любила посидеть.
Сейчас там уже никто не сидит. Прошу меня простить. Я пойду наверх,
переоденусь к обеду. Это займет несколько минут. А вы не скучайте один.
Чувствуйте себя как дома. Налейте себе еще виски.-- Он казался таким
тщедушным, таким хрупким, когда поднимался по крутой лестнице, ведущей на
верхние этажи, которые, конечно, не вызывали у его юного гостя абсолютно
никакого интереса, если только этот юный гость не интересовался кроватью, на
которой его родная сестра лишилась невинности.
III
Рудольф вернулся в гостиную. Перкинс накрывал обеденный стол перед
камином. Жестами священнослужителя он передвигал бокалы и фужеры.
Торжественно, как в Вестминстерском аббатстве. Там, где покоятся в могилах
великие английские поэты. Бутылка вина высовывается из серебряного ведерка
со льдом.
— Я позвонил в мастерскую, сэр,-- сообщил ему Перкинс.-- Сапоги будут
готовы к следующей среде.
— Благодарю вас, Перкинс,-- сказал Рудольф.
— Очень рад вам услужить, сэр
Дважды он назвал его "сэром" за какие-то двадцать секунд. Перкинс
вернулся к своим священным дарам.
Рудольфу очень хотелось в туалет, но он не осмеливался обратиться с
прозаическим вопросом к такому важному человеку, как Перкинс. Он неслышно
выскользнул из комнаты, не человек, а роскошный "роллс-ройс". Рудольф
подошел к окну, чуть отдернул штору, выглянул в окно. Со стороны долины из
густеющей темноты надвигались на особняк клубы густого тумана. Вдруг он
вспомнил своего брата Тома, как тот подглядывал в щелку на голого Бойлана с
двумя стаканами виски в руках.
Рудольф потягивал виски. Этот крепкий шотландский напиток постепенно
действовал на него. Может, в один прекрасный день он вернется сюда и купит
этот особняк, все это поместье, вместе с Перкинсом и всем остальным в
придачу. Это ведь Америка!
В гостиную вернулся Бойлан. Он лишь сменил замшевую куртку на
вельветовый пиджак. На нем по-прежнему шерстяная рубашка в клетку,
шотландский теплый шарф на шее.
— У меня, к сожалению, не было времени, чтобы принять ванну,--
извинился он.-- Не хотелось заставлять вас ждать.-- Он снова подошел к
своему бару. От него исходил запах дорогого одеколона.
— В столовой ужасно холодно,-- сказал Бойлан, поглядывая на стол перед
камином. Он налил себе еще виски.-- Там когда-то обедал президент Тафт1.
Обед для шестидесяти важных персон.-- Бойлан подошел к роялю, сел на
скамеечку, поставив стакан рядом с собой. Взял наобум несколько аккордов.--
Вы случайно не играете на скрипке, Рудольф?
— Нет, к сожалению, не умею.
— Может, еще на каком-нибудь музыкальном инструменте, кроме трубы?
— Нет, вряд ли. Могу сыграть какую-нибудь простенькую мелодию на
пианино, да и то фальшиво.
— Жаль, конечно. А то могли бы сыграть дуэтом. Но, по-моему, никаких
дуэтов для фортепиано и трубы не существует.-- Бойлан заиграл. Рудольф был
вынужден признать, что играл он хорошо.-- Иногда устаешь от этой музыки в
консервной банке,-- пожаловался он.-- Узнаете, Рудольф? — Он продолжал
играть.-- Что это?
— Нет, не узнаю.
— Шопен, ноктюрн ре-бемоль мажор. А знаете, как называл музыку Шопена
Шуман?
— Нет, откуда? — Рудольфу так хотелось, чтобы он только играл и
закрыл рот. Ему эта музыка очень нравилась.
— "Пушка, перелитая в цветы", что-то в этом роде. Надеюсь, я не
ошибаюсь, это слова Шумана. Если приходится каким-то образом описывать
музыку, то почему бы и не так оригинально?
Вошел Перкинс.
— Кушать подано, сэр,-- объявил он.
Бойлан оборвал музыку, встал со скамеечки.
— Рудольф, не хотите ли в туалет, да и помыть руки?
Наконец-то.
— Да, конечно, благодарю вас.
— Перкинс, проводите мистера Джордаха, покажите, где у нас все это
находится.
— Прошу за мной, сэр,-- пригласил его Перкинс. Когда они с Перкинсом
вышли из гостиной, Бойлан снова сел за рояль и продолжил играть с того
места, где остановился.
Ванная комната помещалась возле входной двери и представляла собой
большую просторную комнату с окном из витражного стекла, что придавало ей
какую-то религиозную атмосферу. Унитаз, похожий на трон. Краны умывальника,
казалось, были сделаны из чистого золота. Рудольф мочился под звуки ноктюрна
Шопена. Он уже сожалел, что согласился остаться на обед. У него сложилось
такое ощущение, что Бойлан пытается заманить его в ловушку. Этот человек
непрост, ах как непрост, думал он. Все эти его ухищрения, игра на рояле,
высокие болотные сапоги, виски, поэзия, оружие, сгоревший крест, отравленная
собака. Рудольф чувствовал себя пока неспособным до конца раскусить его. Но
сейчас он вполне понимал, почему его сестра решила бежать от этого человека.
Когда он возвращался в гостиную через холл, ему с трудом удалось
подавить в себе порыв немедленно убежать отсюда, открыть входную дверь и
убежать. Он, конечно, пошел бы на это, если бы мог незаметно забрать свои
сапоги. Но нельзя же идти на автобусную остановку в носках и ехать в таком
виде домой. Причем не в своих носках, а в носках, подаренных Бойланом.
Пришлось вернуться в гостиную, и он стоял, наслаждаясь музыкой Шопена.
Бойлан, закончив играть, встал и, слегка коснувшись локтя Рудольфа, подвел
его к столу, где уже Перкинс разливал по бокалам белое вино. Форель лежала в
глубоком медном блюде в густом бульоне. Рудольф сразу огорчился: ему
нравилась жареная форель.
Они сели напротив друг друга. Перед каждым стояло по три высоких
стакана и множество самых разнообразных ножей. Перкинс переложил рыбину на
серебряный поднос с маленькими вареными картофелинами. Он стоял за спиной
Рудольфа, и тот старался обслуживать себя очень осторожно, так как терялся
от обилия всех этих приспособлений на столе, хотя и старался вовсю, чтобы
показать, что не тушуется, что все это ему хорошо знакомо. Форель была
ярко-голубой.
— "Tluite au bleu",-- сказал по-французски Бойлан.
Рудольф с удовлетворением заметил, какой у него сильный акцент, сколь
разительно его французский отличается от того, который он слышал от мисс
Лено.
— Мой повар умеет готовить рыбу.
— Голубая форель,-- перевел Рудольф.-- Так они готовят такую рыбу во
Франции.-- Ему не терпелось утереть нос Бойлану, коли тот затронул эту тему,
наказать его за его отвратительный акцент.
— Откуда вы знаете? — Бойлан бросил на него испытующий взгляд.-- Вы
когда-нибудь были во Франции?
— Нет, не был. Выучил в школе. Мы издаем небольшую газету на
французском языке, она выходит каждую неделю для наших учеников, и там есть
рубрика, посвященная кулинарии.
Бойлан щедрой рукой накладывал себе еду на тарелку. Он явно не страдал
отсутствием аппетита.
— Tu parles francais?
Рудольф сразу заметил, что Бойлан употребил местоимение "tu", перешел с
ним на "ты". В какой-то старинной французской грамматике он вычитал, как
одному ученику преподавательница вдалбливала в голову, что, мол, форма
местоимения "tu" второго лица единственного числа употребляется только в
разговоре с прислугой, детьми, младшими офицерами и выходцами из социальных
низов.
— Un petit peu1.
— Moi... j'еtais en France quand j'еtais jeune,-- сказал Бойлан с
режущим ухо акцентом.-- Аvec mes parents. J'ai vеcu mon premier amour a
Paris. Quand c'иtait? Mille neuf cent Vingt-huit Vingt-neuf. Comment
s'appelait-elle? Anne? Annette? Elle иtait dеlicieuse1.
Она, конечно, могла быть восхитительной, эта первая любовь, думал
Рудольф, испытывая ужасную радость от собственного снобизма, но ей явно не
удалось избавить этого человека от ужасного акцента.
— Tu as l'envie d'y aller? En France?2 — спросил Бойлан, явно
проверяя его. Он ведь сказал, что немного говорит по-французски, и Бойлан не
хотел дать ему возможность улизнуть, не ответив на брошенный ему вызов.
— J'irai, je suis sыr3,-- продолжал Рудольф, стараясь говорить так,
как мисс Лено произнесла бы эту фразу.
— Боже,-- удивился Бойлан.-- Да вы говорите как настоящий француз.
— У нас хорошая учительница.-- Последний букет, брошенный в сторону
мисс Лено, этой французской шлюхи...
— Может, стоить попытать счастья на дипломатической службе? --
рассуждал Бойлан.-- Там вы сможете воспользоваться связями светских молодых
людей. Только будьте осторожны и не женитесь прежде на богатой девушке. В
таком случае придется заплатить за это дорогую цену.-- Он сделал глоток вина
из бокала.-- Я хотел жить в Париже, очень хотел. Но у моих родителей было
другое мнение на сей счет. Скажите, мой акцент на самом деле режет ухо?
— Он просто чудовищен,-- не пожалел его самолюбия Рудольф.
— Ах, эта честность молодости,-- засмеялся Бойлан. Но тут же стал
серьезен.-- Может, в этом отличительная особенность всей вашей семьи? Ваша
сестра под стать вам, Рудольф.
Они посидели молча. Рудольф наблюдал, как ловко орудует Бойлан вилкой и
ножом. Важная персона с прекрасными, отточенными манерами.
Перкинс убрал грязные тарелки с рыбными костями и поставил на стол
второе блюдо — отбивные с тушеной картошкой и зеленым горошком. Рудольф
подумал, что неплохо было бы привести на кухню Бойлана его мать --
поучиться, как нужно готовить.
Перкинс, можно сказать, не разливал по бокалам красное вино, он
священнодействовал на этой торжественной церемонии. Интересно, подумал
Рудольф, что Бойлану известно о его сестре Гретхен? Вероятно, все. А кто
застилает кровати наверху?
— Твоя сестра уже нашла работу или еще нет? — спросил Бойлан, словно
их беседа текла, как и прежде, без пауз.-- Она мне говорила, что хочет стать
актрисой.
— Не знаю,-- уклончиво ответил Рудольф, не собираясь говорить ничего о
сестре.-- От нее давно не было известий.
— Будет ли ей сопутствовать успех, как вы думаете? — спросил
Бойлан.-- Вы видели, как она играет?
— Только раз. На школьной сцене.-- Изуродованный, нещадно искалеченный
Шекспир в костюмах, сшитых своими руками. Человек семи пядей во лбу. Тот
мальчик, который играл роль Жака1, постоянно нервно теребил себя за усы,
словно желая удостовериться, крепко ли они приклеены. Необычная, странная,
очень красивая Гретхен была совсем не пара своему партнеру, которого она
страстно сжимала в своих объятиях и говорила красивые слова о любви.
— У нее есть талант?
— Думаю, что да. У нее действительно что-то есть. Когда она выходила
на сцену, все в зале тут же прекращали кашлять и чихать.
Бойлан засмеялся. Рудольф понял, что сейчас он похож на маленького
мальчишку.
— Ну, я хотел сказать...-- Он попытался вернуть свои утраченные
позиции.-- То есть можно было сразу почувствовать перемену атмосферы в зале.
Публика сосредоточивала все свое внимание на ней, чувствовалось, что зрители
только на ее стороне и что для них, зрителей, другие актеры на сцене рядом с
ней попросту не существуют. Мне кажется, такое можно объяснить только
талантом.
— Да, вы, конечно, правы,-- кивнул Бойлан.-- Она потрясающе красивая
девушка. Но, конечно, братья обычно не замечают красоты сестры.
— Ну почему же? — возразил Рудольф.
— Выходит, вы заметили? — рассеянно спросил Бойлан. Казалось, он уже
утратил всякий интерес к затронутой теме. Он сделал знак Перкинсу, чтобы тот
убрал со стола грязную посуду, а сам подошел к проигрывателю и поставил
Второй фортепьянный концерт Брамса, причем на полную громкость. Им стало
трудно говорить, и они промолчали до окончания трапезы. Пять сортов сыра на
деревянном блюде. Салат. Пирог со сливами. Стоит ли удивляться, что у
Бойлана "животик".
Рудольф украдкой посмотрел на часы. Если ему удастся смыться отсюда
пораньше, то, может, он еще успеет на свидание к Джулии. Конечно, идти в
кино уже поздно, но он хотя бы сможет загладить свою вину перед ней,
доказать, что умеет держать данное слово.
После обеда Бойлан налил себе бренди и, поставив рядом маленькую
чашечку кофе, завел какую-то симфонию. Рудольф чувствовал, что очень устал
после целого дня рыбной ловли. После двух стаканов виски все расплывалось у
него перед глазами и очень хотелось спать. Громкая музыка его подавляла.
Бойлан по-прежнему был отменно вежлив, но не больше. По-видимому, он
разочаровался во мне из-за того, что я ничего не рассказал ему о Гретхен,
сделал вывод Рудольф.
Бойлан сидел в глубоком кресле, с закрытыми глазами,
сконцентрировавшись на музыке, и время от времени подносил к губам стаканчик
с бренди. Он мог прекрасно обойтись и без него, Рудольфа, подумал он с
отвращением, или довольствоваться компанией своего ирландского волкодава.
По-видимому, они вместе провели не один приятный вечер наедине друг с
другом, пока злобные соседи не отравили пса. Может, он хочет предложить мне
место своей подохшей собаки?
Игла проигрывателя попала в поцарапанную бороздку пластинки и теперь
надоедливо щелкала. Бойлан, сделав нетерпеливый, раздраженный жест, встал,
выключил проигрыватель.
— Прошу меня простить,-- извинился он перед Рудольфом.-- Вот вам месть
нашего века машин несчастному Брамсу. Может, отвезти вас в город?
— Благодарю вас.-- Рудольф встал, всем своим видом давая ему понять,
как он ему признателен за такое предложение.
Бойлан посмотрел на ноги Рудольфа в носках.
— Ах,-- воскликнул он,-- как же вы выйдете на улицу в носках?
— Ну, если вы отдадите мне мои сапоги.
— По-моему, они еще не высохли. Минутку. Посмотрю, что можно для вас
подыскать.-- Он вышел из комнаты, поднялся к себе наверх.
Рудольф долгим, внимательным взглядом обвел комнату. Как замечательно
быть богатым! Интересно, попаду ли я сюда еще раз, увижу ли эту громадную
комнату? — подумал он. Томас однажды тоже видел ее, но его сюда не
пригласили. Богач Бойлан спустился в гостиную с голой жопой, и эта штуковина
у него свисала чуть ли не до колен, ну, как у жеребца-производителя, налил в
два стакана виски и пошел к ней наверх по лестнице. "Гретхен, тебе принести
выпивку наверх или ты спустишься вниз?"
Теперь, когда у него появилась возможность видеть и слушать Бойлана, он
понял, что кривляния Тома, его карикатурное изображение этого человека,
имитируемый им его голос — все точно соответствовало действительности.
Вопросы, которые он задает, совсем, по сути дела, не вопросы.
Рудольф покачал головой. Интересно, что думает себе Гретхен? "Мне это
понравилось" — снова слышал он ее голос, когда они вдвоем сидели в баре
"Порт-Филипского дома". "Мне это понравилось больше всего на свете. Такого я
прежде никогда не испытывала".
Рудольф, не находя себе места, нервно заходил по комнате. Посмотрел на
название симфонии, которую только что выключил Бойлан. Шуман. Третья
(Рейнская) симфония. Ну вот, по крайней мере, он сегодня узнал что-то
полезное. Теперь он непременно вспомнит эту музыку, если снова услышит. Он
взял со столика серебряную зажигалку длиной с целый фут, долго ее
разглядывал. На ней — монограмма: "Т. Б." Он с умыслом приобретал такие
дорогие вещицы для всяких пустяков, для чего бедным служат гораздо более
дешевые приспособления. Подумаешь, зажечь сигаретку! Он, щелкнув, открыл ее.
Она плюнула в него струйкой пламени. Горящий крест на холме. Враги повсюду.
Он услыхал шаги Бойлана по мраморному полу в холле. Торопливо погасив
зажигалку, положил ее на место.
Вошел Бойлан. В руках у него была небольшая сумка и пара мокасин цвета
красного дерева.
— Вот, Рудольф, примерьте! — сказал он.
Мокасины были старые, но надраенные до блеска, с толстыми подошвами и
кожаными шнурками. Они ему отлично подошли. В самый раз.
— Эй,-- удивленно сказал Бойлан,-- да у вас такая же узкая ступня, как
и у меня. Подарок одного аристократа другому.
— Я верну вам их через пару дней,-- сказал Рудольф, когда они
отъезжали от дома.
— Не беспокойтесь,-- снисходительно ответил Бойлан.-- Мокасины старые,
как этот мир. Я их не ношу.
Аккуратно сложенная удочка, корзинка для рыбы и его бредень лежали на
заднем сиденье "бьюика". Резиновые сапоги пожарника, действительно еще
мокрые внутри,-- на полу за передним сиденьем. Бойлан забросил сумку на
заднее сиденье. Рудольф забрал и свою поношенную фетровую шляпу со стола, но
не осмелился надеть ее на голову — очень стеснялся в упор глядевшего на
него Перкинса. Бойлан включил радиоприемник, поймал джаз из Нью-Йорка.
Поэтому они не разговаривали дорогой, до самой Вандерхоф-стрит. Когда
подъехали к их пекарне, Бойлан приемник выключил.
— Ну, вот вы и дома,-- сказал он.
— Большое вам спасибо, спасибо за все,-- сказал Рудольф.
— Это вам спасибо, Рудольф,-- ответил Бойлан.-- Это был такой приятный
день для меня, словно свежий глоток воздуха.-- Заметив, что Рудольф положил
ладонь на ручку дверцы, он, наклонившись к нему, мягко ее сжал.-- Да, не
могли бы вы сделать для меня одно одолжение?
— Само собой.
— Вот в этой сумке...-- Бойлан, не отнимая рук от руля, чуть
повернулся назад, чтобы показать ему, что кожаная сумка лежит там, на заднем
сиденье.-- Тут кое-что для вашей сестры, она очень хотела ее иметь. Не могли
бы вы передать ее ей?
— Ну,-- неуверенно сказал Рудольф.-- Не знаю, когда я ее увижу.
— Это не к спеху,-- сказал Бойлан.-- Это то, что ей очень нужно, я
знаю. Но спешить некуда.
— О'кей,-- согласился Рудольф. Он твердо решил не давать Бойлану адрес
Гретхен и не собирался ничего рассказывать о сестре.-- Передам, когда ее
увижу.
— Вы очень любезны, Рудольф.-- Он посмотрел на часы.-- Еще не поздно.
Не хотите ли поехать со мной, выпить где-нибудь? Так не хочется возвращаться
в свой постылый дом и коротать там время в одиночестве.
— Знаете, мне приходится ужасно рано вставать по утрам,-- объяснил
Рудольф. Ему, как раз наоборот, сейчас очень хотелось побыть одному, чтобы
проанализировать свои впечатления о Бойлане, верно оценить все таящиеся
опасности и возможные преимущества от знакомства с этим человеком. Ему
сейчас не требовалось никаких новых впечатлений — для чего ему лишняя ноша?
Пьяный Бойлан, Бойлан несет какую-то чушь в незнакомой компании в баре.
Бойлан напропалую флиртует с женщиной или пристает с непристойным
предложением к матросу. Вдруг его осенило: а не педик ли он, этот Бойлан?
Может, он незаметно пристает к нему самому? Эти тонкие, холеные руки на
клавиатуре рояля, эти подарки, его одежда, смахивающая на броский наряд,
ненавязчивые легкие прикосновения.
— Что значит "рано"? — спросил Бойлан.
— Я встаю в пять утра.
— Боже мой! — удивился Бойлан.-- Чем же может заниматься человек,
встающий в пять утра, ума не приложу.
— Я развожу на велосипеде клиентам отца свежие булочки,-- объяснил
Рудольф.
— Ах вон оно что! — протянул Бойлан.-- Я, конечно, понимаю, что
кто-то должен развозить клиентам булочки. Но вам, Рудольф, не очень-то
подходит занятие поставщика булочек.
— Но это не самое главное в моей жизни,-- возразил он.
— Ну а что для вас главное в жизни, Рудольф?
Бойлан рассеянно выключил передние фары. В салоне было темно, так как
они стояли прямо под уличным фонарем. В подвале не было света. Отец еще не
приступил к ночной смене. А если задать такой вопрос его отцу, то скажет ли
он, что главное в его жизни — это выпекать булочки?
— Пока не знаю.-- И, не сдержавшись, спросил: — А ваше?
— Тоже не знаю,-- загадочно ответил Бойлан.-- Пока не знаю. Может, у
вас возникла какая-то идея?
— Нет, ничего.-- Этот человек рассыпался у него на глазах, на миллион
мелких осколков. Рудольф чувствовал, будь он постарше, то, вероятно, мог бы
собрать все эти осколки в одно целое, единое.
— Как жаль,-- покачал головой Бойлан.-- А я-то думал, что зоркие глаза
молодости способны увидать во мне то, что я сам не замечаю.
— А кстати, сколько вам лет? — спросил Рудольф.
Бойлан все время разглагольствует о прошлом, о далеком прошлом, словно
он жил во времена индейцев, президента Тафта, когда наша планета была более
зеленой. Вдруг Рудольфу показалось, что Бойлан не столько стар, сколько
старомоден.
— Догадайтесь! — сказал Бойлан веселым тоном.
— Не знаю.-- Рудольф колебался.
Все мужчины, которым за тридцать пять, для Рудольфа выглядели на одно
лицо, были одного возраста, ну, конечно, за исключением седобородых
стариков, которые передвигались, тяжело опираясь на трость. Он уже давно
перестал удивляться, когда читал в некрологе, что несчастный отправился на
тот свет в возрасте тридцати пяти лет.
— Пятьдесят? — сказал он наобум.
Бойлан засмеялся:
— Ваша сестра была куда добрее по отношению ко мне. Значительно
добрее.
Опять все возвращается к Гретхен, с раздражением подумал Рудольф.
— Ну так сколько же вам?
— Сорок. Мне сорок. Только что исполнилось. И вся моя жизнь — еще
впереди,-- не скрывая иронии, сказал Бойлан.-- Увы! Скажите, Рудольф, а как
вы будете выглядеть, когда вам стукнет сорок, не пробовали себе представить?
— спросил он беззаботно, легко, словно шутя.-- Ну, как мне сейчас?
— Нет, не пробовал,-- ответил Рудольф.
— Мудрый молодой человек. Вам конечно же не хочется быть таким, как я.
Я вас правильно понял?
— Да,-- искренне ответил Рудольф. Сам напросился, кто его тянул за
язык. Ну вот — получай!
— Почему же? Я вам не нравлюсь? Да?
— Немного,-- сказал Рудольф.-- Но только не поэтому.
— Почему же вы не хотите быть таким, как я, смею вас спросить?
— Мне хотелось бы иметь такой же большой дом, как у вас. Столько же
денег, как у вас, ваши книги, вашу машину. Мне хотелось бы научиться так
разговаривать, как разговариваете вы,-- только не все время, само собой
разумеется, знать столько, сколько знаете вы, ездить в Европу, как
путешествуете вы...
— Но...
— Но, несмотря на все это, вы ведь очень одиноки,-- продолжал
Рудольф.-- Всегда грустны, печальны, всегда чем-то огорчены. Жизнь вам не
доставляет радости.
— Ну а когда вам исполнится сорок, вы не будете таким, не будете
печальным, огорченным, безрадостным?
— Нет, конечно.
— У вас наверняка будет красивая, любящая жена,-- продолжал Бойлан,
словно читал сказочку на ночь малышу,-- она будет всегда ожидать вас на
вокзале, когда вы будете возвращаться с работы в городе, у вас будут
очаровательные детишки, которых вы будете крепко любить и в порыве
патриотизма провожать на фронт, когда начнется следующая война.
— Я не собираюсь жениться,-- отрезал Рудольф.
— Ах вон оно что! — протянул Бойлан.-- Вы изучили этот институт
брака, знаете, что это значит на самом деле, без прикрас. Я был другим
человеком. Мечтал о женитьбе. И я на самом деле женился. Я рассчитывал, что
в этом моем дворце, расположенном на высоком холме, будут радостно звенеть
детские голоса. Как видите, я не женат, и в моем доме не звенят детские
веселые голоса, вообще ничьи голоса не звучат. Но все равно, еще не
поздно...-- Из золотого портсигара он вытащил сигарету, из кармана --
зажигалку, щелкнул ею. Она осветила его волосы, показавшиеся Рудольфу
седыми, морщинистое лицо с глубокими бороздками, скрытыми тенями.
— Сестра вам говорила, что я сделал ей предложение?
— Да.
— Она объяснила, почему она мне отказала?
— Нет.
— Она вам сказала, что была моей любовницей?
Это слово обидело Рудольфа, оно показалось ему очень грязным. Если бы
он прямо сказал: "Я ее трахнул", то в этом случае Бойлан был бы менее
неприятен, а Гретхен в таком случае не казалась бы одним из предметов
собственности Теодора Бойлана.
— Да.
— Вы меня осуждаете? — спросил Бойлан охрипшим, суровым тоном.
— Да, не одобряю.
— Почему же?
— Потому что для нее вы очень старый.
— Да, в этом моя беда,-- сказал Бойлан.-- Не ее беда. Моя. Увидите ее,
передайте, пожалуйста, что мое предложение остается в силе.
— Нет.
Бойлан сделал вид, что не расслышал его резкого ответа.
— Скажите ей,-- продолжал он,-- что я не могу ложиться в постель без
нее. Это просто невыносимо. Хочу вам признаться, Рудольф. В тот вечер в
ресторанчике "Джек и Джилл" я оказался совершенно не случайно. Я не посещаю
подобные заведения, думаю, вам это известно. Я решил разыскать вас. Я стал
бывать в тех местах, где вы играли на трубе. Я следил за вами. Я искал
Гретхен. В голове у меня мелькнула дурацкая мысль, что в брате я найду хоть
что-нибудь от сестры.
— Мне пора спать,-- грубо оборвал его откровения Рудольф. Он, открыв
дверцу, вылез из машины. Взял с заднего сиденья свою удочку, корзинку для
рыбы, бредень, резиновые пожарные сапоги. Напялил на голову свою смешную
фетровую шляпу. Бойлан сидел на своем сиденье и курил, разглядывая сквозь
облачко дыма ровную линию фонарных огней Вандерхоф-стрит, словно на практике
проверял верность теории перспективы, сказанную однажды учителем рисования:
параллельные линии не пересекаются в бесконечности или, может быть, все-таки
пересекаются.
— Прошу вас, не забудьте сумочку,-- напомнил ему Бойлан.
Рудольф взял сумку. Легкую, будто она пустая и внутри ничего нет.
Какая-то новая научно разработанная "адская машинка".
— Благодарю вас за ваш такой приятный для меня визит. Кажется, я
получил от него все, что можно. И всего-то ценой пары старых болотных сапог,
которые я больше не ношу. Я сообщу вам, когда будет готов тир. Ступайте,
ступайте, юный неженатый разносчик булочек. Я буду думать о вас на заре,
часов в пять утра.-- Бойлан завел мотор и резко сорвал машину с места.
Рудольф смотрел вслед автомобилю, на красные задние огни, стремительно
удалявшиеся в бесконечность, эти два огонька-близнеца, два сигнала,
предупреждающие об опасности. Рудольф отворил дверь рядом с пекарней, занес
сумки в прихожую. Включил свет, посмотрел на сумку. Замочек открыт. Кожаный
ремешок свисал с ручки. Он открыл сумку, надеясь, что мать не слышит его
возни. Там находилось, небрежно брошенное на дно, ярко-красное платье.
Рудольф вытащил его, поднес поближе к лицу. Кружева. Глубокое декольте. Он
представил, как сестра наденет его и всем открыто продемонстрирует свои
женские прелести.
— Рудольф, это ты? — раздался сверху тревожный голос матери.
— Да, мам, я.-- Он торопливо щелкнул выключателем.-- Я сейчас вернусь.
Забыл взять вечерние газеты.-- Подняв сумку с пола, он торопливо вышел из
прихожей: обязательно нужно опередить мать. Он побежал в соседний дом, к
Бадди Уэстерману. Дом у Уэстерманов большой, просторный. Мать Бадди
позволяла их группе "Пятеро с реки" репетировать в подвале дома. Рудольф
свистнул. Мать у Бадди веселая, радушная женщина, любила их компанию и
всегда угощала ребят то молоком, то чашечкой кофе после репетиций. Но
сегодня Рудольфу не хотелось встретиться с ней. Он запер замочек,
свешивающийся с ремешка ручки, положил ключик в карман.
Бадди сразу же отозвался на свист, вышел из дома.
— В чем дело? Уже так поздно!
— Послушай, Бадди,-- сказал Рудольф,-- не сможешь ли подержать эту
сумку для меня пару дней, а? — Он протянул Бадди сумку.-- Купил подарок для
Джулии и не хочу, чтобы увидела мать.-- Заведомая ложь: в квартале было
известно, какие скупердяи все Джордахи, и к тому же Бадди знал, что мать
Рудольфа не одобряла встреч сына с девушками.
— Ладно, сохраню,-- беззаботно пообещал Бадди. Он взял из его рук
сумку.
— Я тоже тебя когда-нибудь выручу!
— Мне от тебя ничего не нужно, кроме одного — не фальшивь, когда
играешь "Звездную пыль".-- Бадди считался лучшим музыкантом в их джазе и
поэтому позволял себе делать иногда подобные критические замечания.--
Что-нибудь еще?
— Нет, это все.
— Между прочим, я видел сегодня Джулию,-- бросил Бадди.-- Проходил
мимо кинотеатра. А она входила. С каким-то незнакомым парнем. Он старше
тебя. Приблизительно года двадцать два. Я спросил: "Где же Рудольф?", она
ответила, что не знает и знать не хочет.
— Не может быть! — обиделся Рудольф.
— Нельзя же быть постоянно в полном неведении, вот что я скажу тебе,
Рудольф. Ладно, до завтра!
Рудольф пошел к вагону-ресторану "Эйс", чтобы купить там вечернюю
газету. Он сидел за столиком со стаканом молока и двумя земляными орешками,
читал спортивный раздел. Накануне днем "Гиганты" выиграли. Если не считать
этого важного спортивного события, каким был для него этот день? Удачным или
несчастливым? Он этого не мог сказать.
IV
Том поцеловал Клотильду и пожелал ей спокойной ночи. Она, проведя
теплой ладонью по его щеке, нежно ему улыбнулась. Она лежала в кровати под
одеялом, волосы разметались на подушке. На ночном столике горела лампа,
чтобы он вышел из ее комнаты, не расквасив себе нос, или не налетел на
кого-нибудь из домочадцев. Том бесшумно затворил за собой дверь. Полоска
света в щели двери пропала — Клотильда выключила лампу.
Он, пройдя через кухню, вышел в коридор и стал медленно подниматься по
темным ступенькам, держа в руках свитер. Из спальни дяди Гарольда и тети
Эльзы не доносилось ни звука. Обычно там стоит такой храп, что сотрясается
весь дом. По-видимому, сегодня дядя Гарольд уютно спал на боку. Никто из их
родственников в Саратоге не умер. Дядюшка потерял три фунта веса и ничего
там не пил, кроме воды.
Томас по узенькой лестнице прошел на самый верх, к себе на чердак,
открыл дверь, включил свет. На его кровати в своей полосатой пижаме сидел
дядюшка Гарольд собственной персоной.
Моргая на свет, он ласково улыбнулся. Во рту его зияла большая дыра:
четырех передних зубов не было, а мост он снимал на ночь.
— Добрый вечер, Томас,-- сказал дядя. Без переднего моста речь дяди
была невнятной, он шепелявил.
— Привет, дядя Гарольд,-- поздоровался Томас. Он, конечно, понимал,
что волосы у него взъерошены и от него пахнет духами Клотильды. Интересно,
что дяде понадобилось в его комнате в столь поздний час? Прежде он к нему
никогда не поднимался. Том понимал, что сейчас ему нужно быть очень
осторожным, подбирать правильный ответ и нужную интонацию.
— Уже довольно поздно, ты не находишь, Томми? — сказал дядя Гарольд
низким голосом.
— На самом деле? — переспросил Том.-- Знаете, не посмотрел даже на
часы.-- Он стоял возле двери, стараясь держаться подальше от дяди. Почти
голая комната. У него немного личных вещей. На комоде — книжка из
библиотеки "Всадники из Перпл-Сейджа"1. Ее ему посоветовала почитать
библиотекарша. Роман непременно понравится, заверила она его.
— Уже довольно поздно, ты не находишь, Томми? — Массивный дядя
Гарольд, казалось, заполнял собой всю маленькую комнатку. Он сидел в своей
полосатой пижаме посередине кровати, и от его веса она сильно прогнулась.--
Почти час ночи,-- продолжал дядя Гарольд. Из его рта вылетали мелкие
капельки слюны: так проявлялось отсутствие верхних зубов.-- Поздно, нужно
заметить, тем более для такого парня, как ты, с молодым, растущим
организмом, которому приходится вставать очень рано и трудиться целый день.
Развивающемуся организму, Томми, требуется полноценный, продолжительный сон.
— Я не знал, который сейчас час,-- оправдывался Томми.
— Чем же ты занимался в час ночи, Томми, какие нашел для себя
развлечения?
— Бродил по городу,-- отважно соврал он.
— Ах, эти яркие огни,-- сказал дядя Гарольд.-- Яркие огни городка
Элизиума, штат Огайо!
Том притворился, что хочет спать, зевнул, потянулся. Бросил свитер на
спинку стула.
— Как хочется спать! Скорее бы в постель!
— Томми, тебе нравится у нас в доме? — зашепелявил дядя Гарольд,
брызгая слюной.
— Конечно, нравится, а почему вы об этом спрашиваете?
— Тебя здесь вкусно кормят, так же, как и всех членов нашей семьи, не
так ли?
— С едой у вас все в порядке,-- согласился Том.
— Хороший дом, прочная крыша над головой,-- из-за дырки во рту у дяди
получилось не "крыша", а "срыша".
— Жаловаться не на что,-- понизил голос Томас, чтобы, не дай бог, не
приперлась сюда еще и тетушка Эльза и не приняла участие в ночной беседе.
— Ты живешь в приятном, чистом доме,-- продолжал нудеть дядя
Гарольд,-- все здесь относятся к тебе, как к род...
