Лео Перуц. Ночью под каменным мостом
страница №3
...еществ длямарокканского флота, а теперь прибыл, чтобы представить Рудольфу II
приветственные, исполненные заверений в дружбе и любви письма своего
султана, который надеялся при содействии римского императора улучшить свои
отношения с Испанией, причинявшей ему немалый ущерб перекрытием марокканской
морской торговли.
Когда посланник прибыл в Венецию, его еще в Лицца Фузина встретили
двенадцать одетых в шелка и бархат венецианских дворян, которые передали ему
приветствие дожа. Он вошел в крытую кружевными покрывалами гондолу, на
скамьях которой были постланы роскошные ковры, чтобы ему было удобнее
сидеть. Под мелодичный перезвон лютни скользила гондола по воде. Небо было
ярким и голубым, море — спокойным и ласковым, и в прозрачной воде можно
было видеть различных рыб. Потом перед его глазами вырос из моря город со
всеми своими дворцами, монастырями и колокольнями. Перед церковью Святого
Андрея его встретили еще двенадцать дворян. Он пересел в другую, не такую
крутобортую, но все же весьма просторную лодку, которую венецианцы называют
"буценторо", и в ней, под сенью балдахина из карминного атласа, был провезен
по широкой водной дороге, именуемой Канале Гранде. По обе стороны канала
стояли очень просторные и высокие дома, одни из пестрого камня, другие — с
облицовкой из белого мрамора. В первый же день ему показали сокровища собора
Сан-Марко, среди которых были четырнадцать драгоценных камней весом в
восемнадцать карат каждый и много золотых сосудов, а также аметистовых и
гиацинтовых ваз. Особенно посланника поразила лампадка, вырезанная из
цельного изумруда. Он осмотрел также арсенал, где венецианцы выставили все,
что потребно для военного флота, а на следующее утро его с великим почетом
ввели в синьорию, и он передал султанские письма дожу.
Бесчисленные дворцы и золотые купола, тихое скольжение по каналам под
неслышные взмахи весел, нежная лютневая музыка и голубое небо — такой
предстала перед ним Венеция, этот великий город, который управлялся с
большою мудростью и умел чествовать своих гостей.
Но здесь, в Праге, большой чести посланнику не уделили. На квартиру его
поставили в доме с серыми, холодными стенами, тесные и душные комнаты
которого были скупо обставлены мебелью. Через некоторое время к нему явился
слуга, он же младший секретарь канцлера Богемии, и указал день и час
дозволенной императором аудиенции, заодно ознакомив посланника с
предписанным для подобных случаев церемониалом. И теперь его встретили всего
лишь два императорских камергера, одетых без особого шика. Только они да его
немногочисленная свита сопровождали посланника на пути к замку.
Перед воротами замка к ним присоединился капитан алебардистов, который
повел маленькую процессию по внутреннему двору. Поднявшись по широкой
лестнице и пройдя несколько коридоров, гости очутились в кабинете, где их
ожидали канцлер Богемии Зденко фон Лобковиц и обер-камергер граф фон Ностиц.
Переводчиком служил монах ордена Малых Братьев, который знал все языки
Северной Африки.
Эта троица провела посланника и его свиту, состоявшую из мамелюков,
оруженосцев и музыкантов, в приемный зал.
Посредине зала высилось тронное кресло под бархатным балдахином.
Устилавшие пол ковры делали шаги неслышными. Висевшие на стенах гобелены
представляли мифологические и охотничьи сцены. Для посла на полу были
уложены подушки и поставлен низкий столик. Темная борода мавра торчала
острым клином на белой шелковой одежде.
Позади посла встали три мамелюка. Самый заслуженный из них, одноглазый
старик, держал в руках хрустальную вазу, покрытую златотканым покровом. В
этой вазе хранилась рукописная грамота властителя Марокко.
Музыканты сбились в кучу позади свиты. Постепенно зал наполнялся
сановниками, дворцовыми служащими и офицерами лейб-гвардии. Ненадолго
показался обер-гофмаршал, князь Карл фон Лихтенштейн. По-видимому, он
остался доволен произведенными приготовлениями, ибо, коротко поприветствовав
и поблагодарив присутствующих, тут же исчез.
Короткая барабанная трель. Дверь распахнулась, и не успел
церемониймейстер трижды ударить о пол своим жезлом, как в зал быстрыми
шагами вошел император и принялся с интересом оглядываться по сторонам.
Наконец он снял шляпу и взмахнул ею. Сановники и служащие двора
выпрямились после низкого поклона; офицеры лейб-гвардии застыли недвижно,
как колонны. По знаку церемониймейстера вперед выступил канцлер Богемии и
представил Его Величеству посланника султана Марокко.
Посланник склонил голову, приложил правую руку к тюрбану и отвесил
императору три торжественных поклона, а потом отступил на шаг и вынул из
хрустальной вазы грамоту своего государя. Он приложил свиток к губам и
передал его канцлеру Богемии, а тот — в руки императору. Император снял
печать и развернул рукопись. Затем, опять же через канцлера, грамота была
передана переводчику для чтения вслух.
В это мгновение фаготы и свирели грянули короткую мелодию. Один из
мамелюков произвел некие танцевальные движения и гортанные выкрики,
церемониалом не предусмотренные. Затем наступила тишина, и ученый монах
принялся читать:
— Я, Мулей Мохаммед, милостью Аллаха владетель и султан Западной
Африки по обе стороны Атласских гор, царь Феца, Загора и Тремиссы, владыка
Мавритании и Берберии, посылаю моему брату, римскому императору и королю
Богемии, мое приветствие и желаю ему...
— Это Генрих! — вдруг сказал император, недружелюбно вглядываясь в
посланника.
— ...И желаю ему, — продолжал толмач, — долгих лет жизни и полного
познания Бога, который один...
— Спроси-ка его, — перебил толмача император, указывая на посланника,
— верует ли он и признает ли, что Иисус Христос приходил во плоти для
нашего спасения?
— ...Который один отворяет ворота рая, дабы брат мой пребывал там
вечно...
— Ты должен спросить его, — повторил император, теперь уже возвысив
голос, — признает ли он, что Иисус Христос приходил во плоти!
Среди присутствующих прокатился шепот. Обер-камергер и канцлер Богемии
придвинулись к императору, чтобы успокоить его. Ученый монах опустил грамоту
и перевел посланнику вопрос императора.
Одно мгновение посланник молча смотрел перед собою. Потом он сделал
движение рукою, как бы отметая от себя то, что его не касается.
— Он не хочет признать! — выдохнул император. — Что ж, пусть
расскажет Символ веры!
Толмач передал посланнику пожелание императора. Тот сделал движение
головой, свидетельствующее, что он не в состоянии исполнить его.
— Это Генрих! — прохрипел император. — О горе превыше всех горестей!
Это Генрих, и он пришел из ада!
Тут до богемского канцлера, обер-камергера и церемониймейстера дошло,
что император принял посланника за одно известное им лицо — некоего Генриха
Твароха, который много лет тому назад обслуживал кормушки в дворцовых
конюшнях. Все трое одновременно решили, что аудиенцию необходимо кончить как
можно скорее. Ибо ошибка, в которую впал император, была тем более досадна,
что этот самый Генрих Тварох был не только человеком низкого происхождения,
но к тому же уличенным вором, которого арестовали вскоре после того, как он
вытащил из кармана императора серебряную медаль и три золотые древнеримские
монеты. Рудольф II был большим любителем античных монет и медалей и очень
гордился своей прекрасной коллекцией. Генрих был бы непременно повешен за
кражу, если бы за час до казни ему не удалось перепилить решетку на окне и
ускользнуть из тюрьмы. Однако от императора, который был чрезвычайно взбешен
дерзкой кражей, скрыли исчезновение преступника, и он до сих пор был
абсолютно уверен, что Генрих Тварох повешен и находится в аду. Но прежде чем
канцлер и оба других господина успели предпринять что-либо, что могло бы
воспрепятствовать ужасающему скандалу, император поднялся с тронного кресла
и приблизился к посланнику.
— Послушай, Генрих! — сказал он, и в его голосе были явственно слышны
печаль, затаенный страх и мистический трепет. — Я знаю, из какого царства
ты пришел и что ты желаешь услышать от меня!
Богемский канцлер, обер-камергер и церемониймейстер с облегчением
вздохнули, а все остальные, присутствующие в зале, сделали удивленные лица.
Император обратился к посланнику не по-немецки, а по-чешски.
— Вот тебе мой ответ! — продолжал император, возвысив голос. — Иди
обратно к тому, кто тебя послал, и скажи ему, что я ни на ширину пальца не
отступлю от Господа Иисуса, нашего Спасителя. Таково мое решение, и на нем я
буду настаивать, хотя бы погибла моя корона, а с нею и вся моя держава.
Казалось, он находился в полнейшем экстазе: руки его дрожали, по лбу
катились капли пота, но голос звенел, став твердым, как сталь. Посланник
неподвижно стоял перед ним, слегка склонившись вперед и скрестив руки на
груди.
— Однажды, — приглушив голос, продолжал император, — когда я вошел в
конюшню посмотреть моих фламандских жеребцов, ты вытащил у меня из кармана
три золотые языческие головки. Как самый распоследний вор — каким, кстати,
ты всю жизнь и был — ты продал их, а выручку пропил в кабаке, и за это тебе
пришлось умереть жалкой смертью. Я простил тебя и хочу молить Бога, чтобы Он
был к тебе милостив. А теперь приими мир, Генрих! Приими мир и ступай прочь
отсюда. Ступай в то место, какое уготовил тебе Господь!
Император отступил на два шага, остановился, еще раз взглянул на
посланника дьявола и двумя перстами правой руки осенил его на прощание
крестным знамением. Затем он повернулся и вышел из залы. Церемониймейстер
трижды стукнул жезлом о пол, барабаны загремели, двери затворились,
аудиенция закончилась, и господин Зденко фон Лобковиц, канцлер Богемии,
вознес к небу благодарственную молитву за то, что дело обошлось без
скандала...
Вечером того же дня, вскоре по наступлении сумерек, посланник
марокканского султана покинул дом "У резеды" через боковую калитку. Теперь
он был одет как чешский ремесленник, отправившийся погулять в кабачок: на
нем была куртка из грубой холстины, серые шерстяные гетры, грубые башмаки и
широкополая фетровая шляпа.
Он прошагал по улицам Нового града к винограднику, расположенному за
городской чертой. Оттуда он отправился по сельской дороге — а где и прямо
через поля — вдоль ручья Ботич. Он шел и шел, пока не достиг гречишного
поля и фруктового сада, окружавших деревушку Нусле.
Здесь, посреди огорода, засаженного кольраби, луком и круглой свеклой,
стоял маленький домик. На каменном бордюре старого колодца с воротом дремала
кошка. Пахло коровьим навозом и сырым черноземом.
В этот-то домик и вошел посланник султана Марокко.
У плиты сидел лысый старик-огородник и следил за кипевшим в котле
молочным супом. Он даже не пошевелился, чтобы встать навстречу столь
высокому гостю, а только провел рукой по массивному подбородку и кивнул.
— Это опять ты, — сказал он. — Всегда являешься к ночи, как Никодим
ко гробу Христову(4).
— Я сегодня был в замке, — сообщил гость и оглянулся, ища стул.
— Вот уж это с твоей стороны было совсем глупо! — заметил огородник.
— Такие шутки обычно очень скверно кончаются.
— Ну, кто верно служит, тот должен еще и не так рисковать, коли ему
повелевает хозяин, — заявил гость.
— Впрочем, я не удивляюсь, что ты уцелел, — сказал старик. — Тебе
никогда не изменяет счастье. Если тебя швырнут в реку, то и тогда ты
вернешься с золотою рыбкой во рту!
Он поставил молочный суп на стол и достал из ящика полбуханки хлеба.
Они начали есть.
— Только не плети мне, что там, в Африке, ты стал очень важным
господином и что твой маврский император сам приходит просить у тебя
совета... — сказал старик и, окунув в суп кусочек хлеба, положил его в рот.
— Но это на самом деле так, — возразил посланник. — Я близок к моему
повелителю, как апостол Петр — к Иисусу.
— ...И что тебя в Венеции сам тамошний герцог одиннадцать дней
содержал и угощал за свой счет. Этому я тоже ни за что не поверю.
— Но и это правда, — настаивал гость. — На одно то, что я раздал там
трубачам и барабанщикам, лакеям, курьерам и гондольерам, у нас в Праге можно
безбедно прожить полгода.
— А твоя сотня рабов и слуг, твои уж не знаю сколько жен — прикажешь
и этому поверить? — задиристо продолжал старик. — Правда, несколько женщин
было и у меня, но я с ними только развлекался, благо здесь, в окрестностях
Ботича, все бабы на это падки. Если мне захочется снова завести жену, так я
привезу ее откуда-нибудь издалека — из Михли или Есениц. Но вот то, что ты
бросил истинную веру и стал турком, это неправильно, это мне вовсе не
нравится. Вместо вечного спасения выйдет тебе уксус!
— У кого истина, у ваших попов или у наших, знает только Бог, --
ответил гость.
— Эх, совсем пропащим ты стал у меня парнем, Индра, — сердито бросил
старик.
Минуту они хлебали молча. Потом огородник спросил:
— Кого ты видел в замке?
— Пана Зденко Лобковица, — отвечал гость. — Совсем старый стал...
— Ну, это от образа жизни, — заявил огородник. — Вот если бы он, как
я, изо дня в день ел кольраби, репу и красную капусту, а утром и вечером --
молочный суп с ломтем ячменного хлеба, так износу бы ему не было. А Его
Величество императора ты тоже видел?
— Его Величество принимал меня, — сообщил гость. Старик бросил взгляд
на входную дверь, чтобы убедиться, что она заперта.
— Люди говорят, что он стал совсем слаб головой, — осторожно заметил
он.
— Он-то? Слаб головой?! — вскричал гость. — Да из них из всех он
самый умный. Он один узнал меня, несмотря на шелковый халат, тюрбан,
сафьяновые сапоги, бороду и кольцо с изумрудом. Уж кто-кто сумасшедший, да
только не он!
Старый огородник перестал есть и испуганно-вопросительно посмотрел на
сына.
— Да, отец, он узнал меня. Прошло уже столько лет, а он меня так и не
забыл, — сказал Генрих, а по-чешски Индржих Тварох, одновременно горделиво
и печально.
(1)Benedictus est nomen Dei (лат.) — "Благословенно имя Господне",
начало католической молитвы.
(2)-- Боюсь, как бы император не склонился к вероотступничеству. --
Превосходно! Превосходно! (лат.).
(3)Безоар — камень, образующийся в желудке горного козла.
Средневековое лекарственное и магическое средство.
(4)В Евангелии от Иоанна (in, 1 --21) Никодим — фарисей, член
синедриона, тайный друг и последователь Иисуса. После казни Христа он отдал
последний долг его телу вместе с Иосифом Аримафейским.
VI. ПОХИЩЕННЫЙ ТАЛЕР
Молодой сын императора Максимилиана II и будущий император Рудольф II
тогда только что вернулся из Испании, где получил воспитание и прошел курс
наук при дворе короля Филиппа II. Однажды он ехал верхом — один, без свиты
и слуг — из Праги в свой маленький замок Бенатек, намереваясь отдохнуть там
несколько дней. Случилось так, что с наступлением темноты он сбился с дороги
и заплутал в чаще леса, которому, казалось, не было конца. Когда его конь
окончательно выбился из сил и уже с трудом переставлял ноги, принц решил
устроиться на ночлег прямо под елями, на влажном моховом покрове, но тут
вдруг увидел неподалеку отсвет костра. Он обрадовался, решив, что это,
вероятно, готовят себе ужин дровосеки или углежоги, которые легко смогут
указать ему дорогу в Бенатек. Он привязал коня к толстому суку старого
дерева и направился к огню.
Вскоре он добрался до освещенной костром поляны. Навстречу ему
поднялись двое мужчин огромного роста с огненно-рыжими волосами и тяжелыми
дубинами в руках. То, что он посчитал за костер или угольный кучонок(1),
оказалось тремя светящимися грудами денег: в одной были золотые монеты, в
другой — серебряные талеры, а в третьей — большие медные пфенниги. И было
этих денег столько, что ими можно было доверху наполнить три больших мешка
для муки...
В первую минуту молодому эрцгерцогу пришло в голову, что перед ним два
разбойника, которые не иначе как ограбили денежный транспорт казны, а теперь
собрались зарыть свои сокровища в лесной чаще. Но он не испугался, ибо при
нем был меч, а у них он не видел никакого оружия, кроме дубинок, которые не
помешали бы ему поразить их клинком. Поэтому он спокойно спросил их, не
могли ли бы они указать ему дорогу на Бенатек.
Один из верзил молча указал дубиной на восток. Но молодой эрцгерцог уже
почувствовал интерес к необычному приключению, и вместо того чтобы пойти
своей дорогой, спросил мужиков, кто они такие.
— Те, кто мне подвластен, называют меня Великим и Могучим, — отвечал
тот, что указал дорогу. — А мой товарищ зовется Ужасным и Сильным.
Из этих слов — а еще более по звучанию голоса — сын императора
догадался, что эти двое не принадлежали земным созданиям. Они были демонами
или ночными привидениями. В те дни принц еще не утратил безоглядной
храбрости и беспечности, свойственной юности, и все же наряду с любопытством
он ощутил страх. Ему захотелось оказаться как можно дальше от этого места,
но ни за что на свете он не стал бы показывать этим двоим, каково ему на
самом деле. А потому он повел себя так, будто принимал их за людей из плоти
и крови, и осведомился, откуда у них взялись эти деньги.
— В свое время ты сам узнаешь это, — сказал все тот же гигант. --
Если только уже не знаешь, ведь ты — первенец и наследник трех корон и
должен понимать, что золото соответствует огню, серебро — воздуху, а медь
— воде.
— Но кому же оно принадлежит? Для кого вы сберегаете его? — спросил
сын императора, стараясь, чтобы голос его звучал твердо.
— Все это, — был ответ, — назначено одному из гонимого племени,
еврею Мордехаю Мейзлу, твоему будущему придворному слуге. Правда, слугою он
будет зваться только ради почета, ибо не будет услуживать в твоих покоях, а
станет твоим банкиром.
И тут второй гигант, до сих пор молчавший, повторил густым голосом,
звучавшим еще страшнее, чем у первого:
— Все это — для Мордехая Мейзла, твоего камер-кнехта.
Императорский камер-кнехт был самым высоким титулом, какой давали в
Праге некрещеным евреям. И невольная брезгливость на мгновение пересилила в
молодом эрцгерцоге страх. Он скривил рот.
— И все это должно принадлежать какому-то грязному жиду? - вскричал
эрцгерцог. — Так не годится. Я должен иметь в этом долю!
И чтобы доказать себе самому свое мужество, он взял из кучи серебра
талер, на одной стороне которого был выбит профиль его отца, а на другой --
чешский лев, герб страны.
Молчаливый демон, которого звали Ужасный и Сильный, рассвирепев, поднял
было свою дубину, но другой удержал его.
— Эй ты, бешеный, что это ты надумал?! — крикнул он. — Ты ведь
знаешь, что написано: кто слушается гнева, тот подобен служителю идолов!
Затем он повернулся к императорскому сыну:
— Для твоей же пользы говорю: брось этот талер, да поскорее! — сказал
он, — Тебе не будет ни счастья, ни мира, ни покоя до тех пор, пока монета
не вернется в руки того, кому она предназначена.
И в следующий миг поляна как бы окуталась туманом, и все исчезло: люди,
свет, сверкающие груды монет — и сын императора остался стоять один в
темном еловом лесу с серебряным талером в руке... Этот самый талер он
заметил, только когда начал отвязывать лошадь, чтобы ехать дальше.
На следующий день молодой эрцгерцог получил известие, что его любимый
отец" император, тяжко заболел лихорадкой и лежит едва живой в своем
пражском замке. Он немедля выехал из Бенатека в Прагу, но в пути загнал коня
и, когда бедное животное пало, ухитрился сломать ногу. Пришлось продолжить
путь на крестьянской телеге, да и у той переломилась ось. И когда после
многих неприятностей он наконец добрался до Старого Града, государь-отец
встретил его запоздалое появление гневными словами, отвернулся к стене и не
захотел принимать его извинения.
Но и это было не все. За время его отсутствия в одной из комнат,
которые он занимал в Старом Граде, случился пожар. Огонь уничтожил
красивейший фландрский ковер, подарок короля Филиппа. А его любимая собака,
маленький испанский виндшпиль по кличке Серый Малыш, сбежала из замка и,
несмотря на все старания слуг, так и не нашлась.
Тут молодой эрцгерцог смекнул, откуда свалились на него все эти
несчастья. Ему нельзя было держать у себя похищенный им у гигантов талер --
он должен был отдать монету в руки человека, которому она была суждена.
Один из двух лейб-медиков императора был крещеным евреем, приглашенным
в Прагу из греческого города Кандии. Он знал все еврейские общины Леванта,
Италии и Германии и, несмотря на принятое крещение и высокое положение при
дворе, установил добрые отношения с евреями Праги. Его-то и принялся
расспрашивать о Мордехае Мейзле молодой эрцгерцог.
Врач погладил свою бородку и задумался. Затем спросил, где может жить
этот еврей и каким ремеслом или торговлей он занимается.
— Я полагаю, он великий волшебник и алхимик, имеющий огромную власть в
невидимом мире, но живет он в нашей стране, — сказал сын императора.
Врач покачал головой: нет, он не знал Мордехая Мейзла и даже ни разу не
слыхал такого имени.
Тогда, не надеясь найти Мордехая Мейзла, императорский сын решился
поиграть с судьбою и испытать силу предопределения.
Однажды вечером он незаметно покинул замок через постоянно запертую
калитку, к которой предварительно подобрал ключ, прошел вниз по Градчанам,
взошел на каменный мост, постоял там немного, глядя на воду, а потом
перегнулся через перила и бросил талер вниз.
Он полагал, что тот навсегда исчезнет в волнах, но именно в этот момент
под аркой моста проходила рыбацкая лодка. Сидевший на веслах человек
схватился за голову и начал дико ругаться, потому что решил, будто ему на
голову кинули с моста камушек. Но в следующий момент глаза его различили
талер, который поблескивал на дне лодки у самых его ног.
— Вот она — воля божественного провидения, — прошептал сын
императора и прижал руку к груди, желая унять сильно забившееся сердце. Он
знал, что теперь талер будет идти своей дорогой, пока не достигнет цели. И
он должен проследить за монетой, ибо не будет ему покоя, если сейчас он
потеряет из виду человека в лодке.
А человек в лодке тем временем поднял талер. Он тщательно осмотрел
монету, потом сделал пару взмахов веслами, огляделся вокруг, посмотрел
вверх, взвесил монету, еще раз бросил на дно лодки, чтобы проверить ее
подлинность на звон, а затем схватил вновь и, пугливо озираясь, спрятал в
карман своего старого плаща.
Молодой эрцгерцог торопливо спустился с моста, пересек площадь Креста
Господня и побежал по берегу Влтавы. И все же, как он ни спешил, рыбака ему
удалось настигнуть только за мельницей. Тот как раз привязывал лодку цепью к
столбику. Покончив с этим, он вытащил из-под скамейки ведро с рыбой и,
подхватив его одной рукой, а фонарик — другой, медленно зашагал вверх по
Вифлеемской улице. Перед маленьким домиком, боковая сторона которого
примыкала к саду, он поставил фонарь на землю и уже хотел было постучать в
дверь колотушкой, как вдруг из темноты вынырнул какой-то человек и схватил
его за рукав.
— Ты что принес? Рыбу? — спросил незнакомец коротко и повелительно,
как может говорить лишь человек, привыкший, чтобы его желания исполнялись
как приказы. — Мне нужен твой плащ, шляпа и ведерко с рыбой!
— Иди-ка ты к черту, пане, и оставь меня в покое! — сердито проворчал
рыбак и вырвал руку.
Но вместо того чтобы идти к черту, господин полез в карман, вынул
пригоршню монет и насильно втиснул их в руку рыбаку. Посветив фонарем и
увидев, сколько ему дали денег, рыбак сказал с удовлетворенным смешком:
— Ваша милость, дайте еще один дукат, и тогда я отдам вам впридачу и
куртку, и рубашку со штанами. А если вашей милости будет угодно, то даже
войду в дом в чем мать родила.
Он передал господину свой плохонький и изношенный, воняющий рыбой плащ,
состоявшую из одних полей — так была продавлена ее тулья — шляпу и ведро с
рыбой. Потом, подняв фонарь и пожелав господину здоровья и удачи, скрылся за
углом домика. Ошалев от свалившегося на него золота, он совсем позабыл о
талере, оставшемся в кармане плаща.
Незнакомец накинул плащ, напялил поглубже на лоб то, что называлось
шляпой, подхватил ведро и, перейдя улицу, постучал в дверь дома напротив.
Служанке, которая отворила ему, он сказал, что принес заказанную рыбу. Та
впустила мнимого рыбака в дом, и он поднялся за нею по лестнице, на верхней
площадке которой стояла очень хорошенькая молодая женщина. Завидев человека
в провонявшем рыбой плаще, она тут же прижала к носу платочек. Мнимый рыбак
отогнул край шляпы, и дама узнала своего любовника, который таким способом
обеспечил себе доступ в дом — да так, что прислуга этого и не заметила.
Женщина тотчас же отослала служанку с рыбой на кухню и, едва они
остались вдвоем, зашептала своему ухажеру, что уже много дней только и
думала о том, как бы он мог проникнуть к ней в дом, но, будь проклят этот
рыботорговец, его плащ воняет до того скверно, что она вот-вот грохнется в
обморок. При этом она все сжимала и тискала руку мужчины и наконец потащила
его в свою спальню, и они провели ночь вместе.
Императорский сын наблюдал, как плащ с талером перешел в другие руки и
вместе с новым владельцем скрылся в доме. Теперь он ходил взад-вперед под
окнами, ожидая нового появления заветной монеты. Он изрядно устал, и часы
тянулись для него нескончаемо медленно.
Когда на востоке забрезжила заря, он увидел нового владельца плаща,
который ногами вперед вылез из окошка, схватился руками за толстую ветвь
грушевого дерева и, перебираясь с ветки на ветку, спустился до уровня
второго этажа, а уж оттуда спрыгнул на землю. На одно мгновение в окне
показалась женщина в ночной рубашке и послала любовнику воздушный поцелуй, а
следом — вонючий рыбацкий плащ. Поцелуй был принят, а плащ зацепился за
ветви груши и повис на них. Его владелец с видимым усилием преодолел высокую
ограду и, немного поколебавшись, спрыгнул на улицу. Внизу он, морщась, долго
растирал колено и ощупывал свои кости, а потом, слегка прихрамывая, пустился
прочь. Плащ так и остался висеть на дереве, трепыхаясь на ветру и воняя на
весь сад.
Молодой эрцгерцог не сомневался, что плащ скоро найдет нового хозяина.
И действительно, в скором времени на улице показалась тележка, груженная
винными бочками. Когда возчик увидел висящий на ветвях плащ, он повернул и
подъехал вплотную к садовой ограде. Подцепив одежду длинным кнутовищем, он
бросил ее поверх бочек и поехал дальше. Сын императора последовал за
повозкой.
Ему не пришлось долго идти. Перед ночлежкой на маленькой круглой
площади повозка остановилась. Рабочие с шумом разгрузили винные бочки с
телеги, завели лошадей в стойло, а повозку закатили в сарай. Возчик же
подхватил плащ и зашагал в сторону соседнего еврейского квартала. На Широкой
улице, которая на самом деле была обычным узким и кривым проулком, он вошел
в лавку торговца старой одеждой.
Чуждые ему до сих пор лица евреев, их странные жесты и деловитая суета,
а равно и то, что он был вынужден торчать перед лавкой, полной всякого
хлама, — все это показалось эрцгерцогу диким, кошмарным сновидением.
Наверху, в Старом Граде, его исчезновение наверняка уже заметили, и теперь
там, должно быть, все пришло в движение, но он знал, что никому бы и в
голову не пришло искать его в еврейском квартале. Он проклинал тот час,
когда по глупой самонадеянности взял этот дьявольский талер. Он не спал всю
ночь, устал, проголодался, и на душе у него было скверно. Но он уже не мог
отступить — он должен был видеть, в чьи руки в конце концов попадет талер.
На разъездной кухне, каких было немало в еврейском городе, он купил
себе вареное яйцо, яблоко и ломоть хлеба. Но ему не хотелось больше ждать,
стоя посреди шумной улицы, и он вошел в лавку старьевщика.
Хозяин, который как раз держал в руках плащ, в то время как возчик
нахваливал ему свою находку, бросил на вновь прибывшего быстрый взгляд и,
мгновенно оценив качество его шляпы и воротничка, изящество и чистоту одежды
и башмаков, смекнул, что этот посетитель пришел в его лавку не для того,
чтобы покупать или продавать, а по другой, пока еще не ясной причине. Он
спросил, чем может услужить господину. Эрцгерцог попросил дозволения немного
передохнуть в лавке, а заодно и съесть свой завтрак. Он сказал, что целую
ночь провел на ногах и проделал длинный путь. Поэтому он позволит себе
прилечь на скамью, стоявшую у стены, сняв хотя бы башмаки и пояс.
Устроившись, он достал яйцо, хлеб и принялся за еду. Старьевщик же вновь
обратился к возчику.
— Да что же я с ним буду делать? — спросил он, вертя в руках плащ и
указывая пальцем на дыры и ветхие заплаты. — У меня в лавке и так полно
дряни, которую невозможно сбыть.
— Но двенадцать-то пфеннигов он все же стоит, — предположил возчик.
— Плащи нужны всем. У кого не хватит денег на новый, возьмет и такое
старье.
— Ну уж не такое! — воскликнул хозяин. — Такое никто не купит,
особенно сейчас, когда даже столяры и вязальщики веников носят теплые плащи
с рукавами, словно какие-нибудь дворяне.
— И все-таки за двенадцать пфеннигов он пойдет, — возражал возчик. --
Может, ни дворянину, ни вязальщику веников он и не нужен, но бедный человек
его купит.
Старьевщик, скорчив плачевную мину, принялся снова вертеть плащ в
руках.
— Ясное дело, для кидуша или хавдалы(2) он не годится, — заявил он,
тем самым на еврейский манер давая понять, что он и вовсе никуда не годится.
— Пожалуй, ему красная цена — выеденное яйцо. Это плащ рыбака, из него уже
никогда не вытравить рыбный запах.
— Пусть это и плащ рыбака, — не отступал возчик, — но все же он
стоит, — тут он чуточку поразмыслил, — хотя бы десять пфеннигов.
— Восемь, уважаемый! — подхватил старьевщик и отсчитал медяки на
стол. — Восемь пфеннигов, и то я теряю на такой торговле. Но раз уж сегодня
это у меня первая сделка, и поскольку я вас знаю, и чтобы вы пришли в другой
раз — пусть будет восемь.
Возчик с ворчанием сгреб медяки в ладонь и тяжело затопал в открытую
дверь.
Эрцгерцог, который между тем сидел на скамье и ел свой хлеб с яйцом,
был очень доволен тем, что сделка состоялась и он может немного передохнуть.
Если бы возчик вернул деньги, плащ продолжил бы свои странствия, и ему, как
он ни устал, пришлось бы и дальше следить за талером.
Торговец швырнул плащ в кучу старой одежды, что лежала в углу. Молодой
эрцгерцог достал из кармана ножичек и очистил яблоко. Пока он занимался
этим, в лавку вошел человек, по виду мелкий чиновник или писарь, и пожелал
купить черный кафтан с латунными пуговицами и широкими рукавами. Хозяин
показал ему несколько кафтанов, но писарю не подошел ни один: этот был
длинноват, тот узковат, третий — из слишком грубого сукна, а у четвертого
цена казалась чрезмерной. После долгих переговоров, во время которых торгаш
в своем азарте зашел так далеко, что поклялся, будто такого вот кафтана не
шивал себе даже господин обер-бургграф, когда выезжал в Старый Град, писарь
вышел из лавки, так ничего и не купив.
— Мне кажется, вы торгуете себе в убыток, — заметил молодой
эрцгерцог, откусив от яблока.
— Себе в убыток, это верное слово, — согласился старьевщик. — А
сколько работы да маеты! На двенадцать человек, которые торгуются, приходит
один, который покупает. Много ущерба нам и от торгашей, которые без лавок
торгуют по базарным дням с рук и сбивают цены. Да и не можем мы, честные
лавочники, торговать дешево — не пускают налоги. Эх, обо всем этом можно бы
рассказать не меньше, чем об исходе из Египта... Но самое скверное то, что
нам не позволяют вести наши дела в христианском городе.
"Ого! Пусти-ка тебя туда! — подумал будущий император, нахмурясь. --
Сиди-ка уж ты в своем гетто, а то не успеешь и глазом моргнуть, как начнутся
беспокойство и затруднения властям вместо порядка и доброго мира..."
Вслух же он сказал, чтобы утешить старьевщика, стишок, который
частенько слыхал в детстве от старого слуги в замке:
Горем полон целый свет, Горе каждого найдет. Утешайся в краткий срок,
Коль дает здоровья Бог!
— Хвала Его имени, я-то здоров! — вздохнул хозяин. — Для болезни
нужно время, а его у меня нет... Но я знаю, что это ремесло досталось мне в
наказание за мои грехи.
— Нет, насколько я понимаю причину ваших бедствий, не за грехи, а за
то, что вы из племени Рувима, — заявил молодой эрцгерцог. — Ибо меня учили
в Испании, что люди из колена Рувимова метали жребий об одежде Господа
нашего Иисуса у Его креста. Вот отчего их потомки обречены всю жизнь
торговать старым тряпьем и ничего не иметь с того, кроме забот и хлопот и
мучений.
— Об этом ничего не написано в наших книгах, — покачал головой
старьевщик. — Кроме того, я происхожу не из колена Рувимова. Я --
священнического рода, из колена Левия.
Но и о левитах молодой эрцгерцог имел свое разумение.
— А кто из колена Левия, — сообщил он, — у тех тоже есть своя
участь. Один из них поил нашего Господа на кресте уксусом с желчью, и за это
потомки левитовы на все времена наказаны жаждой и ничем не могут напиться.
— Будто так? — чуть насмешливо спросил торговец. — Я, например,
когда хочется, всегда выпиваю полстаканчика вина. И это здорово помогает.
Эрцгерцог не позволил себя сбить этим возражением.
— Значит, вы прощены! — указал он старьевщику. — С вас лично
проклятие снято!
И чтобы показать, что он хорошо осведомлен о евреях и их истории, он
сменил предмет обсуждения.
— Вы, иудеи, — сказал он, — славитесь и хвалитесь тем, что у вас был
премудрый муж, царь Соломон. Но ведь он имел семьдесят законных жен, да еще
триста наложниц, а это не свидетельствует о большой мудрости.
— Он знал, как много сладости и горечи скрыто под женской юбкой, --
возразил старьевщик. — Но с одним вам следует согласиться: если вы возьмете
всех королей нашего времени и даже самого императора Римского, вы найдете в
них лишь искру величия царя Соломона.
Такое суждение сильно не понравилось эрцгерцогу. Его возлюбленный
государь-отец стоял в его глазах куда выше древнего царя Соломона.
— Вы говорите о Его Величестве императоре Римском без должного
почтения! — предостерег он еврея.
— Я — преданный камер-кнехт Его Величества, — сказал торговец. — И
я всегда строго выполняю мои обязанности по части налогов и выплат. Господь
да возвысит его державу! Да не приидет ни в кои времена в его страны
вражеский меч!
Дверь вдруг неслышно отворилась, и в лавку проскользнула нелепая
фигурка мальчишки в слишком больших башмаках, залатанной вдоль и поперек
куртке и до того застиранной шапочке, что невозможно было определить ее
цвет. В руках у него был мешок из грубого холста, заполненный едва ли на
четверть объема.
— Это я, — сказал он тонким голоском и положил на стол две медных
монетки. — Слава имени Божию, сегодня у меня есть чем заплатить.
— Благословен будь твой приход! — улыбаясь, приветствовал сто хозяин
и забрал медяки, а мальчик прошел в угол и занялся там кучей старой одежды.
— Он платит мне, — объяснил старьевщик молодому эрцгерцогу,
вопросительно взиравшему на них, — два толстых пфеннига, когда они у него
есть, но это бывает не всякий день. И за это ему принадлежит все, что он
находит в карманах старой одежды, которую я скупил за текущий день. Что он
там находит? Да всегда одно и то же. Кусок хлеба или котлету, орехи, яблоко,
кольраби, моток ниток, застежку, гвоздь, пустую фляжку — все это идет в его
мешок. Бывает, что и ничего не находит, потому что почти все очищают
карманы, прежде чем отдать мне платье. Но иной раз он извлекает оттуда
какое-нибудь маленькое сокровище: кусок ленты, перчатки, клубок шерсти, а то
и платочек. И на это, господин, можете себе представить, он кормит свою мать
и двух младших сестер! Деньги? Нет, денег он еще ни разу не находил.
Бедняки, которые сдают мне старье, не оставляют в карманах денег.
— Боже мира! Не поднимай меня и не повергай вниз! — вдруг взвился
голос мальчишки из облака пыли, среди которого он копался в старой одежде.
— Что там у тебя? Что ты нашел? — спросил старьевщик.
— Будь благословен нынешний день! — прокричал мальчишка и вышел из
угла с талером в руке.
— Целый талер! — вскричал старьевщик, у которого даже перехватило дух
от изумления.
— Так оно и есть, талер, — выдохнул мальчик. Он то краснел, то
бледнел от испуга и радости, в его глазах застыло вопросительное выражение.
— Что ты на меня смотришь? — спросил торговец. — Это принадлежит
тебе. Дурак, который забыл его в кармане, уже не придет за ним. Он и не
знает ничего о своей потере — поди, думает, что пропился подчистую. Будь
спокоен, я-то знаю этих людей.
Мальчик подпрыгнул, да так высоко, что выскочил из своих башмаков, а
потом пустился впляс по лавке.
— Эй, ты! А что ты сделаешь с этими деньгами? — полюбопытствовал
молодой эрцгерцог, который встревожился при мысли о том, что его заветный
талер опять пойдет неизвестно куда. — Купишь новые башмаки? Новую шапку? А
может быть, куртку?
Мальчик остановился и посмотрел на принца.
— Нет, господин, — ответил он. — Мой отец — будь благословенна его
память! — учил меня: из пары башмаков не сделаешь двух пар и шапка не может
стать ничем, кроме шапки. А вот из талера очень просто сделать два талера!
Он схватил свой холщовый мешок и в один миг выскочил в двери.
— Как тебя зовут? Куда ты так спешишь? — крикнул вдогонку сын
императора, но мальчишка уже не слышал его.
— Его зовут Мордехай Мейзл, а куда он спешит, я не знаю, — сказал
старьевщик. — Он вечно спешит. Возможно, хочет уже сегодня, уже в этот час,
сделать из одного талера два.
(1)Небольшая угольная куча, в которой дожигается оставшийся от первого
пережога уголь.
(2)Кидуш, хавдала — еврейские молитвы.
VII. НОЧЬЮ ПОД КАМЕННЫМ МОСТОМ
Когда вечерний ветер покрыл зеркало реки мелкой рябью волн, цветы
розмарина теснее прильнули к алой розе, и спящий император ощутил на губах
поцелуй любимой из своих грез.
— Сегодня ты пришел поздно, — прошептала она. — Я лежала и ждала
тебя. Мне казалась, я ждала целую вечность.
— Я всегда был здесь, — отвечал он. — Я лежал и смотрел сквозь
занавешенное ночью окно. Я смотрел, как по небу летят облака, и внимал
шелесту древесных крон. Я устал от тягот дня, от всей этой суеты и шума. Мне
казалось, что глаза мои закатятся внутрь — так они устали. И вот наконец
пришла ты...
— Пришла? — спросила она. — Но как я могла прийти? Ведь я не знаю
дороги и не помню, что когда-нибудь ходила по ней... Кто перенес меня к
тебе? Кто из ночи в ночь переносит меня к тебе?
— Ты пришла, я держу тебя в руках, а больше я и сам ничего не знаю, --
сказал Рудольф II.
— Это было так хорошо, — шептала она. — Я шла по незнакомым улицам,
поднималась по лестницам, и люди, которых я встречала, смотрели на меня
удивленно, но никто из них не сказал мне ни слова, никто не пытался
задержать меня. Ворота распахнулись, двери отворились, и вот я с тобой. Это
неправильно, я не должна этого делать... Ты слышишь, как плещется река?
— Да, слышу. Ночью, когда ты со мной, она шумит сильнее, чем обычно.
Она словно хочет убаюкать нас песней. Когда ты впервые услышала ее плеск, ты
заплакала от страха. Ты плакала и кричала: "Что творится со мной? Где я?!"
— Я испугалась. Я сразу же узнала тебя, но не могла понять, почему я с
тобой, — сказала она.-- Когда я увидела тебя впервые, ты мчался на
молочно-белом скакуне, а вслед за тобою неслась колонна латников. Кругом
были блеск и мерцание, гремели копыта и гудели трубы, а я бежала домой и
кричала: "Я видела величие императора!" И я боялась, что у меня вот-вот
остановится сердце...
— Когда я увидел тебя впервые, — говорил император, — ты стояла,
прижавшись к стене дома, немного подняв плечи, словно хотела убежать или
спрятаться. Ты была робка и боязлива, как малая птичка, и каштановые локоны
спадали тебе на лоб. Я смотрел на тебя и знал, что никогда уже не смогу
забыть тебя, что буду думать о тебе день и ночь. Но чем ближе подходил я к
тебе, тем отдаленнее ты мне казалась, с каждой минутой ты уходила все дальше
и дальше, ты становилась такой недостижимой, словно уже была потеряна для
меня на все времена. И потому когда ты приходила ко мне и я обнимал тебя,
как обнимаю сейчас, это было как чудо, как сновидение. Сердце мое было
исполнено счастья, а ты все плакала...
— Плакала и, наверное, сегодня заплачу. Где мы и что с нами обоими
творится?
— Какой сладостный запах! — прошептал император. — Ты пахнешь, как
нежный маленький цветок, имени которого я не знаю!
— А ты! — лепетала она. — Когда я с тобой, мне кажется, будто и
гуляю в розовом саду!
Оба умолкли. Мимо катились шумные воды реки. Налетел ветерок, и
розмарин с розой слились в поцелуе.
— Ты плачешь, — вздохнула алая роза. — Твои глаза влажны, а на
ресницах повисли слезы, будто капли росы.
— Я плачу, — отвечал розмарин, — потому что каждую ночь прихожу к
тебе, а мне этого нельзя. Я плачу, потому что мне следует быть далеко от
тебя, а я не хочу уходить.
— Тебе и не надо уходить. Ты моя, и я не пущу тебя. Сотни ночей я
молил о тебе Бога, и Бог подарил мне тебя, и теперь ты моя.
— Да, я твоя. Но не Бог подарил меня тебе, и не Его рука приносит меня
сюда каждую ночь. Бог гневается на меня, и в глубине души я чувствую ужас
перед Его гневом!
— Он вовсе не гневается на тебя, — возразил император. — Как можно
на тебя гневаться? Он смотрит на тебя, улыбается и прощает.
— Нет, — прошептала она. — Он не улыбается. Я преступила заповедь
Его. Он не такой Бог, который улыбается и прощает. Но пусть будет по воле
Его. Пусть Он обвинит и отвергнет меня, но пока я с тобой, я не в силах тебя
покинуть.
И розмарин с розой, исполненные страха и блаженства, теснее прижались
друг к другу.
— Каким был твой день? — спросил розмарин.
— Мой день, — отвечала роза, — был обычным днем несчастного
человека. Было много забот, труда и маеты. Еще больше было высоких господ и
мелких господинчиков, жуликов и болтунов, мошенников и лжесвидетелей,
больших глупцов и маленьких дурачков. Они приходили и нашептывали мне на ухо
злые и коварные, пустые и ничтожные слова, они хотели того, они хотели
другого, они терзали меня до самого вечера. Но когда я закрыл глаза, я
увидел тебя, и это было счастье. Таким был мой день, а твой?
— Одни голоса да тени вокруг — вот каким был мой день. Я прохожу
сквозь них, словно сквозь туман, я не уверена в том, что они есть на самом
деле. Все мои дни — сплошной обман. Меня окликают призраки, они говорят со
мной, а я не знаю, что им ответить. Так проходит мой день — и вот рвется
мыльный пузырь, развеивается туман, и я с тобой. Ты один — моя
действительность...
— В мрачные часы дня, когда на меня наваливается суета бренной жизни,
— сказал император, — и окружающий мир раскрывает свою неверную, коварную,
лживую и предательскую сущность, мысли мои убегают к тебе. Только в тебе
нахожу я утешение. Ты обладаешь светом истины. Когда я с тобой, мне кажется,
что я постигаю мировой порядок вещей, могу проницать фальшь и ложь и видеть
неверность в сердцах людей. Бывает, что я зову тебя, но остаюсь по-прежнему
одиноким, в глубине души призываю тебя, но ты не приходишь. Почему не всегда
приходишь ты? Что удерживает тебя откликнуться на мой зов? Что связывает
тебя? Ответа не было.
— Где ты? Ты слышишь меня? Я больше не вижу тебя! Ты еще здесь? Я все
еще обнимаю тебя, слышу биение твоего сердца, ощущаю твое дыхание — но
почему я не вижу тебя?
— Я здесь, подле тебя, — прозвучал ее голос. — На один короткий миг
мне вдруг показалось, что я ушла. Что я лежу в своей комнате, и лунный свет
освещает мою подушку, и ночная птица порхает иод потолком, влетая и вылетая
через окно. А потом из сада пришла кошка и прыгнула на подоконник, и что-то
загремело, и я лежала в постели и слушала, пока не услыхала твой зов. И вот
я снова с тобой, а луна, комната, кошка и испуганная птица, должно быть,
приснились мне.
— У тебя сны ребенка, — сказал император. — Когда я был мальчиком,
мне снились поле и лес, охота, собаки, птицы и другое зверье, а когда я
просыпался, то был полон утренней радости и света. Позднее пришли тяжелые
сновидения — они пугали меня, и часто во сне мне хотелось, чтобы настало
утро. И все-таки ночь прекраснее дня! Людской шум умолкает, и слышны лишь
звон колокола, веяние ветра, шелест деревьев, плеск реки да хлопанье птичьих
крыльев. Вот голоса ночи, голоса мира, что лежит под вечными звездами,
идущими своим путем по воле Создателя. Я часто думал о том, что Бог сотворил
человека не так, как Он создавал звезды, ибо там, наверху, царят порядок и
послушание, а здесь, внизу, одни тревоги, распри и коварство. Но где же ты?
Почему ты молчишь? О чем ты думаешь?
— Я думаю о том, что, наверное, вообще не смогла бы жить и быть
счастливой, если бы не было тебя. Я думаю о том, что звезды идут своими
путями — и все же когда-нибудь они должны остановиться. И время
когда-нибудь остановится, и тогда нам с тобой будет так же хорошо, как
сейчас, и это будет длиться вечно.
— Время не может остановиться, и даже когда кто-то счастлив, как мы с
тобой сейчас, оно продолжает нестись во весь опор, как зверь на травле, и
один час за другим улетают в безграничность... Иди ко мне, поцелуй меня! Где
ты?
— У твоих губ живу я, у твоего сердца рука моя, я вся твоя! Опьянев от
счастливых грез, цветок розмарина оторвался от алой розы.
— Мне надо идти, — прошептала возлюбленная императора Рудольфа II. --
Прощай, я не могу больше оставаться, мне пора идти!
— Куда же ты? Куда? Останься еще ненадолго! Почему тебе нужно идти?
— Не знаю. Не знаю. Отпусти меня, отпусти, я не могу остаться, я
должна идти!
— Да нет же, останься! Где ты? Я не вижу тебя... Где же ты? Я все еще
держу тебя за руку, но где ты? Куда она уходит от меня?!
— Куда уходит она? — крикнул Рудольф, рывком оторвал голову от
подушки и огляделся по сторонам.
У изголовья императорской кровати стоял встревоженный Филипп Ланг.
— Я услыхал, как Ваше Величество стонали во сне и звали кого-то, и
осмелился войти, — доложил он. — Вашему Величеству, вероятно, приснился
дурной сон — так громко Вы стонали. Пожалуй, даже хорошо, что Вы
пробудились так рано, иначе у Вас опять бы разыгралась мигрень. Там, за
дверью, стоят несколько человек. Они всепокорнейше просят Вас выслушать их.
Прикажете завтрак, Ваше Величество?
— Куда же она? — прошептал император.
В своем доме на площади Трех Колодцев проснулась прекрасная Эстер, жена
Мордехая Мейзла. Луч утреннего солнца упал ей на лицо, и ее волосы вспыхнули
красноватым сиянием. Кошка бесшумно обежала комнату и села в углу, ожидая
полагающегося ей блюдечка с молоком. Цветочный горшок, с вечера стоявший на
подоконнике, лежал разбитый на полу. По комнате неторопливо расхаживал
Мордехай Мейзл и нараспев читал утреннюю молитву.
Эстер выпрямилась и убрала со лба свои светло-рыжие волосы.
— Опять приснилось! — прошептала она. — И так всегда. Из ночи в ночь
все тот же дивный сон! Я никогда не бываю так счастлива, как в эти минуты,
но хвала Господу, что это всего лишь сон!
VIII. ЗВЕЗДА ВАЛЛЕНШТЕЙНА
Был чуток героя болезненный сон,
От каждого шороха вздрагивал он.
В селениях, где на войне ночевал,
Он всякую живность уничтожал.
Великую силу он войска собрал
И много побед королю одержал.
Но больше всего он любил серебро
И вешал людей, чтобы взять их добро.
А ныне он в вечный отправился путь --
И лают собаки, и куры поют!
Из эпитафии Валленштейну
Иоганн Кеплер, великий математик и астроном, разум которого объял весь
видимый мир, в 1606 году поселился в Праге и — по причине крайне стесненных
и бедственных обстоятельств — жил в заброшенном, полуразрушенном
староградском доме, из окон которого невозможно было увидеть ничего, кроме
кузнечной мастерской, где весь день напролет ковали подковы и гвозди,
кабачка, где по ночам горланили пьяные солдаты, да дощатого забора с
разлившейся за ним болотистой лужей, в которой вечно распевали лягушки.
Когда по смерти Тихо Браге ученый принимал должность придворного астронома,
ему сулили золотые горы, но все обещания были скоро позабыты, выплаты из
казны прекратились, и теперь, чтобы раздобыть несколько жалких гульденов,
ему приходилось целыми днями торчать в финансовой камере богемского двора,
вымаливая деньги у чиновников. Часто он не знал, чем на следующий день будет
кормить больную жену и троих детей, не говоря уже о себе самом. Да и жизнь
становилась день ото дня дороже, а осенью, как и предсказал Кеплер в своем
календаре на 1606 год, в стране наступили ранние и резкие холода.
Однажды в пасмурный и дождливый ноябрьский день он в очередной раз
отправился за Градчаны в Олений ров и сторговал там у егерей императорской
охоты, охранявших дичь, вязанку дров; эту работу ему приходилось делать
самому, поскольку у него не было ни слуги, ни служанки. Груз его был невелик
— дровишек как раз хватило на то, чтобы приготовить суп на плите да
обогреть комнату, где лежала больная жена. Справившись с этим нехитрым
занятием, он сидел в нетопленой рабочей комнате и, завернувшись в еще мокрый
от дождя плащ, терпеливо пропускал мимо ушей упреки императорского тайного
советника Ханнивальда. Сей государственный муж пришел попенять ему за то,
что астрономические таблицы, ко...
