Памук Орхан. Черная книга
страница №7
... оставшегося свизантийских времен водохранилища; Галип узнал об этом из статьи Джеляля, в
которой тот с возмущением светского человека и вольтерьянской насмешкой
описывал "гнусавого сутулого адвоката", посещающего тайные сборища.
Читая статью Джеляля, в которой тот вспоминал о днях, что он провел в
пахнущей клеем и бумагой мастерекой переплетчика, где работал после ухода из
кинотеатра "Шех-задебаши", Галип наткнулся на слова, казалось относящиеся к
нему. Это была расхожая фраза, которую произносили все журналисты, вспоминая
о своем горьком или счастливом детстве: "Я читал все, что попадало мне в
руки". Это относилось не к Джелялю тех лет, когда он работал у переплетчика,
а к Галипу, который читал все написанное Джеля-лем и о Джеляле, что попадало
ему в руки.
До самой полуночи, до выхода из квартиры, Галип все время думал об этой
фразе, он воспринял ее как подтверждение того, что Джеляль знал, чем он
тогда занимался. И с этой точки зрения неделя его поисков показалась ему уже
не попыткой найти Рюйю, а частью игры, которую затеял с ним Джеляль (а
возможно, и Рюйя).
В полночь ему захотелось поскорее выбраться отсюда не только потому*
что от напряженного чтения невыносимо болели глаза, но и потому, что на
кухне он не нашел никакой еды. Он вынул из шкафа у двери и надел темно-синее
пальто Джеляля: если привратник Исмаил и его жена Камер еще не спят, увидев
сонными глазами ноги и это пальто, они решат, что вышел Джеляль. Не зажигая
света, он спустился по лестнице: в низком окошке привратника, выходящем на
входную дверь, света не было. Так как у него был ключ только от квартиры,
парадное он не закрыл, а только прикрыл дверь. Ступив на тротуар, он вдруг
почувствовал страх: сейчас из темноты выйдет человек, звонивший по телефону,
о котором он старался не думать все это время. Он представил, 4fо в руках
этого человека, который, как он догадывался, не будет незнакомым, окажется
не папка с документами, подтверждающими подготовку нового военного
переворота, а что-то гораздо более ужасное, например орудие убийства; но на
улице никого не было. Он не мог избавиться от чувства, что человек,
звонивший по телефону, будет следить за его передвижениями по улицам. Нет,
он не ставил себя ни на чье место. "Я все вижу так, как есть", - подумал он,
проходя мимо полицейского участка.
Он долго шел по улицам; по мостовым текли, смешиваясь с тающим снегом и
издавая печальные звуки, потоки воды, вырывавшиеся из водосточных труб; он
шел под каштанами, тополями и чинарами, прислушиваясь к своим шагам и шуму,
доносящемуся из кофеен; добравшись до Каракея, он насытился, съев курицу,
суп и кадаиф1, купил фрукты, хлеб и сыр и вернулся в дом Шехрикальп.
Загадки на лицах
Обычно людей различают по лицам. Льюис Кэрролл
Когда Галип садился за стол, заваленный газетными вырезками, настроение
у него не было столь оптимистичным, как вчера утром. Он включил телефон,
вспомнил телефонный разговор с человеком, который называл себя Махиром
Икинджи. Слова человека о "сундучном убийстве" и военном перевороте
заставили Галипа вспомнить о некоторых статьях Джеляля. Он вытащил их из
коробки, прочитал внимательно и вспомнил некоторые статьи и отдельные места
в статьях Джеляля, где говорилось о разных Махди. Отыскивать эти места,
разбросанные по разным статьям, пришлось долго. Галип устал, будто провел за
столом целый рабочий день.
Когда в начале шестидесятых годов Джеляль в своих статьях приветствовал
военный переворот, он, видимо, помнил слова Мевляны: писатель, желающий
внушить читательской массе какую-то идею, должен поднять ее из глубин
читательской памяти, как обломки потерпевшего крушение галеона, веками
лежащие на дне Черного моря! Читая то, что написал Джеляль на основе
исторических источников, Галип, как хороший читатель, ждал, что придут в
движение глубинные пласты его памяти, но оживилось только воображение.
Он читал о том, как двенадцатый имам запугал на Капалычарши ювелиров,
пользующихся неверными весами; о том, как сын шейха, вошедший в "Историю"
Силяхтара (Силяхтар Мехмет Ага (1658-1724) - турецкий историк и писатель),
объявленный своим отцом Махди, с помощью курдских пастухов и кузнецов
захватывал крепости; о том, как помощник посудомойки увидел во сне
Мухаммеда, сидящего на заднем сиденье белого открытого "кадиллака", едущего
по грязным мостовым Бейоглу, и после этого объявил себя Махди, чтобы поднять
проституток, цыган, карманников, несчастных, бездомных, детей, торгующих
сигаретами, и чистильщиков обуви против бандитов и негодяев; Галип отчетливо
видел цвет прочитанного: это был цвет красной черепицы и померанцевого
рассвета его собственной жизни и мечтаний. Некоторые тексты оживляли в его
памяти картинки прошлого: читая, например, о Лжемехмете Ав-джи, который
объявил себя наследником, потом падишахом, а потом и пророком, он вспомнил,
как однажды вечером Рюйя сонно улыбалась, а Джеляль рассуждал о том, что
нужно, чтобы написать статью "под Джеляля" (это может сделать тот, кто
сумеет пользоваться моей памятью, сказал он тогда). Вспомнив это, Галип
вдруг испугался, почувствовал, что его вовлекают в игру, грозящую смертью.
Тут зазвонил телефон, и, конеч но, звонил тот же человек.
-Я рад, что вы включили телефон, Джеляль-бей! - сказал знакомый голос
человека средних лет. - Я даже думать не хочу, что ты можешь быть не в
городе, не в стране в такие дни, когда в любой миг может произойти
непоправимое.
- До какой страницы справочника ты дошел?
-Я усиленно занимаюсь этим, но дело идет медленнее, чем я предполагал.
Часами глядя на цифры, человек начинает задумываться о вещах, о которых
раньше не думал. Я начал замечать в цифрах волшебные формулы, определенный
порядок, повторение комбинаций. И моя работа идет не так быстро.
- А лица видишь?
- Да, но лица появляются в результате сочетаний некоторых цифр. Цифры
не всегда разговаривают, иногда они молчат. Иногда я слышу, как мне что-то
шепчут четверки, шагая одна задругой. Выстраиваются по две, удваиваются,
распределяются симметрично по клеткам, и смотришь-вышло шестнадцать. А на
освобожденные ими места вступают семерки, и они тоже нашептывают что-то
свое. Наверно, это случайные глупые совпадения, но разве Тимур, сын
Йылдырыма, имеющий телефонный номер 140-22-40, не заставит тебя вспомнить
анкарскую битву 1402 года (Битва турецкого султана Баязида I с монгольским
правителем Тимуром (Тамерланом), состоявшаяся 28 июля 1402 г), а заодно и
то, что Йылдырым, победив варвара Тимура, взял к себе в гарем его жену?
Справочник сросся со всей нашей историей, со Стамбулом! Мне это интересно, я
медленно переворачиваю страницы, но в конце концов доберусь до тебя, так как
знаю, что только ты можешь остановить самый опасный заговор. Только ты,
Джеллль-бей, можешь остановить этот военный переворот, потому что ты натянул
тетиву лука, стрела которого привела его в движение!
- Почему?
- Когда мы разговаривали в прошлый раз, я не сказал, что они напрасно
верили в Махди, ждали Его. Их всего горстка, этих военных, но они прочитали
некоторые старые рукописи. Причем прочитали с верой, как я. Вспомни свои
статьи начала ) 961 года, просмотри статью-подражание "Великому
инквизитору", посмотри конец статьи, где ты насмехаешься, глядя на
идиллическое изображение семейного счастья на лотерейных билетах (мать
вяжет, отец читает газету - возможно, твою статью, сын делает уроки, бабушка
и кошка дремлют у печки. Если все счастливы, если все семьи такие же, как
моя, почему тогда продается так много лотерейных билетов?). Перечитай свои
тогдашние статьи о кино. Почему ты так издевался над отечественными
фильмами? Почему, когда ты смотрел эти фильмы, рассказывающие нам о нас, на
которые ходило так много людей, ты видел только флаконы одеколона, стоящие
на комоде рядом с кроватью, фотографии, выставленные на подернутом паутиной
пианино, на котором никто не играет, открытки, воткнутые по краям зеркала,
фигурки спящих собак на радиоприемнике?
- Не знаю.
-Прекрасно знаешь! Ты показывал все это как знаки нашей нищеты и
падения. Ты одинаково писал о старых вещах, выбрасываемых в пространство
между домами, о семьях, которые жили в одном доме, о поженившихся двоюродных
брате и сестре, о креслах, покрытых чехлами, чтобы не изнашивались: все это
ты представлял как постыдные знаки падения, пошлость, в которой мы погрязли.
Но потом в так называемых "исторических" статьях ты давал понять, что всегда
есть надежда на спасение; даже в самый тяжелый день может появиться некто,
кто сумеет вытащить нас из нищеты. Спаситель, который жил много веков назад,
воскреснет и вернется в Стамбул в образе Мевляны Джа-лалиддина, Шейха Галипа
или журналиста!
— Сейчас-то ты чего от меня хочешь?
- Я хочу просто увидеть тебя.
- Зачем? Ведь на самом деле у тебя нет никаких документов?
- Я хочу увидеть тебя, я все объясню.
- Я кладу трубку...
- Умоляю, - сказал голос озабоченно и уныло, - если я встречусь с
тобой, я все расскажу.
Галип выключил телефон. Он достал из шкафа в коридоре ежегодник, на
который обратил внимание еще вчера, и сел в кресло, куда садился вечерами,
вернувшись с работы, усталый Джеляль. Он держал в руках добротно
переплетенный ежегодник военного училища за 1947 год: помимо фотографий и
высказываний Ататюрка, Президента, начальника Генерального штаба,
командующих армиями и начальника училища, здесь были фотографии слушателей.
Переворачивая переложенные папиросной бумагой страницы, он не знал точно,
почему после телефонного разговора ему захотелось посмотреть этот ежегодник,
но, разглядывая его, он думал о том, что все эти люди и их глаза были
поразительно похожи друг на друга, совсем как фуражки на головах и знаки
различия в петлицах.
Большинство из тех, кто готовил в шестидесятых годах окончившийся
неудачей военный переворот-кроме пашей, которые, не подвергая свою жизнь
опасности, издалека поощряли бунтарей, - должны были быть среди молодых
офицеров, чьи фотографии были напечатаны в этом ежегоднике.
Когда стемнело, Галип принес в кабинет все ежегодники, альбомы и
фотографии из газет и журналов, что сумел найти в шкафу; поставив перед
собой коробки, забитые фотографиями, он рассматривал их и словно пьянел от
представшей перед ним картины. "Что может быть значительнее, красноречивее и
интереснее, чем фотография, документ, запечатлевший выражение человеческого
лица?" - подумал Галип. Он думал с непонятной грустью, что даже в самых
"пустых" лицах, глубина выражения и смысл которых были вытравлены искусной
ретушью, все равно остаются следы чего-то, что невозможно объяснить словами:
старательно спрятанной тайны, истории, полной воспоминаний и страха, потому
что это отразилось в глазах, бровях, во взгляде. Галип готов был
расплакаться, глядя на изумленное и счастливое лицо обойщика, выигравшего
главный приз Национальной лотереи, страхового агента, ударившего жену ножом,
или турецкой королевы красоты, получившей третье место в Европе.
Галип встал из-за стола и пересел в кресло, чтобы было легче
рассматривать лица на фотографиях, собранных Джелялем за тридцать лет,
которые стали для него отражением того нового мира, где он хотел жить. Он
стал без разбора доставать из коробки фотографии и рассматривать лица,
стараясь не видеть в них тайн и знаков. И каждое лицо стало казаться просто
лицом: с носом, глазами, ртом, как на фотографиях для документов. Иногда он
засматривался, например, на печальное красивое лицо женщины со страховым
свидетельством в руке, и его охватывала тоска, но он тут же переводил взгляд
на другую фотографию, которая не выражала никакой горечи и за которой не
проглядывала история, а была просто фотографией. Чтобы не оказаться под
влиянием историй, отраженных на лицах, он не читал тюдпиеи под фотографиями
и пометки Джеляля, сделанные на них и рядом. Он заставлял себя видеть на
фотографиях только карты человеческих лиц, и это длилось довольно долго; на
Нишанташи начался час пик, а он все смотрел и смотрел, и из глаз его лились
слезы; когда он оторвался от своего занятия, оказалось, что он просмотрел
лишь незначительную часть фотоархива Джеляля.
Палач и плачущее лицо
Не плачь, не плачь, ну пожалуйста, не плачь.
Холит Зия
Почему мы не выносим вида плачущего мужчины? Мы видим плачущую женщину,
это нам понятно, мы знаем, что женщина-создание чувствительное, она имеет
право на слезы. Плачущий же мужчина ужасает нас, наводит на мысль о
безысходности. Как будто человек исчерпал себя, все свои возможности,
рушится его мир - как это бывает, например, со смертью любимой женщины, -
или он живет в каком-то особенном мире, никак не совпадающем с нашим; есть в
мужском плаче что-то тревожное, даже пугающее. Всем известно, какой ужас и
удивление мы испытываем, когда хорошо знакомая нам карта, которую мы
называем лицом, вдруг оказывается совершенно неведомой страной. Подобный
сюжет мне попался в шестом томе истории Наймы (Найма (1655-1716) - османский
историк).
Не так давно, лет триста назад, весенней ночью к крепости Эрзурум
приближался на коне Кара Омер, самый знаменитый палач того времени.
Двенадцать дней назад ему сообщили решение падишаха и вручили фирман: на
него возлагали обязанность осуществить смертную казнь Абди Паши,
управляющего крепостью Эрзурум.
Он был доволен: расстояние Стамбул - Эрзурум, на которое в эту пору мог
уйти и месяц, он преодолел за двенадцать дней. Весенняя ночная прохлада
приятно освежала, однако его охватило внутреннее оцепенение, не свойственное
ему перед исполнением службы; он чувствовал, что непривычная робость,
нерешительность, смутное предчувствие проклятия могут помешать ему достойно
сделать свое дело.
Работа его была не из легких: надо войти в помещение, полное людей
незнакомого ему паши, передать фирман, причем сделать это уверенно, так
чтобы паша и его окружение поняли тщетность сопротивления решению падишаха;
если паша почувствует хоть на миг неуверенность палача, его тут же убьют.
Палач был человек исключительно опытный: за тридцать лет работы он казнил
около двадцати наследников престола, двух садра-замов3, шестерых визирей,
двадцать три паши и прочего люда-виновного и невиновного, честных и воров,
женщин, мужчин, детей, стариков, христиан, мусульман-более шестисот человек;
тысячи людей он подверг пыткам.
Утром перед въездом в город он сошел с коня на берегу реки и под
веселый птичий гомон совершил омовение и намаз. Он редко молился и просил у
Аллаха помощи в делах. Всемогущий, как всегда, принял молитву
своегоусердного раба.
Все шло своим чередом. Паша сразу узнал палача по петле у пояса и
красному войлочному колпаку, понял, что его ждет, и покорился судьбе.
Возможно, он знал свою вину и давно был готов к такому повороту событий.
Паша прочитал приговор не менее десяти раз и всякий раз со все большим
вниманием (так поступали все, кто действовал по правилам). Прикоснулся
губами к фирману и приложил его ко лбу (это был жест, рассчитанный на
окружающих, палач счел его неуместным). Сказал, что хочет почитать Коран и
совершить намаз (так обычно поступали искренне верующие или те, кто хотел
потянуть время). После намаза, со словами "Помните обо мне", паша снял с
себя драгоценные кольца, камни, булавки и раздал окружающим -чтобы все это
не досталось палачу (поступок тех, кто очень цеплялся за жизнь и был
настолько глуп, что с ненавистью относился к палачу). Как и большинство
приговоренных, он пытался сопротивляться, когда ему на шею набросили петлю,
но получил удар в челюсть, осел и уже покорно ждал смерти. Он плакал.
В этом не было ничего необычного, плакали почти все жертвы, но в
плачущем лице паши было нечто такое, что палач смутился - впервые за
тридцать лет. И впервые за тридцать лет он сделал то, чего не делал никогда:
перед тем как удавить жертву, накинул ей на лицо кусок ткани. Так поступали
другие палачи, но он всегда осуждал их: он считал, что палач должен до конца
смотреть в глаза жертвы, только тогда работа будет сделана быстро и
качественно.
Удостоверившись в смерти, палач, не теряя времени, отделил специальной
бритвой, называемой "шифре", голову покойника от тела и положил ее в
привезенную с собой волосяную торбу с медом: он должен будет предъявить
голову в целости и сохранности в качестве доказательства выполненного
поручения. Аккуратно погружая голову в торбу, он еще раз увидел плачущие
глаза паши; выражение этого лица внушало ему необъяснимый ужас: оно стояло
перед глазами палача до самого конца жизни, который, кстати сказать, был не
так уж далек.
Вскочив на коня, палач выехал из города: у него всегда было желание
поскорее удалиться от места казни на расстояние хотя бы двух дней пути,
чтобы не слышать горестных воплей, сопровождающих церемонию предания земле
тела жертвы. Через полтора дня непрерывного пути он добрался до крепости
Кемах (Крепость в Восточной Анатолии). Поел в караван-сарае, заперся в
комнате со своей торбой и лег спать.
Палач проспал глубоким сном полдня; во сне он видел себя в городе
своего детства Эдирне: он подошел к огромной банке сваренного матерью
варенья из инжира, аромат которого во время варки заполнял не только дом и
двор, но и весь квартал, и тут увидел, что зеленые кружочки - не плоды
инжира, а глаза плачущего лица; он чувствовал себя виноватым оттого, что
видит выражение ужаса на плачущем лице, словно свершилось что-то
неправедное; он открыл крышку банки и застыл в страхе, услышав мужские
рыдания.
На следующий день, когда он ночевал в другом караван-сарае, ему
приснился один из вечеров в юности: он шел по улице Эдирне перед закатом
солнца. Друг, имени которого он никак не мог вспомнить, привел его сюда
посмотреть, как на одном конце неба садилось солнце, а на другом поднималась
бледная полная луна. Когда солнце зашло, круг луны стал делаться ярче, ярче,
а потом на нем проступило отчетливо видное лицо плачущего человека. Улицы
Эдирне сразу превратились в беспокойные улицы другого города, и все
непонятней становилось, как луна могла превратиться в плачущее лицо.
Утром ему показалось, что увиденное во сне связано каким-то образом с
его жизнью. Зато время, что он работал палачом, он видел лица тысяч плачущих
мужчин, но ни одно из них не пробудило в нем жестокости, страха или чувства
вины. В противоположность тому, что о нем думали, вид жертв огорчал и
печалил его, но он тут же подавлял эти чувства доводами разума: он совершает
вынужденный и справедливый акт, и иначе нельзя. Он был уверен, что жертвы,
которым он отрезал головы, ломал шеи, душил, лучше палачей знали цепочку
причин, приведших их к смерти. Нет ничего более невыносимого, чем вид
мужчин, с рыданиями и мольбами, в слезах идущих к смерти. Он не уподоблялся
глупцам, которые презирали плачущих мужчин, считая, что приговоренные к
смерти должны вести себя гордо и говорить смелые слова, которые войдут в
историю и легенды, но и не поддавался парализующей жалости, как другие, не
способные понять случайной и неотвратимой жестокости жизни.
Что же мучило его во сне? Солнечным сияющим утром, проезжая по скалам
над пропастями с привязанной к седлу волосяной торбой, палач вспомнил
нерешительность, охватившую его перед въездом в Эрзурум, и смутное
предчувствие проклятья; вспомнил, как на лице, которое надлежало забыть, он
увидел тайну, заставившую его перед удушением прикрыть лицо жертвы куском
грубой ткани. Потом, на протяжении долгого дня, пока он гнал коня среди скал
поразительных очертаний (парус, кастрюля, лев с деревом инжира вместо
головы), среди незнакомых сосен и берез, по странного вида гальке по краям
холодных, как лед, рек в ущельях, он ни разу больше не подумал о выражении
лица в торбе, притороченной к седлу. Мир вокруг был какой-то удивительный,
совсем новый, неведомый прежде.
Деревья были похожи на темные тени, бессонными ночами шевелящиеся в его
воспоминаниях; он впервые обратил внимание на то, что невинные пастухи,
пасущие стада овец на зеленых холмах, держат головы на плечах так, будто это
вещь, принадлежащая другому. Вдруг увидел, что маленькие, в десять домов,
деревеньки, раскинувшиеся у подножья гор, напоминают обувь, выстроившуюся у
дверей мечети. Облака, словно сошедшие с миниатюр, поднимались прямо над
вершинами фиолетовых гор на западе, куда он доберется только через полдня,
как бы показывая ему, что мир - это пустыня. Теперь он понимал, что все
вокруг - растения, предметы, испуганные зверьки - это знаки мира, старого,
как воспоминания, пустынного, как безнадежность, и пугающего, как кошмар.
Когда по мере его продвижения на запад длинные тени приобрели другой смысл,
он почувствовал, что в воздух просачиваются знаки, признаки непонятной
тайны.
В следующем караван-сарае, куда он добрался, когда стемнело, он поел,
но почувствовал, что не сможет лечь спать, закрывшись в комнате, наедине с
торбой. Он знал, что ему не дает покоя это полное отчаяния лицо, которое
снова будет плакать, напоминая ему о происшедшем, как это случалось каждую
ночь; он боялся, что пугающий сонбудет опять наступать на него медленно,
постепенно, как зреет нарыв, а потом растекаться, как гной из раны. Он
немного отдохнул среди людей в караван-сарае, с удивлением разглядывая их
лица, и продолжил путь.
Ночь была холодная, безмолвная и безветренная; деревья и кусты стояли
не шелохнувшись; усталый конь не торопясь шел по знакомой дороге. Долгое
время он ехал бездумно, как в старые счастливые времена, ничто не тревожило
его: возможно, это было из-за кромешной тьмы (так он подумает потом). Но
когда из-за облаков выглянула луна, деревья, скалы, тени снова стали
превращаться в знаки неразрешимой загадки. Палача не пугали печальные камни
на кладбищах, одинокие сиротливые тополя, волчий вой в ночной глуши. Пугало
другое: мир будто хотел что-то поведать ему, открыть какой-то смысл, но все
терялось, как в туманном сне. Под утро палач услышал звуки, похожие на
рыдания.
Когда по-настоящему рассвело, он подумал, что шумит поднявшийся вдруг
ветер, играя в ветвях деревьев, но потом решил, что это ему чудится из-за
усталости и бессонницы. К полудню стало очевидно, что рыдания доносятся из
притороченной к седлу торбы; тогда он слез с коня, как поднимаются с теплой
постели, чтобы прикрыть скрипящие в ночи, действующие на нервы окна, и
покрепче затянул веревки, которыми была привязана к седлу торба. Не помогло.
А потом, когда полил страшный ливень, он не только слышал рыдания, но и
словно ощутил на своих щеках слезы, капающие с плачущего лица.
Снова выглянуло солнце, и он понял, что тайна мира связана с тайной
плачущего лица. Казалось, прежний мир, понятный и знакомый, держался на
понятном и простом выражении лиц, а после появления того странного выражения
на плачущем лице смысл мира исчез, оставив палача в пугающем одиночестве:
такое недоумение испытывает человек, когда на его глазах неожиданно с
треском разбивается заветная чаша или хрустальный кувшин. Пока одежды его
обсыхали на солнце, палач решил, что для того, чтобы все вернулось к старому
порядку, необходимо изменить выражение лица паши. Хотя он знал, что закон
его профессии предписывал привезти отрубленную и сразу помещенную в торбу с
медом голову в Стамбул без промедления и изменений, как она есть.
После еще одной проведенной в седле без сна безумной ночи, наполненной
звуками непрекращающихся рыданий, доносившихся из торбы, палач обнаружил,
что все вокруг сильно изменилось, чинары и сосны, размытые дороги,
деревенские колодцы будто в ужасе шарахались от него, они были из другого,
совершенно незнакомого ему мира. В полдень, очутившись в заброшенной
деревне, он на ходу машинально проглотил предложенную ему еду, а когда
отъехал от деревни и прилег под деревом, чтобы дать отдохнуть коню, то
понял: то, что он всегда считал небом, на самом деле странный голубой купол,
которого он раньше никогда не видел. После захода солнца он отправился
дальше, ему предстояло еще шесть дней пути. Однако палач чувствовал, что,
если ему не удастся прекратить рыдания в торбе, изменить выражение плачущего
лица, совершить некое волшебное действо, которое вернет миру старые,
знакомые очертания, он никогда не доберется до Стамбула.
Увидев в темноте колодец на краю деревни, из которой доносился лай
собак, он спрыгнул с коня, отвязал торбу и, осторожно держа за волосы,
вытащил из меда голову. Старательно, как обмывают новорожденного младенца,
обмыл ее колодезной водой, куском материи аккуратно вытер волосы, лицо и
взглянул на него при свете полной луны: на нем было все то же выражение
безысходной тоски; плач продолжался.
Он положил голову на край колодца, пошел к коню, достал из дорожной
сумы свои профессиональные орудия: два ножа и палки для пыток с железными
крючьями. Вернулся. Орудуя ножами, постарался исправить уголки рта. После
долгих стараний ему удалось изобразить чуть заметную улыбку. Тогда он взялся
за более тонкую работу: принялся раскрывать горестно прикрытые глаза.
Мучительными усилиями он добился того, что улыбка расползлась по всему лицу.
Он мог наконец отдохнуть. Почему-то он обрадовался, увидев синяк на челюсти
паши в том месте, куда он ткнул его кулаком перед тем, как удушить. С
торжеством ребенка, сумевшего добиться своего, он побежал к коню и положил в
суму инструменты.
Когда он вернулся к колодцу, головы на месте не было. Сначала он принял
это за шутку улыбающегося лица. Потом, сообразив, что голова упала в
колодец, не раздумывая, побежал к ближайшему дому и стуком в дверь разбудил
хозяев. Старик отец с молодым сыном, увидев перед собой человека в одеянии
палача, в страхе повиновались его приказам. До утра они возились втроем,
пытаясь достать голову из не слишком глубокого колодца. На рассвете сын,
спущенный в колодец на обвязанной вокруг пояса "душе-губной" веревке, с
ужасом поднял наконец голову, держа ее за волосы. Голова была мокрая, но не
плачущая. Палач спокойно обтер ее, опустил в торбу с медом и, довольный,
уехал на запад, сунув отцу с сыном несколько курушей.
Взошло солнце, в распускающихся по весне деревьях щебетали птицы, мир
стал прежним знакомым миром, и палач испытал огромную, как небо, радость
жизни; он преисполнился ликования. Рыданий из торбы не слышалось. Перед
полуднем палач спешился на берегу озера среди поросших соснами холмов, лег и
впервые за много дней погрузился в настоящий глубокий сон. Перед тем как
уснуть, он подошел к озеру, посмотрел на свое лицо в зеркале воды и еще раз
убедился, что мир вернул себе прежние очертания.
Через пять дней в Стамбуле, когда свидетели, лично знакомые с
казненным, скажут, что вынутая из волосяной торбы голова не принадлежит Абди
Паше и улыбчивое выражение совершенно ему не присуще, палач вспомнит
отражение своего счастливого лица в зеркале озера. Его обвинят в том, что он
получил от Абди Паши взятку и умертвил вместо него кого-то другого, возможно
невинного пастуха, а чтобы подделка не открылась, пытался перекроить лицо;
он не отрицал ни одного из обвинений, понимая, что это совершенно
бесполезно: он увидел, как вошел палач, который сейчас отделит от туловища
его голову.
Весть о том, что вместо Абди Паши казнили невинного пастуха, разнеслась
быстро, настолько быстро, что второго палача, посланного в Эрзурум, встретил
лично Абди Паша и тут же приказал убить его. Так началось восстание Абди
Паши, про которого иногда, читая буквы на его лице, говорили, что он
лжепаша. Восстание длилось двадцать лет, и за это время лишились головы
шесть с половиной тысяч человек.
Тайна буке и забытая тайна
Тысячи, тысячи тайн будут открыты, Когда тайное лицо покажет себя.
Аттар
К тому времени, как наступил вечер и перестал звучать сердитый свисток
полицейского, регулирующего движение на площади Нишак, Галип уже так долго
рассматривал фотографии, что чувство тоски и горечи, вызываемое в нем лицами
соотечественников, притупилось; слезы больше не лились из его глаз. Не
возникало и волненья, радости и веселости, пробуждаемых некоторыми лицами;
будто он ничего больше не ждал от жизни. Он глядел на фотографии с
безразличием человека, утратившего память и надежды, не имеющего будущего. В
доме царила абсолютная тишина: казалось, она зародилась где-то в глубине
сознания, а потом, постепенно разрастаясь, охватила тело и все вокруг. Он
принес с кухни хлеб с сыром и холодный чай и стал есть, продолжая
рассматривать фотографии, роняя на них крошки. На смену дневным шумам города
пришли голоса ночи: теперь он мог слышать мотор холодильника, звук
опускаемого на другом конце улицы ставня, смех, долетавший из лавки
Алааддина. Он прислушивался к торопливому стуку каблучков по мостовой,
продолжал смотреть на фотографии, уже ничего не переживая, безразличный и к
звукам, и к тишине.
"Чтобы быть похожим на героев детективных романов, постоянно находящих
следы убийцы среди вещей,-устало рассуждал Галип, - достаточно верить, что
предметы вокруг человека хранят его тайны". Из шкафа в коридоре он достал
коробку, где Джеляль собрал книги, брошюры, вырезки из газет и журналов и
фотографии, относящиеся к секте хуруфитов, и сел изучать их.
Он увидел лица, нарисованные арабскими буквами: глаза из "ба", и "айн",
брови из "з" и "р", носы из "алиф"; Джеляль выписывал буквы тщательно, как
ученик, недавно освоивший старую графику. На страницах книги, отпечатанной
литографским способом, плачущие глаза были выполнены буквами "ба" и "джим",
точка буквы "джим" стала слезой, падающей на край страницы. Те же буквы
легко прочитывались на бровях, глазах, носу и губах лица, изображенного на
старой черно-белой неотретушированной фотографии, под которой Джеляль
разборчиво написал имя одного из шейхов Бекташи. Га-лип разглядывал
выведенные буквами таблички "О, вечная любовь!" и нарисованные - так же,
буквами - галеры, качающиеся в бурном море, молнии, устремленные с неба
вниз, как взгляд, пронзительные пугающие лица, вплетенные в ветви деревьев
бороды. Он не спеша перебирал фотографии: бледные лица с выколотыми глазами,
невинные младенцы, на краешках губ которых буквами отмечены следы греха,
грешники с начертанным на лбу страшным будущим. Он увидел задумчивое
выражение на лицах повешенных бандитов и премьер-министров в белых рубашках
смертников с табличками на шее, глядящих вниз на землю, до которой не
доставали их ноги; выцветшие фотографии читателей, усмотревших разврат в
подведенных глазах известной кинозвезды; читатели, считающие себя похожими
на падишахов, пашей, Рудольфе Валентине и Муссолини, присылали свои
фотографии, отметив на них соответствующие буквы. В одной из статей Джеляль
зашифровал читателям послание, раскрывающее особый смысл и особое место
буквы "х" в слове "Аллах"; читатели, разгадавшие это послание, прислали
длинные письма, где пытались доказать, что заниматься недели, месяцы и годы
словами "утро", "лицо", "солнце", чтобы разъяснить симметричное их
начертание, - все равно что поклоняться идолам. В коробке он обнаружил
фотографии основателя секты хуруфи Фазлаллаха Астарабади, снятые с миниатюр
и дополненные буквами, арабскими и латинскими; расписанные также словами и
буквами фотографии футболистов и киноактеров хранились в пакетах из-под
вафель и разноцветной, жесткой, как резиновая подметка, жвачки,
продававшихся в лавке Алааддина; тут же были присланные Джелялю читателями
фотографии убийц, грешников и шейхов.
По надписям на обратной стороне фотографий легко было определить, что
они присланы для рубрики "Ваше лицо - ваша личность", которую Джеляль вел в
начале шестидесятых годов одновременно с рубрикой "Хочешь - верь, хочешь -
не верь"; часть фотографий была прислана в ответ на призыв Джеляля: мы хотим
видеть фотографии наших читателей и напечатать некоторые из них в нашей
рубрике! Люди на фотографиях смотрели в камеру так, будто вспоминали далекое
прошлое или увидели на миг сверкание зеленоватой молнии на далеком черном
фоне едва видимого горизонта; так, будто привычно наблюдали свое будущее,
медленно тонущее в черном болоте; так, будто знали, что утраченная память
никогда больше к ним не вернется. Галип догадывался, почему Джеляль
обозначал буквы на всех этих фотографиях, но когда он хотел эту догадку
использовать как ключ, чтобы понять, что связывает его с Джелялем и Рюйей, с
этой нереальной квартирой, определить собственное будущее, его сознание тут
же застывало, как лица, запечатленные на фотографиях, а факты, которые
необходимо было связать между собой, терялись в тумане смысла, отмеченного
на лицах.
Из литографированных книг и брошюр с большим количеством опечаток он
узнал о жизни Фазлаллаха, основателя секты хуруфи и пророка хуруфитов:
родился в 1339 году в Хорасане, в Астарабаде, недалеко от Каспийского моря.
В восемнадцать лет был суфием, совершил хадж, стал мюридом некоего шейха по
имени Хасан. Галип читал, как Фаз-лаллах набирался опыта, путешествуя по
городам Азербайджана и Ирана, вникал в содержание его разговоров с шейхами
Тебриза, Ширвана и Баку и чувствовал, что у него в душе растет неодолимое
желание "начать сначала" собственную жизнь по примеру, описанному в этих
книгах. Сбывшиеся впоследствии предвидения Фазлаллаха относительно
собственной жизни и смерти и новая жизнь, которую хотел начать он сам,
казались Галипу чем-то вполне обычным. Фазлаллах сначала прославился
толкованием снов. Однажды во сне он увидел, как два удода смотрят с дерева
на него и пророка Сулеймана; сны Фазлаллаха и Сулеймана перемешались, а две
птицы на дереве соединились в одну. В другой раз он увидел во сне, что в
пещеру, где он укрылся, к нему придет дервиш, и в самом деле к нему пришел
дервиш и сказал, что видел его во сне: они вдвоем читали книгу и, когда
переворачивали страницы, видели в буквах свои лица, а когда смотрели друг на
друга, то на лицах видели буквы из книги.
Согласно Фазлаллаху, звук - это разделительная черта между бытием и
небытием, потому что все, до чего можно дотронуться рукой, перейдя из мира
невидимого в мир материальный, имеет свой звук: чтобы понять это, достаточно
ударить друг о друга самые "беззвучные" предметы. Наиболее развитая форма
звука есть слово; высокое понятие, волшебство, называемое "словом", состоит
из букв. Буквы, означающие как смысл и суть бытия, так и образ Аллаха на
земле, можно отчетливо рассмотреть на человеческом лице. От рождения на
нашем лице есть две брови, два века, обрамленных ресницами; вместе с линией
в верхней части лба, откуда начинают расти волосы, получается семь линий. По
мере взросления к этим знакам добавляются новые линии, и их становится
четырнадцать; если удвоить это число, станет ясно, что отнюдь не случайны
двадцать восемь букв, которыми передано в Коране то, что говорил Мухаммед. А
чтобы получить тридцать две буквы языка фарси, на котором Фазлаллах говорил
и написал свою известную "Книгу о Вечном", оказывается, следует более
внимательно изучить линию волос и линию под подбородком и, разделив их
надвое, воспринимать как две отдельные буквы; прочитав об этом, Галип понял,
почему на некоторых фотографиях лица и волосы разделены посередине надвое,
как пробор набриллиантиненных волос у актеров из американских фильмов
тридцатых годов. Все выглядело очень простым, и Галипу понравилась эта
детская игра в наивность, он подумал, что понимает, почему Джеляля влекло к
играм в буквы.
Совсем как "Он" из статьи Джеляля, Фазлаллах объявил себя спасителем,
пророком, Мессией, которого ожидали иудеи и к сошествию с неба которого
готовились христиане, и одновременно Махди, появление которого возвестил
Мухаммед; он собрал в Исфагане семь человек, поверивших в него, и начал
проповедовать свое учение. Галип ощущал внутреннее успокоение, когда читал,
как Фазлаллах ходил от города к городу и разъяснял, что нет на земле места,
где можно сразу понять смысл наполненного тайнами мира, и, чтобы добраться
до них, необходимо разгадать тайну букв. Галипу показалось, что он нашел
наконец подтверждение - которого он так хотел и так ждал-тому, что и его
собственный мир полон тайн. Галип понимал, что его внутреннее спокойствие
связано с простотой этого доказательства: если правда, что мир - место,
полное тайн, то правда и существование тайного мира, на который указывают и
частью которого являются кофейная чашка, стоящая на столе, пепельница, нож
для разрезания книг и даже его собственная рука, что лежит рядом с ножом,
как застывший краб. Рюйя - внутри этого мира. А Галип - на его пороге. Через
некоторое время он войдет туда, разгадав тайну букв.
Надо только еще немножко внимательно почитать. Он перечитал страницы,
посвященные смерти Фазлаллаха. Понял, что тот видел свою смерть во сне и
ушел в смерть, как в сон. Его обвинили в ереси на том основании, что он
поклонялся не Аллаху, а буквам, людям и идолам, что он объявил себя Махди и
верил не в истинный и видимый смысл Корана, а в свои мечтания, которые
называл тайным невидимым смыслом; Фазлаллах был схвачен, осужден и повешен.
После убийства Фазлаллаха и его близких хуруфиты, преследуемые в Иране,
переселились в Анатолию; произошло это благодаря поэту Несими1, халифу
Фазлаллаха. Нагрузив ставший впоследствии легендарным у хуруфитов зеленый
сундук книгами Фазлаллаха и рукописями об учении хуруфи, поэт пошел по
Анатолии, от города к городу, заходил в отдаленные медресе, где стены были
затянуты паутиной, в жалкие обители, где сновали проворные ящерицы; он
приобрел новых сторонников, и для того, чтобы показать халифам, которых он
воспитывал, что не только Коран, но весь мир полон тайн, он обратился к
играм из слов и букв, которые изобрел, опираясь на свою любимую игру -
шахматы. Несими уподоблял линию и родинку на лице любимой букве и точке,
букву и точку - губке и жемчужине на дне моря, себя - ныряльщику, погибшему
в поисках жемчужины, а ныряльщика, охотно погрузившегося в смерть, -
влюбленному, стремящемуся к Всевышнему; завершая этот круг, Несими сравнил
Всевышнего со своей возлюбленной, за что был схвачен в Алеппо, осужден и
казнен - с него живьем содрали кожу, труп вывесили в городе на всеобщее
обозрение, а потом расчленили на семь частей и - в назидание - захоронили в
семи разных городах, где он нашел сторонников и где знали наизусть его
стихи.
Учение хуруфи, под влиянием Несими сильно распространившееся в стране
османов среди дервишей Бекташи, через пятнадцать лет после завоевания
Стамбула привлекло и султана Мехмеда Фатиха: он читал книги Фазлаллаха,
говорил о тайнах мира, о вопросах, скрытых в буквах, о тайнах Византии,
которые он наблюдал из дворца, где поселился; султан пытался понять, каким
образом любая труба, любой купол, любое дерево, на которые он смотрит, могут
стать ключом к разгадке тайны другого, подземного мира; когда об этом узнали
окружающие султана улемы, они подстерегли хуруфитов, направляющихся к нему,
схватили и заживо сожгли их.
В маленькой книжечке, напечатанной в начале второй мировой войны в
Хорасане, неподалеку от Эрзурума, Галип увидел на последней странице
приписку, из которой следовало (или приписавший хотел, чтобы так думали),
что после неудачного покушения на Баязида II, сына Фатиха, многие хуруфиты
были убиты и сожжены; тут же был наивный рисунок, изображающий мучения
хуруфитов. На другой странице в такой же примитивной манере были нарисованы
горящие на костре с тем же выражением ужаса на лице хуруфиты, которые не
подчинились приказу Сулеймана Кануни1 отправиться в ссылку. В языках
пламени, охватившего качавшиеся тела, проглядывало слово "Аллах" с
привычными буквами "алиф" и "лим", но странным было то, что из глаз людей,
горевших на огне из арабских букв, струились слезы в виде латинских букв
"О", "U" и "С". На этом рисунке Галип впервые встретил комментарий хуруфитов
по поводу "Алфавитной революции" 1928 года2, но он не придал этому значения,
потому что мысли его были заняты поиском ключа для разгадки тайны, и
продолжил изучение материалов из этой коробки.
Галип прочел длинную статью о том, что главное качество Аллаха-это
тайна, связанная с "сокрытым сокровищем". Проблема состоит в том, чтобы
найти путь и добраться до этой тайны; ведь эта тайна растворена в мире;
важно понять, что она содержится везде: в каждой вещи, в каждом предмете, в
каждом человеке. Мир - это море взаимосвязей; вкус каждой капли его соли
ведет к тайне. Читая статью усталыми покрасневшими глазами, Галип знал, что
он проникнет в тайну этого моря.
Поскольку признаки ее есть везде и во всем, тайна - это нечто, присущее
любому месту, любому предмету. Читая, Галип очень хорошо видел, как
окружающие его предметы становились знаками и его самого, и тайны, к которой
он потихоньку приближался; это было как стихи о лике возлюбленной, жемчугах,
розах, бокалах с вином, соловьях, русых волосах, огнях в ночи. Занавески,
освещенные тусклым светом лампы, старые кресла, полные воспоминаний о Рюйе,
тени на стенах, старый телефонный аппарат таили в себе столько историй и
значения, что Галип почувствовал, что незаметно для себя, как в детстве,
вступил в какую-то игру, он продолжил свои изыскания, испытывая некоторую
нерешительность, поскольку совсем как в детстве верил, что сможет выйти из
этой пугающей игры, где каждый человек и каждый предмет является копией
другого человека и другого предмета, только в том случае, если сможет стать
другим.
В начале XVII века некоторые хуруфиты поселились в отдаленных деревнях,
покинутых крестьянами, бежавшими от пашей, кадиев, бандитов и имамов во
время восстания Джеляля3, который перевернул вверх дном всю Анатолию.
Пытаясь разобрать строки длинной поэмы, рассказывающей о счастливой,
наполненной смыслом жизни в этих хуруфитских деревнях, Галип снова вспомнил
детство, чудесные дни, проведенные с Рюйей.
В те старые, далекие и счастливые времена помыслы и действия были
единым понятием. Неразделимыми были вещи, заполнявшие дома в те райские
времена, и мечты об этих вещах. В те годы счастья мечи и перья были
продолжением не только наших рук, но и душ. В те времена, когда поэт
говорил: "дерево", любой мог оживить настоящее дерево в своем воображении, и
не надо было долго трудиться и описывать ветки и листья, чтобы указать на
дерево в саду. В те времена каждый хорошо знал, что вещи и слова,
обозначающие их, очень близки друг к другу, и когда по утрам на эту
призрачную деревню спускался туман, вещи и слова, их определяющие, сливались
воедино. Проснувшиеся в те туманные утра не могли отделить сон от яви,
поэзию от жизни, людей от их имен. В те времена жизнь и истории были
настолько подлинными, что никому не приходило в голову спрашивать, что есть
жизнь, а что истории. Сны переживались, жизнь толковалась. В те времена лица
людей, как и все вокруг, были настолько наполнены смыслом, что даже те, кто
не знал грамоты и уподоблял начертание букв знакомым предметам, незаметно
для себя начинали читать написанное на лицах.
Поэт рассказывал о стоящем под вечер на горизонте солнце апельсинового
цвета и галеонах посреди недвижного пепельно-серого моря; у галеонов,
несмотря на отсутствие ветра, надувались паруса, и они двигались, оставаясь
на том же месте (поэт хотел показать, что в те далекие счастливые времена
люди еще не знали времени); далее следовало описание возвышающихся белых
мечетей, каждая из которых была как мираж, что никогда не исчезнет с
морского берега, и белоснежных минаретов: Галип догадался, что набрел на
Стамбул мечты и жизни хуруфитов, который с XVII века и по сей день остается
тайной. Он понял, что истинные хуруфиты прожили свой золотой век в Стамбуле.
И еще он понял, что годы его счастья с Рюйей остались позади. Золотой и
счастливый век хуруфитов, видимо, был недолог. Потому что, как прочитал
Галип, сразу после золотого века, когда тайну было легко разгадать,
наступили времена всеобщей смуты, тайна стала исчезать, и все люди, так же
как хуруфиты из пустых деревень, чтобы поглубже запрятать смысл некоторых
понятий, стали готовить эликсиры из крови, яиц, экскрементов и волосков, с
которыми связывали надежды, а кое-кто, чтобы упрятать тайны, стал из своих
домов в укромных уголках Стамбула рыть подземные коридоры. Эти оказались
самыми удачливыми и уцелели; другие участвовали в янычарских бунтах и потому
были схвачены и повешены на деревьях, и когда намыленные петли сжимались на
их шеях, буквы на их искаженных лицах трже искажались; ашуги с сазами ходили
по ночам в обители на окраинах города, чтобы шепотом поведать тайны
хуруфитов, но наталкивались на стену непонимания. Все это подтверждало, что
золотой век тайных уголков Стамбула и далеких заброшенных деревень, к
несчастью, закончился.
Дойдя до последней страницы старинной книги стихов, края которой были
изгрызены мышами, а в некоторых углах приятной на ощупь бумаги разрастался
влажный зеленоватый грибок плесени, Галип увидел приписку, указывающую, что
более подробные сведения на эту тему можно найти в другом издании. На
последней странице между аккуратными строками стихов и датами набора и сдачи
в печать, а также адресами типографии и издательства наборщик мелкими
буквами вписал длинное корявое предложение, из которого следовало, что
выпущенная в Хорасане, недалеко от Эрзурума, "Тайна хуруфитов и ее забвение"
- седьмая книга серии и написана она Ф. М. Учунджу, о котором с похвалой
отозвался стамбульский журналист Селим Качмаз.
Галип лихорадочно стал рыться в ворохах бумаг, журналов и газет в
поисках указанной книги. В конце концов он нашел ее среди газетных вырезок
начала шестидесятых годов, неопубликованных полемических статей и странных
фотографий. Была глубокая ночь, и стояли пугающая безнадежная тишина, какая
бывает, когда объявляется чрезвычайное положение и на улицах города вводится
комендантский час.
Внешне книга напоминала часто издаваемые в те годы патриотами-военными
книжки типа "Почему мы два века не можем догнать Запад?" или "Как нам
выбраться из нищеты?". И посвящение в ней было типичное для книг, издаваемых
в провинциальных городах Анатолии на деньги авторов: "Слушатель военного
училища! Только ты можешь спасти Родину!" Однако, начав листать ее, Галип
понял, что перед ним совершенно иное сочинение. Он поднялся с кресла,
перешел к столу Джеляля и, поставив локти с двух сторон книги, начал
внимательно читать.
"Тайна хуруфитов и ее забвение" состояла из трех глав. Первая
называлась "Тайна хуруфитов" и открывалась описанием жизни Фазлаллаха,
основателя учения хуруфи. М. Ф. Учунджу внес в рассказ светскость, описал
личность Фазлаллаха не только как суфия и мистика, но и как мыслителя,
философа, математика, лингвиста. Насколько он был пророком, спасителем,
праведником, мучеником, настолько же, а может, и больше, он был гением,
тонко думающим философом; и весьма своеобразным человеком. Поэтому
толкование идей Фазлаллаха, как это делают западные ориенталисты, с помощью
пантеизма, пифагоризма или кабалистики, означает не что иное, как убийство
Фазлаллаха западной философией, против которой он выступал на протяжении
всей своей жизни. Фазлаллах был абсолютно восточным человеком. По мнению М.
Ф. Учунджу, Восток и Запад разделили мир пополам, и половины эти кардинально
расходились в оценке таких понятий, как добро и зло, белое и черное, ангел и
дьявол, отрицали взгляды друг друга, находились в неизменном противостоянии.
Вопреки желаниям фантазеров, не было никакой возможности сблизить эти два
мира, сделать так, чтобы они жили в согласии. Один из двух миров всегда
господствовал; один всегда был господином, а это значит, что другой вынужден
был быть рабом. В подтверждение этой нескончаемой войны близнецов был
приведен ряд исторических событий, полных особого смысла: от гордиева узла
(автор писал: "то есть шифра"), разрубленного ударом меча Александра
Македонского, до крестовых походов, от двусмысленных букв и цифр на
волшебных часах, посланных Гаруном ар-Рашидом Карлу Великому, до перехода
Ганнибала через Альпы, от победы ислама в Андалусии (целая страница была
посвящена количеству колонн в мечети Кордовы) до завоевания султаном
Мехмедом Фатихом Византии и Стамбула, от падения Хазарского каганата до
поражения османов сначала у Доппио (Белая Церковь), а потом в Венеции.
Ф. М. Учунджу считал, что все эти исторические события указывали на
важный момент, о котором в завуалированном виде давно писал в своих
произведениях Фазлал-лах: периоды столкновения Запада и Востока не случайны,
они закономерны. В этих столкновениях побеждал тот из двух миров, который в
данный исторический момент видел мир полным тайн и двусмысленных загадок. А
те, кто видел мир простым, однозначным, не имеющим тайн, были обречены на
поражение и, как неизбежный результат поражения, - рабство. Вторую главу под
названием "Забвение тайны" Ф. М. Учунджу посвятил подробному описанию того,
как была забыта тайна. Тайна воплощала сущность самого бытия: это могла быть
"идея" античной философии, "бог" христиан и неоплатоников, индийская
"нирвана", "птица Симург" Аттара, "любовь" Мевляны, "скрытое сокровище"
хуруфитов, "ноумен" Канта или то, что раскрывало преступника в детективном
романе. А значит, считал Ф. М. Учунджу, забвение цивилизацией тайны следует
понимать как лишение основы мышления.
Далее Ф. М. Учунджу приступал к самой главной для хуруфитов теме: буквы
и лица. Он, как и Фазлаллах в своем "Джавидан-наме"', считал, что
скрывающийся Всевышний проявляется на человеческом лице, долго исследовал
линии на человеческом лице и свя...
