Лео Перуц. Снег святого Петра
страница №6
...такого кислого ивозмущенного лица! Я приду завтра. В девять вечера? Нет, раньше, гораздо
раньше! Как только стемнеет. Раздастся стук в дверь, и появится Бибиш.
Только сделай, пожалуйста, так, чтобы у тебя больше никого не было. А
впрочем, завтра воскресенье. Как, ты не знаешь, что завтра воскресенье?
Скажи мне, пожалуйста, в каком мире ты живешь? Тебе, очевидно, очень
хорошо в твоем мире. Ведь только во сне или когда необычайно хорошо
живется, не знаешь, какой завтра будет день недели.
Поздно ночью я снова пришел в господский дом.
Я вошел в примыкавший к зимнему саду зал. В этом огромном помещении
было жарко натоплено. Густые клубы едкого табачного дыма ударили мне в
лицо. Здесь пахло пивом, остывшей едой и потными телами набившихся в
огромном количестве в зал людей. Откуда-то неслись звуки гармоники.
Крестьяне сидели за пивом и разговаривали гораздо громче, чем обычно. То
тут, то там раздавались не совсем понятные мне шутливые выкрики. Женщины
уговаривали своих мужей отправиться по домам. Мой хозяин-портной подошел
ко мне с каким-то крестьянином, которого представил как своего шурина, и
начал настаивать на том, чтобы мы чокнулись.
Барона не было видно. Зато был князь Праксатин. Это он играл на
гармонике. Он восседал на пустом пивном бочонке и распевал окружавшим его
и взиравшим на него с нескрываемым изумлением крестьянским бабам старинную
русскую песню об отправляющихся в бой гусарах.
Он был единственным, кто выпил лишнее.
Глава 21
Весь следующий день я просидел дома. Когда стало темнеть, я отложил в
сторону книгу, в чтение которой был погружен до того времени. Я не
испытывал нетерпения, поскольку был убежден, что Бибиш обязательно придет,
и смаковал свое исполненное счастья и легкого возбуждения ожидание, как
смакуют какой-нибудь экзотический плод или старое, выдержанное вино. Время
идет - что ж, пускай себе идет! Настанет момент, говорил я себе, и на
дворе стемнеет. И тогда раздастся стук в дверь, и на пороге появится
Бибиш.
"Но когда же, черт подери, наконец стемнеет?" - спрашивал я себя. Я все
еще свободно различал все наличествующие в мой комнате предметы - стул,
стол, зеркало, шкаф - и мог еще в деталях обозреть висевшую на стене
гелиогравюру - все тот же Шекспир, фигуры короля, шута, молящей о
покровительстве женщины и каких-то непонятных послов. Значит, до темноты
было еще далеко. Некоторое время я упорно смотрел на картину. Контуры
начинали постепенно расплываться... И вот я уже мог распознать только
короля и шута, а потом и они растворились в сумраке, и лишь одна
позолоченная рамка все еще отчетливо выделялась на стене. А раз так, то на
улице еще не стемнело окончательно.
Я не смотрел на часы. Мне было совершенно безразлично, который теперь
час. Что-то около шести, а то и все семь... Нет, семи еще не могло быть,
потому что между половиной седьмого и семью моя хозяйка обычно приносила
ужин. Я не ощущал ни малейшего голода. Я лежал на диване и курил до тех
пор, пока не стало так темно, что я был не в состоянии разглядеть дыма от
папиросы.
- Уже стемнело, Бибиш! - произнес я громко. - Уже давно стемнело. Никто
не увидит, как ты идешь ко мне. Ты должна прийти... Слышишь меня? Должна!
Ты больше не смеешь заставлять меня ждать, слышишь?
Я сжал зубы, придержал дыхание и попытался сконцентрировать свои мысли
на том, что сейчас в дверях появится Бибиш. Я приказывал ей это. Затем я
закрыл глаза, и мне представилось, как она под воздействием моей воли
выходит из пасторского дома и маленькими пугливыми шажками пересекает
покрытую снегом проселочную дорогу. Этого мне нельзя, говорил я себе, она
должна прийти добровольно... Я был совершенно уверен, что через несколько
секунд раздастся стук в дверь. Нет! Не нужно, чтоб она стучала! Я открыл
дверь и принялся напряженно вслушиваться. Больше всего на свете в тот
момент мне хотелось услышать ее легкие шаги, поднимающиеся по скрипучей
деревянной лестнице. В то время как я стоял, прислушиваясь и ожидая, на
колокольне начали бить часы.
Значит, было всего лишь шесть часов. Семи не могло быть никак, ибо в
таком случае мой ужин давно уже стоял бы на столе. А может быть, моя
хозяйка впервые за все это время запоздала? Я не считал ударов, а потому,
на ощупь найдя спички и запалив лампу, решил все-таки взглянуть на часы.
Часовая стрелка стояла на восьми. Как это ни удивительно, но в первый
момент я почему-то подумал о своей хозяйке и не на шутку испугался ее
непонятному поведению. "Что с ней стряслось? -спрашивал я себя. - Почему
она до сих пор не принесла мне ужин?" И тут я спохватился. Господи, какое
мне дело до хозяйки, если со мной все еще нет Бибиш! Где она? Куда она
подевалась? Что с ней могло случиться?
И только теперь мною овладел подлинный страх.
Бибиш приняла дурманящий яд. Кто знает, какие побочные эффекты он
вызывает в человеческом сознании? До сих пор с этим ядом не производили
опытов на человеке. Вернее, пытались произвести, да я помешал. Меа culpa!
[Моя вина! (лат.) - классическая формула покаяния] Если с Бибиш
приключилось что-нибудь серьезное, виноват буду я один! Может быть, она
больна. Может быть, у нее сердечный приступ, она зовет, но никто не слышит
ее. Она ждет, что я подам ей стакан воды, а меня нет рядом...
Я выбежал на улицу. Вот тогда-то мне и повстречался мотоциклист. Образ
человека с двумя привязанными к седлу убитыми зайцами, мчащегося по
проселочной дороге, а потом соскакивающего с мотоциклета у постоялого
двора, был первым впечатлением, воскресшим в моей памяти, когда я очнулся
в больничной палате. Я едва увернулся от столкновения с ним и при этом
упал на землю. "Где он раздобыл этих зайцев? - подумал я, поднимаясь на
ноги. - Ведь сейчас нельзя охотиться ни на зайцев, ни на куропаток..." Тут
я заметил, что все еще держу в руках карманные часы, у которых при падении
разбилось стекло. Я сунул их в жилетный карман и побежал дальше. Дверь в
лабораторию была открыта, и я вошел внутрь. В комнате было темно, и царил
леденящий холод. Я зажег свет. Бибиш не было дома.
Я облегченно вздохнул. Нет, Бибиш не больна, она просто вышла из дому.
Во мне зашевелилась слабая надежда. Может быть, она сейчас у меня? Взяла
да и пришла сразу же после того, как я выскочил из дому. Вчера она тоже
поджидала меня в моей квартире, а я как дурак, разыскивал ее по всей
деревне.
Я торопливо направился домой и с выскакивающим из груди сердцем
взобрался по лестнице наверх. Я поднимался медленно, нарочно оттягивая
время. Надеясь застать Бибиш врасплох, я медленно и беззвучно отворил
дверь.
Ее не было в комнате. В комнате ничего не изменилось - все было так,
как и в тот момент, когда я побежал на улицу, и только огонь в камине
совсем погас. Мною овладело чувство беспредельной грусти, и я потерял
всякую надежду на встречу с Бибиш. Что-то случилось, какое-то неведомое
мне событие заставило ее забыть о своем обещании. Но какое именно? Что
могло произойти?
В то время как, содрогаясь от холода и налетевших на меня мрачных
мыслей, я стоял у потухшего камина, меня вдруг осенило.
Она в церкви! Где же ей еще быть, как не там? Как эта мысль сразу не
пришла мне в голову? Конечно, во всем виноват дурман. Это его действие.
Она снова обрела веру и впервые за долгие годы молится Богу. Она
коленопреклоненно стоит на холодных каменных плитах в окружении толпы
экстатически возбужденных или дрожащих от страха крестьян, а орган гудит,
пастор расточает благословения и молится Пресвятой Деве. Душа. Бибиш
соединилась с Господом.
Скорее в церковь! Тут только я обратил внимание на то, что деревенская
улица необычно пустынна, - на всем пути я не встретил ни единой живой
души. Церковь была погружена в мрак; все было тихо, никаких звуков органа
не слышно. Я толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь.
Церковь была пуста.
В первый момент я был безгранично удивлен - настолько безлюдной церкви
я в жизни не видывал. Но потом я вспомнил, что уже половина девятого и
вечернее богослужение, должно быть, уже давно закончено. Но где же
все-таки Бибиш? Дома ее нет, в церкви нет, ко мне она не приходила... Где
же она могла быть?
"В господском доме!" - ответил я себе. У барона фон Малхина. У него
дурное настроение из-за того, что они повздорили друг с другом, и она,
конечно же, желает помириться с ним. Вот почему она не пришла ко мне!
Началась снежная метель. Ледяной ветер со свистом хлестал меня по лицу
короткими, резкими ударами.
Я поднял воротник пальто и медленно пошел вперед, с трудом прокладывая
себе путь сквозь снег и ветер.
С той поры прошла неделя... Четвертого февраля, в воскресенье, около
девяти часов вечера, я в последний раз направился к дому барона фон
Малхина.
По дороге я встретил одного-единственного человека. Я сразу же узнал
его: то был мой пациент, жаловавшийся на невралгические боли. Он хотел
было пройти мимо, но я остановил его.
- Куда это вы? - окликнул я его. - Не ко мне ли? Он отрицательно
покачал головой.
- Я иду на проповедь, - закричал он мне.
- На проповедь? - спросил я. - И где же сегодня проповедуют?
- Сегодня проповедуют повсеместно, по всей деревне, - ответил он. -
Проповедуют беднякам. Собрались у булочника, у кузнеца и на постоялом
дворе. Я лично иду на постоялый двор.
- Ну хорошо, идите, да только смотрите не простудитесь! - крикнул я
ему. - И пусть вам придется по вкусу пиво на постоялом дворе!
- Прощайте! - ответил он и побрел дальше по снегу. Барона фон Малхина я
застал в приемной. Бибиш там не было.
Глава 22
Барон фон Малхин в одиночестве сидел в приемной. День, которого он так
долго ждал, наконец наступил. Он встретил его спокойно - даже сейчас в нем
не было заметно каких-либо признаков волнения. На столике перед ним стояла
наполовину выпитая бутылка виски, в руке он держал сигару. Синеватый дымок
неторопливо поднимался к потолку.
Он осведомился у меня о князе Праксатине, которого не видел весь день.
Я ничего не мог сообщить ему по этому поводу. Охваченный тревогой, я
постоянно думал о Бибиш. И здесь ее не было. Куда же она подевалась? У
меня не хватало духу спросить об этом барона. Коротким, почти
повелительным жестом он указал мне на стул. Я совсем уже было собрался
уйти, но... Очутившись лицом к лицу с бароном, я поневоле почувствовал
величие момента и был принужден остаться...
Он начал говорить.
Он еще раз набросал передо мною проект фантастического, готически
устремленного в высь здания своих планов и надежд, а я слушал, потрясенный
и захваченный смелым полетом его мыслей. Бутылка виски давно уже опустела,
все гуще и тяжелей становились клубы сигарного дыма. Барон продолжал
втолковывать мне об императоре подлинно королевской крови и о том новом
царстве, которое должно было наступить вопреки заблуждениям и обманчивым
надеждам толпы.
- А Федерико? - спросил я, ощущая, как некое необъяснимое чувство
тревоги охватывает меня, повергая в трепет. - Знает ли он о своем
предназначении? Чувствует ли он себя в силах справиться с возлагаемой на
него задачей? По плечу ли она ему?
Глаза барона фон Малхина засверкали фанатичным огнем.
- Я учил его всему тому, чему обучал своего сына Манфреда Фридрих II, -
сказал он. - Я обучал его природе мира, созданию тел и становлению душ,
преходящей материи и неизменности вечных вещей. Я учил его жить с людьми и
вместе с тем над людьми. Но в крови этого царского рода таится истинная
благостность. Тем, в чьих жилах течет эта полубожественная кровь, дано
знать то, что мы можем лишь предполагать или с огромным трудом изучать.
Федерико - это предреченный Сибиллами Фридрих II. Он перевоплотит время и
изменит его законы.
- А что же вы? - спросил я. - Где будет ваше место в это
перевоплощенное время?
По губам его скользнула блаженная улыбка.
- Я буду для него тем, -сказал он, -чем был для Спасителя Петр.
Маленький, ничтожный рыбарь, но всегда находящийся подле Него.
Он встал и начал прислушиваться к чему-то.
- Вы слышите колокольный звон? - спросил он. -Слышите?! Это крестьяне
выстраиваются у церкви в процессию. Сейчас они придут, распевая старинные
песни о Пречистой Деве Марии, как в незабвенные времена моего деда.
Я и впрямь услышал звон колоколов. "Церковь пуста! -гудели они. -
Церковь пуста!"
Каждый удар колокола молотом ударял мне в сердце. В душе моей проснулся
страх, и страх этот рос с каждым новым ударом. Постепенно он возрос до
таких размеров, что я больше не мог переносить его, и мне показалось, что
сердце мое вот-вот разорвется.
Холодный порыв ветра пронесся по комнате. Барон поглядел поверх моей
головы на дверь.
- Как, это вы?! - произнес он изумленно, - Что вам от меня угодно? Я не
ожидал вас в этот час.
Я обернулся. В дверях стоял школьный учитель.
- Вы еще здесь, господин барон? - пробормотал он, едва переводя
дыхание. - Я бежал сюда со всей возможной для меня скоростью. Почему вы
еще не скрылись? Разве вы не знаете, что там творится?
- Знаю! - торжественно ответствовал барон фон Малхин. - Это звонят
колокола, возвещающие приближение огромной процессии крестьян, распевающих
гимны Пречистой Деве Марии.
- Деве Марии? - воскликнул школьный учитель. - Колокола? Господи, вы
совсем с ума сошли! Да, колокола и впрямь звонят, но они бьют воровской
набат. Да, крестьяне и впрямь поют, но только не гимны Деве Марии, а
"Интернационал". Они хотят спалить ваш дом, господин барон!
Барон посмотрел на него недоумевающим взглядом и не произнес ни слова.
- Чего вы еще дожидаетесь? - закричал школьный учитель. - Идут ваши
арендаторы, господин барон! Ваши крестьяне, вооруженные молотильными
цепами и косами. Мы с вами никогда не были друзьями, но сейчас дело идет о
спасении вашей жизни. Да перестаньте вы стоять как столб! Выводите из
гаража автомобиль и бегите!
- Слишком поздно! - услыхали мы голос пастора. - Они оцепили весь дом.
Они не выпустят его.
Опираясь на руку Федерико, пастор медленно спускался по винтовой
лестнице с верхнего этажа. Сутана клочьями свисала с его тела, а большой
белый в синюю клетку носовой платок, который он прижимал к своей щеке, был
запачкан кровью. Из парка и с улицы доносились дикие возгласы и крики.
Школьный учитель запер дверь и вынул ключ.
- Они напали на меня и стали избивать, - рассказывал пастор. - Среди
них были и женщины. Они приволокли меня в амбар и заперли на замок. Но
потом, как видно, они потеряли ко мне интерес, и я потихоньку выбрался.
"Где Бибиш?" - молнией пронеслось в моем мозгу. Во имя всего святого, я
должен бежать к ней! Она там, на улице, лицом к лицу с этими
взбунтовавшимися и разъяренными мужиками!
- Выпустите меня, я должен бежать к ней на помощь! -закричал я
школьному учителю, но тот не обратил на меня никакого внимания.
- Эх, если бы я только мог спустить собак! - сказал барон.
Он вытащил из кармана револьвер и положил его перед собой на стол.
Федерико молча стал подле него, и я увидел в его руках исполинский
сарацинский меч. Должно быть, он сорвал это совершенно бесполезное оружие
со стены кабинета барона.
- Заклинаю вас, господин барон, только не стреляйте! -воскликнул
пастор. - Выслушайте этих людей! Попробуйте вступить с ними в переговоры,
выиграть время... Жандармы уже выехали сюда.
Я схватил школьного учителя за руку.
- Я хочу выйти! Слышите? Дайте мне ключ! - закричал я.
Но он высвободился, и я тщетно сотрясал запертую дверь.
- Жандармы? Кто вызвал жандармов? - услыхал я голос барона.
- Я, - сказал пастор. - Сегодня я три раза говорил по телефону с
Оснабрюком. Два раза утром и один - вечером, совсем недавно.
- Вы вызвали жандармов, ваше преподобие? - воскликнул барон. - Значит,
вам было все известно еще днем?
- Да нет же! Я ничего не знал, но я все предчувствовал. Я боялся. Я
ведь всегда говорил вам: вы думаете призвать Господа, а придет Молох. Вот
Молох и пришел. Слышите, как он беснуется?
Снаружи изо всех сил колотили в дверь кулаками, дубинами и топорами.
Барон взял револьвер со стола и обратился к Федерико.
- Ты пойдешь наверх, в свою комнату, - приказал он.
- Нет, - ответил Федерико.
Барон вздрогнул от этого "нет", как от удара кнутом.
- Ты отправишься наверх и запрешься на ключ у себя в комнате, -
повторил он.
- Нет, - ответил Федерико.
- Федерико! - воскликнул барон фон Малхин. -Ты забыл, чему я тебя учил?
В законах старой Германской империи сказано: "Тот сын, который откажет в
повиновении своему отцу, да будет навеки лишен чести, так, чтобы он
никогда не смог вновь обрести ее".
- Я остаюсь, - сказал Федерико.
Таким я видел этого мальчика в последний раз, таким он и сохранился в
моей памяти: он неподвижно стоял, опершись руками на исполинский меч
Гогенштауфенов, и бесстрашно глядел на дверь, вот-вот готовую рухнуть под
напором нападающих. В этот момент он напоминал каменное изваяние своего
великого предка.
- Отоприте! - раздался снаружи голос, услышав который, я вздрогнул, как
от удара электрического тока. -Отоприте, иначе мы взломаем дверь!
То был голос Бибиш.
Мне помнится, что дверь отпер лично барон. В то же мгновение в приемную
ворвалось дюжина крестьян, вооруженных топорами, молотильными цепами,
ножами и дубинами. В числе первых была - Бибиш! Бибиш со сверкающими
ненавистью глазами и резкими складками в углах холодно сжатых губ. За нею
следовал князь Праксатин, последний отпрыск рода Рюриков. Он потрясал
красным знаменем и пел во всю глотку "Интернационал" на русском языке.
- Ни с места! - закричал барон. - Стойте, или я буду стрелять! Чего вы
хотите? Что вам нужно? Как осмелились вы вторгаться в частное владение?
- Мы представляем Революционный Совет морвердских рабочих и крестьян.
Мы пришли, чтобы забрать то, что принадлежит нам по праву, -закричал
стоявший у дверей мой хозяин-портной.
- Какой вы Совет? Вы сволочи, сброд! - закричал на них барон. -
Обыкновенные мятежники и пьяные бандиты!
- Вставай, проклятьем заклейменный! - орал князь Праксатин.
Лавочник протиснулся обратно в дверь и закричал стоявшим перед домом
крестьянам:
- Он у нас в руках! Мы захватили его!
- Война дворцам! - надрывался князь Праксатин. -Да здравствует
экономическое раскрепощение пролетариата! Смерть помещикам!
- Вздернуть его! Повесить! - доносились снаружи разъяренные крики. -
Деревьев здесь хватает. Да и телеграфные столбы имеются!
- Дети мои! - жалобно кричал пастор. - Ради всего святого,
образумьтесь!
- Убейте этого попа! - завизжал чей-то голос; и среди крестьянских
голов замелькало искаженное злобой лицо какой-то женщины, размахивавшей
ножом.
- Назад! - повелительным тоном крикнул барон фон Малхин, и на мгновение
в комнате воцарилась тишина. -Еще один шаг, и я буду стрелять. Если вы
хотите мне что-нибудь сказать, то пусть один из вас выступит вперед.
Остальные пусть молчат. Вот так! А теперь пусть ваш представитель скажет
мне, в чем дело. Ну что, кто будет говорить?
- Я! - сказала Бибиш. - Я буду говорить! Барон фон Малхин наклонился и
посмотрел ей в глаза.
- Вы, Каллисто? - воскликнул он. - Вы хотите говорить от имени этой
сволочи?
- Я говорю от имени рабочих и крестьян Морведе, -сказала Бибиш. -Я
говорю от имени трудящихся масс, которые здесь, как и всюду, страдают от
голода, холода и прочих лишений. Я говорю от имени эксплуатируемых и
угнетаемых.
Барон фон Малхин сделал шаг по направлению к ней.
- Вы меня обманули, не так ли? - спросил он с ледяным спокойствием. -
Вы обманывали меня изо дня в день. Вот к чему сводилась ваша работа! Чем
вы отравили этих людей? Сознавайтесь!
Он схватил ее за руку. Она высвободилась.
- Поглядите на него! - закричала она крестьянам. - Вот тот паразит,
который живет за ваш счет! Вот тот человек, который угоняет последнюю
корову из вашего сарая, когда вы не в состоянии уплатить арендную плату за
ваше поле и ваш огород. Не проходит дня без того, чтобы вы не голодали по
его вине! Не проходит дня без того, чтобы он не обогащался за счет вашей
нищеты. Теперь вы стоите с ним лицом к лицу. Так рассчитайтесь же с ним!
- Довольно! - закричал барон. - Прежде всего я должен рассчитаться с
вами. Вы обманули меня. Вы уничтожили результаты моих многолетних трудов,
свели на нет работу всей моей жизни. Зачем вы это сделали? Кто вам за это
заплатил?
Я не знаю, в состоянии ли я воспроизвести с точностью все, что
произошло затем. Возможно, хронологический ход событий был несколько иной.
Я увидел, что какой-то тяжелый предмет, топор или молоток, пролетел на
волосок от головы барона, который тотчас же поднял револьвер и прицелился.
Раздался выстрел - и пуля попала в меня, ибо я прикрыл своим телом Бибиш.
Сначала я не почувствовал, что ранен. Крестьяне ворвались в комнату, и
я больше не видел барона.
- Назад! - услыхал я грозный окрик Федерико.
- Дети мои, дети мои! - причитал пастор. - Ведь это же смертоубийство!
Сейчас сюда прибудут жандармы...
Мимо меня пробежал с окровавленной головой князь Праксатин. Хозяин
постоялого двора зашатался от удара, плашмя нанесенного ему Федерико, и
повалился на пол.
Кузнец схватил одно из массивных кресел и замахнулся им на Федерико, но
я схватил со стола бутылку из-под виски и изо всех сил ударил его по руке.
Он вскрикнул от боли и выронил кресло.
Вдруг я ощутил острую боль в плече. Комната заколебалась и пошла кругом
у меня перед глазами. Я увидел поднявшийся над моей головой молотильный
цеп... Вот-вот на меня обрушится ужасный удар...
- Жандармы! Жандармы прибыли! - воскликнул пастор, и я услыхал
сигнальные звуки рожка и слова команды. Цеп все еще висел над моей
головой... Затем я потерял сознание.
Глава 23
Я лежу, укутавшись в одело, в своей постели. Сестра милосердия на
несколько минут открыла окно, и в комнату вливается холодный зимний
воздух. Это очень приятно. У меня ничего не болит, и я даже могу двигать
рукой. Меня только раздражает, что я небрит, - я ощущаю на своем лице
отросшую бороду, а я этого терпеть не могу. Мне хочется встать и пройтись
по комнате, но сестра не позволят мне этого и говорит, что необходимо
спросить разрешения старшего врача.
Как ненавижу я эту женщину! Она сидит у окна и с шумом потягивает свой
утренний кофе. Ее рукоделие лежит подле нее на подоконнике. Вот она глядит
на меня поверх чашки с кофе, которую только что поднесла ко рту, и ее
глуповатое лицо выражает нечто вроде неодобрения. Должно быть, она желает,
чтобы я лежал спокойно, а лучше всего поскорее заснул. Но я не могу спать,
я не чувствую себя утомленным, хотя и не мог сомкнуть глаз почти всю ночь.
Я не мог сомкнуть глаз и всю ночь напролет думал. Я видел барский дом,
по красноватым стенам которого ползут голые побеги дикого винограда, видел
колодец, садовую беседку, четырехугольную колокольню церкви и деревенские
домики, над которыми постоянно, день за днем, с утра до вечера, нависает
белый туман. Как о потерянном рае вспоминал я о своей бедной и скромной
комнатке, в которой Бибиш стала моей любовницей. Бибиш! Как изменилась она
в ту страшную ночь! Какое безумие овладело ею? А морведские обыватели! Что
побудило их, подобно стае диких волков, напасть на этого безобидного
мечтателя барона фон Малхина?
Я не находил ответа на эти вопросы. Я гнал от себя мучительные мысли,
стараясь больше не думать об этом. Мне казалось, что на моей груди лежит
тяжелый камень, и я никак не могу избавиться от этого бремени.
Только под утро мне удалось заснуть.
В комнату вошел старший врач со своими ассистентами. На этот раз он не
стал менять мне повязку.
- Ну что? Как вы себя чувствуете сегодня? Хорошо ли спалось?
Чувствовали боли в голове? Как насчет аппетита? Посредственный, говорите?
Ну ничего, со временем он восстановится. И все-таки заставляйте себя есть.
Да, о чем же я хотел вас спросить?.. Ага! Что все-таки там у вас произошло
с молотильным цепом? Вы обещали мне рассказать об этом.
- Вы же все равно не верите, - сказал я. - Да вы и не хотите верить.
Он погладил свою остроконечную бородку.
- Вы предубеждены против меня, - сказал он. - Я принципиально верю
всему, что говорят мои пациенты. Мои пациенты всегда правы.
Однако он больше не вернулся к этой теме. Дав сестре милосердия
необходимые указания по поводу моей диеты, он повернулся к дверям и
собрался уходить. Я удержал его и попросил прислать мне парикмахера.
- Я распоряжусь на этот счет, - сказал доктор Фрибе и записал что-то в
свой блокнот. Старший врач улыбнулся.
- Вот и хорошо! Значит, мы снова возвращается к жизни, - заметил он. -
Вы начинаете заботиться о своей внешности, а это хороший признак.
Врачи удалились, а пять минут спустя в комнату вошел князь Праксатин о
кисточкой и бритвенными принадлежностями в руках.
У него было очень недовольное выражение лица, как если бы возложенное
на него поручение было ему чрезвычайно неприятно. Однако он уже
неоднократно под разными предлогами заходил в мою палату. Очевидно, его
тянуло ко мне - он хотел удостовериться в том, что я его не узнал. При
этом он всячески избегал подходить ко мне слишком близко и лишь украдкой,
в те мгновения, когда ему казалось, что я не смотрю на него, наблюдал за
мною. Впрочем, могло быть и так, что я абсолютно неверно истолковывал его
поведение. Может быть, в нем говорили вовсе не недоверчивость и страх?
Может быть, он искал удобного случая поговорить со мной тайком? Если ему
нужно было мне что-нибудь сказать, то теперь для этого представлялся
подходящий момент.
Он склонился надо мною, намылил мне щеки и начал брить. К моему
изумлению, он очень ловко справлялся с делом. Должно быть, он научился
этому уже здесь, в больнице, подумал я. В Морведе его каждый вечер брил
перед ужином один из камердинеров.
Закончив свою работу, он поднес к моим глазам небольшое ручное
зеркальце. За все это время он не произнес ни слова. Но теперь уже я хотел
поговорить с ним. Мне изрядно поднадоела вся эта игра, и я не мог
допустить, чтобы он ушел, не дав мне ответа на все терзавшие меня вопросы.
Я должен был наконец узнать, где находится Бибиш, что произошло с бароном
фон Малхиным и Федерико. Ему это было наверняка известно, и он должен был
все рассказать мне.
- Как вы попали сюда? - спросил я тихо. Он сделал вид, будто я говорил
не с ним.
- Как случилось, что вы оказались здесь? - продолжал я допрашивать его.
Он пожал плечами и сказал своим мягким певучим голосом:
- Вы, кажется, выразили желание побриться. Вот доктор и послал меня.
Я потерял всякое терпение.
- Неужели вы до сих пор думаете, что я вас не узнал? -спросил я резким
тоном, но все же достаточно тихо, чтобы сестра милосердия не могла
услыхать моих слов.
Он сразу забеспокоился и стал упорно прятать от меня глаза.
- Узнали меня? - пробормотал он угрюмо. - Что ж, пусть так. Да вот
только я-то вас не знаю. Ну вот, я вас побрил... Нужен ли я вам еще?
Видите ли, мне необходимо побрить еще несколько человек.
- Аркадий Федорович! - произнес я тихо. - Когда я видел вас в последний
раз, вы несли в руках красное знамя и распевали "Интернационал".
- Что, вы говорите, я нес? - спросил он.
- Красное знамя.
Тут он не на шутку перепугался. Лицо его сначача залилось краской, а
потом побледнело.
- Никому не может быть никакого дела до того, что я делаю в свободное
от работы время, - сказал он громко, так что сестра милосердия подняла
голову и стала прислушиваться. -Я исполняю свои обязанности не хуже
остальных.
Он злобно посмотрел на меня, быстро уложил свои вещи и, выходя из
комнаты, буркнул на прощание:
- И вообще все это никого не касается!
Затем он вышел, громко хлопнув дверью.
Немного погодя в палату вошел доктор Фрибе. Он присел на край моей
постели и принялся болтать о разных вещах. Вдруг он сказал:
- Послушай, ты, кажется, крепко повздорил с нашим больничным
служителем? Бедняга совсем растерялся. Пришел ко мне и стал жаловаться на
тебя. Якобы ты упрекал его за политические убеждения. Господи, да тут у
нас каждая собака знает, что он носит Красное знамя во время
коммунистических демонстраций! Он состоит в партии. Нельзя, конечно,
сказать, чтобы это был светоч ума, но он хорошо справляется с возложенными
на него обязанностями и вообще совершенно безобидный человек.
- Я так не считаю, - сказал я. - Этот человек притворяется. Он
разыгрывает из себя идиота, неизвестно ради какой цели.
- Не может быть! - воскликнул доктор Фрибе. - Неужели, правда? Откуда
ты его, собственно говоря, знаешь?
- Я встречал его в деревне, в которой исполнял обязанности врача.
- Вот как? А как называется эта деревня?
- Морведе.
- Морведе, - задумчиво повторил он, - Да, в этой местности
действительно имеется поселение с таким названием. Однажды у нас в
больнице был пациент из Морведе, он служил там на сахарном заводе.
- В Морведе нет никакого сахарного завода, - возразил я.
- Ты ошибаешься, там должен быть сахарный завод. Итак, ты встретил
нашего больничного служителя в Морведе? Это любопытно. Что же он там
делал?
- Он служил управляющим в барском поместье.
- Брось! - сказал доктор Фрибе. - Этот человек столько же понимает в
сельском хозяйстве, сколько я в охоте на кенгуру. В лучшем случае он
сможет отличить быка от коровы, да и то с трудом. Как же он мог быть
управляющим имения?
- Ты мне не веришь, - безнадежно вздохнул я, - Нет смысла дальше
распространяться на эту тему. Может быть, ты не поверишь и в то, что...
Скажи-ка, ты еще помнишь ту студентку-гречанку, которая работала с нами в
бактериологическом институте? Ее звали Каллисто Тсанарис.
- Конечно, - ответил он. - Я ее отлично помню.
- С нею я тоже встречался в Морведе.
- Вот как! - недоверчиво хмыкнул он. - Дело в том, что она замужем
здесь, в Оснабрюке. Ты уверен, что говоришь именно о ней? Ты точно
разговаривал с нею в Морведе?
Я не смог удержаться от смеха.
- Разговаривал? - воскликнул я. - Да она была моей любовницей.
Конечно, я сейчас же пожалел о том, что у меня вырвались эти слова. Я
был страшно зол на себя. Я позволил ему выпытать мою тайну, отдал и Бибиш,
и самого себя в его руки.
- Естественно, ты будешь молчать об этом! - накинулся я на него. - Я
задушу тебя, если ты кому-нибудь хоть слово скажешь об этом.
Он улыбнулся и сделал успокоительный жест.
- Успокойся! - сказал он. - Само собою разумеется, что я не стану
выдавать твоих секретов. Итак, она была твоей любовницей?
- Увы, всего лишь одну ночь. Может быть, ты и тут мне не веришь?
- Ну что ты! - ответил он очень серьезным тоном. - Разумеется, верю. Да
и почему бы мне не верить тебе? Ты очень хотел, чтобы она стала твоей
любовницей, значит, она должна была стать ею в твоем представлении. Ты
добился невозможного - но лишь во сне, Амберг! В лихорадочном бреду,
посещавшем тебя, когда ты лежал и бредил вот на этой самой больничной
койке.
Ледяной озноб пополз по моему телу. У меня было такое ощущение, словно
холодная рука пробирается к моему сердцу и хочет его остановить. Мне
хотелось крикнуть, но я был не в состоянии произнести ни звука. Я
уставился на человека, сидевшего на краю моей постели... Судя по его виду,
он говорил правду. "Нет, нет и нет! - возмутилось все мое существо. - Он
лжет, не слушай его! Он хочет украсть у тебя Бибиш! Он хочет украсть у
тебя все. Пусть он уйдет! Я не хочу его больше видеть!" Затем я совсем
ослаб. Я едва мог дышать - до того утомленным я чувствовал себя. Мною
овладело безграничное малодушие и безнадежность. Я понял, что он говорит
правду, -Бибиш никогда не была моей возлюбленной.
- Не гляди на меня так растерянно, Амберг, - сказал доктор Фрибе. - И
не относись ко всему происшедшему чересчур трагично. Сон щедрой рукой
расточает нам все то, чего мы лишены в нашей скудной реальной жизни.
Подумай, во что со временем превращается так называемая "действительность"
и что нам от нее остается? То, что мы пережили, постепенно бледнеет,
становится призрачным и когда-нибудь окончательно рассеется, подобно сну.
- Уходи! - сказал я и закрыл глаза. Мне хотелось остаться одному.
Каждое произносимое им слово причиняло мне боль.
Он поднялся на ноги.
- Ты справишься с этим, - сказал он, уходя. - Когда-нибудь тебе все
равно пришлось бы узнать истину. Завтра ты уже совсем иначе будешь
относиться ко всему этому.
Только теперь, когда я остался в одиночестве, я начал сознавать, что со
мною произошло. Только теперь мною овладело истинное отчаяние.
- К чему жить дальше? - стенало и жаловалось все мое существо. -Зачем я
проснулся? О, с каким необычайным искусством они "спасли" меня, переведя
из мира сладких грез в серый и скучный мир повседневности! Все кончено, я
все утратил, я стал нищим. Неужели мне придется жить дальше? Бибиш,
Морведе, барон фон Малхин, "Пожар Богоматери" - все это только
лихорадочный бред, призрачные сновидения...
Мои воспоминания начали путаться, образы бледнеть, слова замирать в
отдалении... Сон рассеивался. Подобно белому туману, на дома и обитателей
деревни Морведе стало опускаться забвение.
Беспросветная тьма воцарилась во мне. Бибиш! Закрыть глаза и не
проснуться больше... Никакого смысла жить дальше нет. Бибиш...
- Благословен Спаситель наш Иисус Христос! - вдруг громко произнесла
сестра милосердия.
- И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! - услыхал я чей-то голос и
вздрогнул, потому что сразу же узнал его.
Я открыл глаза. У моей постели стоял морведский пастор.
Глава 24
- Это вы?! - воскликнул я с беспредельным изумлением, недоверчиво
ощупывая рукой его сутану. - Неужели это правда? Так вы на самом деле
существуете?..
Он обстоятельно откашлялся в свой носовой платок в белую и синюю
клетку, а затем кивнул мне головой.
- Вы, кажется, изумлены тем, что я пришел, - сказал он. - Но разве вы
не хотели меня увидеть? Я слышал, что вы вышли из своего бессознательного
состояния, и, разумеется, навестить вас было моим прямым долгом. Может
быть, я испугал вас? Воскресил тяжелые воспоминания? Я приподнялся и
поглядел на него. Я ощущал запах, исходящий от его сутаны, - этакую легкую
смесь ароматов нюхательного табака и ладана. Это был действительно он.
"Где доктор Фрибе? - спросил я самого себя. - Почему как раз, когда нужно,
его нет?"
- Да, вы много всего пережили, - продолжал морведский пастор. -Теперь,
хвала Всемогущему, можно сказать, что все уже позади. Через несколько дней
вы будете в состоянии покинуть больницу. Но, поверьте, тот момент, когда я
увидел, что вы рухнули наземь, был для меня одним из самых ужасных в
жизни.
- Я рухнул наземь? - переспросил я.
- Ну да, в приемной. Как раз в то мгновение, когда прибыли жандармы.
Разве вы не помните?
- Вы ведь морведский пастор, не так ли? - сказал я. -Вы спустились по
винтовой лестнице и сообщили, что весь дом оцеплен, и сразу же вслед за
тем появились крестьяне, вооруженные молотильными цепами и топорами. Ваша
сутана была изорвана вдоль и поперек. Значит, все это происходило в
действительности... или приснилось мне?
- Приснилось? - пастор покачал головой. - Как вам могла прийти в голову
такая мысль? Все это, увы, так же реально и истинно, как и то, что я
сейчас стою перед вами... Может быть, вам кто-нибудь сказал, что все это
вам приснилось?
Я утвердительно кивнул головой.
- Врачи стараются убедить меня в том, что пять недель назад на
привокзальной площади в Оснабрюке меня переехал автомобиль и что все это
время я пролежал без сознания вот в этой комнате. И, конечно же, никогда
не был в Морведе. И если бы не появились вы, ваше преподобие, то...
- Ничего удивительного, - прервал меня пастор. - Я ожидал чего-нибудь в
этом роде. Вам следует знать, что некоторые важные персоны стараются
затушевать все это дело, и их шансы на успех довольно велики. Мы имеем
дело с одним из таких случаев, когда частные пожелания совпадают с
общественными интересами. В высокопоставленных кругах желают избежать
огласки революционных вспышек в крестьянской среде. Как вы понимаете, это
были всего лишь местные беспорядки, лишенные какого бы то ни было
политического значения. Они были тотчас же подавлены, крестьяне вернулись
на поля к своим плугам, и вся эта история могла бы порасти травой... если
бы в этой больнице не лежал чрезвычайно неудобный свидетель. В один
прекрасный день он может начать говорить, и тогда придется возобновить
дознание и, быть может, даже возбудить обвинение против некоторых лиц.
Теперь вы понимаете, почему вас хотят убедить в том, что все пережитое
вами было только галлюцинацией, результатом лихорадочного бреда?
Существуют такие свидетели, которые говорят, и существуют такие, которые
вынуждены молчать. Вы, доктор, конечно же, будете молчать, не правда ли?
- Теперь я понимаю, -сказал я, и мне вдруг стало опять легко и хорошо
на душе. - У меня хотят украсть кусок жизни. Но мы оба, ваше преподобие,
знаем, что я не грезил. Мне не снилось, что я был в Морведе.
- Мы оба знаем это, - подтвердил пастор.
- А как же барон фон Малхин? - спросил я. - Он не заговорит?
Губы пастора зашевелились, как если бы он произносил немую молитву.
- Нет, барон фон Малхин не заговорит, -сказал он наконец. - Барон фон
Малхин умер. Посреди всего этого ужаса с ним приключился разрыв сердца.
Конечно, это была счастливая смерть. Минутой позже его собственные
крестьяне забили бы его насмерть дубинами.
Я молчал, не осмеливаясь расспрашивать дальше.
- Вот так, доктор! - продолжал пастор. - Конец грезам о восстановлении
империи Гогенштауфенов. Нет больше ни горы Кифгейзер, ни тайного
императора. Что с Федерико? Я отправил его обратно к отцу в Бергамо. Он
будет столяром. Маленькую девочку Эльзу поместили в швейцарский пансион.
Она не знает, что ее отец умер. Может быть, когда-нибудь, спустя много
лет, она и вспомнит о товарище своих детских игр и извлечет его из
столярной мастерской. А может быть, она позабудет его.
- А она? - не вытерпел я и задал вопрос, все это время висевший у меня
на губах. - Что стало с ней?
Пастор улыбнулся. Он понял, что я спрашиваю о Бибиш.
- Она в безопасности, - доложил пастор. - Вы, вероятно, не знали, что
она замужем. Она неохотно говорила об этом, так как не жила с мужем.
Теперь она вернулась к нему в Оснабрюк. От него-то и исходят попытки
затушевать все это дело. Он занимает в городе чрезвычайно видное положение
и пользуется огромным влиянием. Не пытайтесь становиться ему поперек
дороги. Вы окажетесь совершенно одиноким в этой борьбе - один против всех.
Я? О Господи, доктор, на меня и не рассчитывайте! Вот увидите, как только
я покину эту комнату, никто не захочет сознаться в том, что вообще меня
видел. Когда я уйду, я снова стану всего лишь персонажем вашего сна.
Будьте благоразумны, доктор! Если врачи снова начнут убеждать вас в том,
что Морведе приснилось вам во сне и что это была полубредовая
галлюцинация, то соглашайтесь с ними. Скажите да - и покончите с этим!
Ведь все это делается только ради той женщины... Не забывайте этого! Вы
тоже любили ее когда-то, если не ошибаюсь. Или я заблуждаюсь?
- Но почему она предала барона? - воскликнул я. - Чего ради она
погубила труд всей его жизни, разрушила все его мечты?
- Ничего подобного она не делала, -сказал пастор, покачав головой. -
Она нисколько не повинна во всем том, что обрушилось на барона. Она только
привела в исполнение то, что он сам задумал.
- Значит, в его вычислениях произошла ошибка. Но как он мог так
ошибиться? Какой ужасный конец! Какой страшный результат всего
эксперимента!
- Эксперимент ему удался вполне, доктор. Он не допустил никакой ошибки.
Он хотел вернуть миру веру, но вера... Церковь Христова неизменна и вечна,
так же неизменна и вечна, как и истина. Но вера? Каждой эпохе присущ
особый характер веры, а верой наших дней, как я уже давно понял,
является...
Он беспомощно махнул рукой, и на его лице отразились безысходная
скорбь, усталость и покорность судьбе. Я закрыл глаза, задумался и затем
воскликнул:
- Ваше преподобие, помогите мне! К чему сводится вера наших дней, в чем
она выражается?
Ответа не было.
Я открыл глаза и приподнялся в постели.
Морведского пастора в палате не было. Остался только легкий аромат
ладана, смешанного с запахом нюхательного табака.
- Сестра! - закричал я. - Позовите этого господина обратно!
Сестра милосердия подняла глаза от своего рукоделия.
- Какого господина?
- Священника, который только что вышел.
- Здесь никого не было.
- Но ведь я всего минуту назад разговаривал с пастором. Он стоял здесь,
подле моей кровати. Он вышел из комнаты. Пастор. Священник.
Сестра милосердия достала термометр, встряхнула его и вставила мне под
мышку.
- Пастор? - повторила она. - Нет, здесь никого не было. Вы
разговаривали с самим собой.
Я посмотрел на нее сначала изумленно, потом возмущенно, а затем наконец
понял. Само собою разумеется! Он ведь сам сказал: "Увидите, когда я покину
эту комнату, никто не захочет сознаться в том, что вообще меня видел". Так
оно и получилось. Как точно он предсказал!
Что он мне там посоветовал? Я должен соглашаться со всем, что мне
говорят? Ладно.
- Вы правы, сестра, - сказал я. - Я разговаривал с самим собою. Я часто
это делаю, такая уж у меня дурная привычка.
Придет ли еще сегодня старший врач? Мне было крайне необходимо с ним
поговорить.
Старший врач остановился в дверях.
- Ну как? - спросил он. - Вы хотели меня видеть. Что-нибудь не так?
Жар?
- Нет, - ответил я. - Жара нет. Я только хотел сказать вам, что теперь
в точности припоминаю, как произошло со мною это несчастье. Я переходил
через привокзальную площадь. Вокруг стоял адский шум. Я остановился и
поднял с земли выпавшую у меня из-под мышки брошюру. У меня за спиной
раздались автомобильные гудки. А затем на меня, должно быть, наехал
автомобиль.
Он подошел поближе к моей кровати.
- А как же история с молотильным цепом?
- Должно быть, все это мне приснилось, господин старший врач.
- Ну, слава Богу! - воскликнул он, облегченно вздохнув. - А я уж было
начал серьезно тревожиться за вас. Я опасался нового кровоизлияния в мозг
и помутнения сознания. Но эта опасность, по-видимому, миновала. Теперь вам
осталось только подкрепить силы. Я думаю, что через недельку смогу
выпустить вас домой. Как вы на это смотрите?
Глава 25
Неделю спустя, опираясь на палку, я поднимался на третий этаж, в
кабинет старшего врача, чтобы проститься с ним.
Он встал из-за своего письменного стола и направился ко мне навстречу.
- Ну вот и вы! - радостно приветствовал он меня. -Вы удивительно быстро
поправлялись все эти последние дни. Вас едва можно узнать. Итак, сегодня
вы покидаете нас. Видели бы вы, в каком виде вас сюда доставили... Нет,
коллега, не стоит меня благодарить. Благополучным исходом вы обязаны
главным образом вашему крепкому организму. Право, я только выполнял свой
долг. Охотно сознаюсь, что в этой области я являюсь специалистом. Значит,
вы уезжаете послеобеденным поездом? Что же, если когда-нибудь судьба снова
приведет вас в Оснабрюк...
- Эдуард, не будешь ли ты любезен представить мне этого господина? -
раздался у меня за спиной женский голос.
Я обернулся. Передо мною стояла Бибиш.
Мы смотрели друг на друга. В ее лице ничто не выражало волнения.
Неужели она так мастерски владеет собой? Или она была готова встретить
меня здесь?
- Доктор Амберг - моя супруга, - познакомил нас старший врач. - Ты
приехала на автомобиле? Знаешь, ты чуть-чуть поспешила, у меня еще есть
работа... До сегодняшнего дня доктор Амберг был нашим пациентом. На
привокзальной площади его... А ну-ка? Как это произошло?.. Расскажите-ка
сами, доктор!
- Меня опрокинул автомобиль... Старший врач с довольным видом
поглаживал свою остроконечную бородку.
- Значит, никаким молотильным цепом вас не били? Видишь ли, у него была
навязчивая идея. На протяжении многих дней он воображал, что его ударили
молотильным цепом.
Он засмеялся. Бибиш глядела на меня своими большими серьезными глазами.
- Перелом основания черепа, кровоизлияние в мозг, - продолжал врач.
- Неужели дело и впрямь обстояло так плохо! - сказала Бибиш, обращаясь
ко мне, и мне захотелось обнять ее за те сострадание и грусть, что
прозвучали у нее в голосе.
- Да, случай был далеко не простой, - ответил за меня старший врач. -
Целых шесть недель нам пришлось с ним возиться.
- Должно быть, вы будете вспоминать об этом времени не с радостными
чувствами, не правда ли? - спросила Бибиш, бросив на меня взгляд, который
выдал мне, с какой тревогой она ожидала моего ответа.
- К этому времени относится одно из моих прекраснейших воспоминаний, -
сказал я. - Я никогда не забуду этого.
Я наклонился к ней поближе и тихо спросил:
- А вы, Бибиш?
Но эти слова все же долетели до ушей старшего врача. - Вы знаете мою
жену? - обратился он ко мне. - Вы знаете, как ее зовут?
- Я все время думаю о том, почему доктор кажется мне таким знакомым и
где я могла его видеть, - торопливо сказала Бибиш.
Она посмотрела на меня с затаенной мольбой: будь осторожен, не выдавай
меня! Он подозревает, что произошло между нами. Если он получит
уверенность в этом...
Нет, Бибиш, твои опасения напрасны, я тебя не выдам.
- Я имел удовольствие, - сказал я, - работать вместе с вашей супругой в
Берлине, в бактериологическом институте.
Бибиш улыбнулась.
- Разумеется! Как это я сразу не догадалась? И было-то это совсем
недавно.
- Да, - сказал я, - Прошло не так уж много времени.
Мы умолкли и несколько секунд вспоминали о Мор-веде и о маленькой
скромной комнате, к которой вела скрипучая деревянная лестница.
Старший врач откашлялся. Бибиш протянула мне руку.
- Желаю вам счастливого пути, доктор, и... Она заколебалась, не находя
слов.
- ...и сохраните о нас приятное воспоминание, -закончила она тихо.
Я склонился над ее рукой.
- Благодарю вас, -сказал я, и почувствовал, как ее рука задрожала в
моей. Бибиш поняла, за что я ее благодарил.
Я шел через двор. Бибиш стояла у окна и смотрела мне вслед. Я знал это,
хотя и ни разу не обернулся назад. Я чувствовал на себе ее взгляд.
Я шел медленно по двору. Снег начинал таять, сквозь тучи выглянуло
солнце, с крыш капала вода.
Воздух был мягок. Теплый ветерок овевал мою голову, и мне казалось, что
уже сегодня настанет весна.
1933
