Ги де Мопассан. Пьер и Жан
страница №2
...и, флагштоки, снастипридавали этому водоему, расположенному посреди города,
сходство с густым сухостойным лесом. А над этим безлиственным
лесом кружили морские чайки, подстерегая мгновение, чтобы
камнем упасть на выкидываемые в море отбросы; юнга,
прикрепляющий блок к верхушке бом-брамсели, казалось, забрался
туда за птичьими гнездами.
— Может быть, вы пообедаете с нами запросто и проведете у
нас вечер? — спросила г-жа Ролан г-жу Роземильи.
— С удовольствием; принимаю без церемоний. Мне было бы
грустно остаться сегодня в полном одиночестве.
Пьер, который невольно злился на молодую женщину за ее
равнодушие к нему, услыхав эти слова, проворчал: "Ну, теперь
вдову не выживешь". Уже несколько дней, как он стал именовать
ее "вдовой". В самом слове не было ничего обидного, но оно
сердило Жана, — тон, которым его произносил Пьер, казался ему
злобным и оскорбительным.
Мужчины остаток пути прошли молча. Роланы жили на улице
Прекрасной Нормандки в небольшом трехэтажном доме. Жозефина,
девушка лет девятнадцати, взятая прямо из деревни ради
экономии, с характерным для крестьянки удивленным и тупым
выражением лица отворила дверь, заперла ее, поднялась следом за
хозяевами в гостиную, расположенную во втором этаже, и только
тогда доложила:
— Какой-то господин заходил три раза.
Ролан-отец, обращавшийся к служанке не иначе, как с криком и
руганью, рявкнул:
— Кто еще там приходил, чучело ты этакое!
Жозефина, которую нимало не смущали окрики хозяина,
ответила:
— Господин от нотариуса.
— От какого нотариуса?
— Да от господина Каню.
— Ну и что же он сказал?
— Сказал, что господин Каню сам зайдет нынче вечером.
Господин Леканю, нотариус, вел дела старика Ролана и был с
ним на короткой ноге. Если он счел нужным предупредить о своем
посещении, значит, речь шла о каком-то важном деле, не терпящем
отлагательств; и четверо Роланов переглянулись, взволнованные
новостью, как это всегда бывает с людьми скромного достатка при
появлении нотариуса, ибо оно знаменует перемену в их жизни,
вступление в брак, ввод в наследство, начало тяжбы и прочие
приятные или грозные события.
Ролан-отец, помолчав с минуту, проговорил:
— Что бы это могло значить?
Госпожа Роземильи рассмеялась:
— Это, наверно, наследство Вот увидите. Я приношу счастье.
Но они не ожидали смерти никого из близких, кто мог бы им
что-нибудь оставить.
Госпожа Ролан, обладавшая превосходной памятью на родню,
тотчас же принялась перебирать всех родственников мужа и своих
собственных по восходящей линии и припоминать все боковые
ветви.
Еще не сняв шляпки, она приступила к расспросам:
— Скажи-ка, отец (дома она называла мужа "отец", а при
посторонних иногда "господин Ролан"), скажи-ка, не помнишь ли
ты, на ком женился вторым браком Жозеф Лебрю?
— Помню На Дюмениль, дочери бумажного фабриканта.
— А у них были дети?
— Как же, четверо или пятеро по меньшей мере.
— Значит, с этой стороны ничего не может быть.
Она уже увлеклась этими розысками, уже начала надеяться, что
им свалится с неба хотя бы небольшое состояние. Но Пьер, очень
любивший мать, зная ее склонность к мечтам и боясь, что она
будет разочарована, расстроена и огорчена, если новость
окажется плохой, а не хорошей, удержал ее.
— Не обольщайся, мама. Американских дядюшек больше не
бывает. Скорее всего, дело идет о партии для Жана.
Все были удивлены таким предположением, а Жан почувствовал
досаду, оттого что брат заговорил об этом в присутствии г-жи
Роземильи.
— Почему для меня, а не для тебя? Твое предположение очень
спорно. Ты старший, значит, прежде всего подумали бы о тебе. И
вообще я не собираюсь жениться.
Пьер усмехнулся.
— Уж не влюблен ли ты?
Жан поморщился.
— Разве непременно надо быть влюбленным, чтобы сказать, что
покамест не собираешься жениться?
— "Покамест". Это дело другое; значит, ты выжидаешь?
— Допустим, что выжидаю, если тебе угодно.
Ролан-отец слушал, размышлял и вдруг нашел наиболее
вероятное решение вопроса:
— Глупость какая! И чего мы ломаем голову? Господин Леканю
наш друг, он знает, что Пьеру нужен врачебный кабинет, а Жану
адвокатская контора; вот он и нашел что-нибудь подходящее.
Это было так просто и правдоподобно, что не вызвало никаких
возражений.
— Кушать подано, — сказала служанка.
И все разошлись по своим комнатам, чтобы умыться перед
обедом.
Десять минут спустя они уже собрались в маленькой столовой
первого этажа.
Несколько минут прошло в молчании, потом Роланотец опять
начал вслух удивляться предстоящему визиту нотариуса.
— Но почему он не написал нам, почему три раза присылал
клерка, почему намерен прийти лично?
Пьер находил это естественным:
— Ему, наверно, нужно тотчас же получить ответ или сообщить
нам о каких-нибудь особых условиях, о которых предпочитают не
писать.
Однако все четверо были озабочены и несколько досадовали на
себя, что пригласили постороннего человека, который может
стеснить их при обсуждении дела и принятии решений.
Как только они опять поднялись в гостиную, доложили о
приходе нотариуса.
Ролан бросился ему навстречу:
— Здравствуйте, дорогой мэтр.
Он как бы титуловал г-на Леканю этим словом "мэтр", которое
предшествует фамилии всякого нотариуса.
Госпожа Роземильи поднялась:
— Я пойду, я очень устала.
Была сделана слабая попытка удержать ее, но она не
согласилась остаться; и в этот вечер, против обыкновения, никто
из троих мужчин не пошел ее провожать.
Госпожа Ролан хлопотала вокруг нового гостя.
— Не хотите ли чашку кофе?
— Нет, благодарю, я только что из-за стола.
— Может быть, чаю выпьете?
— Не откажусь, но попозже; сначала поговорим о делах.
Глубокая тишина последовала за этими словами. Нарушал ее
только размеренный ход стенных часов да в нижнем этаже служанка
гремела посудой: Жозефина была до того глупа, что даже не
догадывалась подслушивать у дверей.
Нотариус начал с вопроса:
— Вы знавали в Париже некоего господина Марешаля, Леона
Марешаля?
Господин и г-жа Ролан воскликнули в один голос:
— Еще бы!
— Он был вашим другом?
Ролан объявил:
— Лучшим другом, сударь! Но это закоренелый парижанин; он
не может расстаться с парижскими бульварами. Начальник
отделения в министерстве финансов. После отъезда из столицы я с
ним больше не встречался. А потом и переписку прекратили.
Знаете, когда живешь так далеко друг от друга...
Нотариус торжественно произнес:
— Господин Марешаль скончался!
У супругов Ролан тотчас же появилось на лице то
непроизвольное выражение горестного испуга, притворного или
искреннего, с каким встречают подобное известие.
Господин Леканю продолжал:
— Мой парижский коллега только что сообщил мне главное
завещательное распоряжение покойного, в силу которого все
состояние господина Марешаля переходит к вашему сыну Жану,
господину Жану Ролану.
Всеобщее изумление было так велико, что никто не проронил ни
слова.
Госпожа Ролан первая, подавляя волнение, пролепетала:
— Боже мой, бедный Леон... наш бедный друг... боже мой...
боже мой... Умер!
На глазах у нее выступили слезы, молчаливые женские слезы,
капли печали, как будто исторгнутые из души, которые, струясь
по щекам, светлые, и прозрачные, сильнее слов выражают глубокую
скорбь.
Но Ролан гораздо меньше думал о кончине друга, нежели о
богатстве, которое сулила новость, принесенная нотариусом.
Однако он не решался напрямик заговорить о статьях завещания и
о размере наследства и только спросил, чтобы подойти к
волновавшему его вопросу:
— От чего же он умер, бедняга Марешаль?
Господину Леканю это было совершенно неизвестно.
— Я знаю только, — сказал он, — что, не имея прямых
наследников, он оставил все свое состояние, около двадцати
тысяч франков ренты в трехпроцентных бумагах, вашему младшему
сыну, который родился и вырос на его глазах и которого он
считает достойным этого дара. В случае отказа со стороны
господина Жана наследство будет передано приюту для детей,
брошенных родителями.
Ролан-отец, уже не в силах скрывать свою радость,
воскликнул:
— Черт возьми, вот это поистине благородная мысль! Не будь
у меня потомства, я тоже, конечно, не забыл бы нашего славного
друга!
Нотариус просиял.
— Мне очень приятно, — сказал он, — сообщить вам об этом
лично. Всегда радостно принести добрую весть.
Он и не подумал о том, что эта добрая весть была о смерти
друга, лучшего друга старика Ролана, да тот и сам внезапно
позабыл об этой дружбе, о которой только что заявлял столь
горячо.
Только г-жа Ролан и оба сына сохраняли печальное выражение
лица. Она все еще плакала, вытирая глаза платком и прижимая его
к губам, чтобы удержать всхлипыванья.
Пьер сказал вполголоса:
— Он был хороший, сердечный человек. Мы с Жаном часто
обедали у него.
Жан, широко раскрыв загоревшиеся глаза, привычным жестом
гладил правой рукой свою густую белокурую бороду, пропуская ее
между пальцами до последнего волоска, словно хотел, чтобы она
стала длинней и уже.
Дважды он раскрывал рот, чтобы тоже произнести
приличествующие случаю слова, но, ничего не придумав, сказал
только:
— Верно, он очень любил меня и всегда целовал, когда я
приходил навещать его.
Но мысли отца мчались галопом; они носились вокруг вести о
нежданном наследстве, уже как будто полученном, вокруг денег,
словно скрывавшихся за дверью и готовых хлынуть сюда сейчас же,
завтра же, по первому слову.
Он спросил:
— А затруднений не предвидится?.. Никаких тяжб?
Никто не может оспорить завещание?
Господин Леканю, видимо, был совершенно спокоен на этот
счет.
— Нет, нет, мой парижский коллега сообщает, что все
абсолютно ясно. Нам нужно только согласие господина Жана.
— Отлично, а дела покойник оставил в порядке?
— В полном.
— Все формальности соблюдены?
— Все.
Но тут бывший ювелир почувствовал стыд — неосознанный
мимолетный стыд за ту поспешность, с какой он наводил справки.
— Вы же понимаете, — сказал он, — что я так сразу обо
всем спрашиваю потому, что хочу оградить сына от неприятностей,
которых он может и не предвидеть. Иногда бывают долги,
запутанные дела, мало ли что, и можно попасть в затруднительное
положение. Не мне ведь получать наследство, я справляюсь ради
малыша.
Жана всегда звали в семье "малышом", хотя он был голову выше
Пьера.
Госпожа Ролан, словно очнувшись от сна и смутно припоминая
что-то далекое, почти позабытое, о чем когда-то слышала, — а
быть может, ей только померещилось, — проговорила, запинаясь:
— Вы, кажется, сказали, что наш бедный друг оставил
наследство моему сыну Жану?
— Да" сударыня.
Тогда она добавила просто:
— Я очень рада: это доказывает, что он нас любил.
Ролан поднялся:
— Вам угодно, дорогой мэтр, чтобы сын мой тотчас же дал
письменное согласие?
— Нет, нет, господин Ролан. Завтра. Завтра у меня в
конторе, в два часа, если вам удобно.
— Конечно, конечно, еще бы!
Госпожа Ролан тоже поднялась, улыбаясь сквозь слезы: она
подошла к нотариусу, положила руку на спинку его кресла и,
глядя на г-на Леканю растроганным и благодарным взглядом
матери, спросила:
— Чашечку чаю?
— Теперь пожалуйста, сударыня, с удовольствием.
Позвали служанку, она принесла сначала сухое печенье --
пресные и ломкие английские бисквиты, как будто предназначенные
для клюва попугаев, которые хранятся в наглухо запаянных
металлических банках, чтобы выдержать кругосветное путешествие.
Потом она пошла за суровыми салфетками, теми сложенными
вчетверо чайными салфетками, которые никогда не стираются в
небогатых семьях. В третий раз она вернулась с сахарницей и
чашками, а затем отправилась вскипятить воду. Все молча ждали.
Говорить никому не хотелось; о многом следовало подумать, а
сказать было нечего. Одна только г-жа Ролан пыталась
поддерживать разговор. Она рассказала о рыбной ловле,
превозносила "Жемчужину", хвалила г-жу Роземильи.
— Она прелестна, прелестна, — поддакивал нотариус.
Ролан-отец, опершись о камин, — как бывало зимой, когда
горел огонь, — засунул руки в карманы и вытянул губы, словно
собираясь засвистеть: его томило неодолимое желание дать волю
своему ликованию.
Братья, одинаково закинув ногу на ногу, сидели в двух
одинаковых креслах по левую и правую сторону круглого стола,
стоявшего посреди комнаты, и пристально смотрели перед собой;
сходство позы еще сильней подчеркивало разницу в выражении их
лиц.
Наконец подали чай. Нотариус взял чашку, положил сахару и
выпил чай, предварительно накрошив в него небольшой бисквит,
слишком твердый, чтобы его разгрызть; потом он встал, пожал
руки и вышел.
— Итак, — повторил Ролан, прощаясь с гостем, — завтра в
два часа, у вас в конторе.
— Да, завтра в два.
Жан не промолвил ни слова.
После ухода нотариуса некоторое время еще длилось молчание,
затем старик Ролан, хлопнув обеими руками по плечам младшего
сына, воскликнул:
— Что же ты, подлец, не поцелуешь меня?
Жан улыбнулся и поцеловал отца.
— Я не знал, что это необходимо.
Старик уже не скрывал своей радости. Он кружил по комнате,
барабанил неуклюжими пальцами по мебели, повертывался на
каблуках и повторял:
— Какая удача! Что за удача" Вот это удача!
Пьер спросил:
— Вы, стало быть, близко знали Марешаля в Париже?
Отец ответил:
— Еще бы, черт возьми! Да он все вечера просиживал у нас;
ты, верно, помнишь, как он заходил за тобой в коллеж в
отпускные дни и как часто провожал тебя туда после обеда. Да
вот в то утро, когда родился Жан, именно Марешаль и побежал за
доктором. Он завтракал у нас, твоя мать почувствовала себя
плохо. Мы тотчас поняли, в чем дело, и он бросился со всех ног.
Впопыхах он еще вместо своей шляпы захватил мою. Я потому это
помню, что после мы очень смеялись над этим. Может быть, и в
смертный час ему вспомнился этот случай, а так как у него не
было наследников, он и сказал себе: "Раз уж я помог этому
малышу родиться, оставлю-ка я ему свое состояние".
Госпожа Ролан, откинувшись на спинку глубокого кресла,
казалось, вся ушла в воспоминания о прошлом. Она прошептала,
как будто размышляя вслух:
— Ах, это был добрый друг, беззаветно преданный и верный,
редкий человек по нынешним временам.
Жан поднялся.
— Я пройдусь немного, — сказал он.
Отец удивился и попробовал его удержать, — ведь нужно было
еще кое-что обсудить, обдумать, принять коекакие решения. Но
Жан заупрямился, отговариваясь условленной встречей К тому же
до введения в наследство будет еще достаточно времени, чтобы
обо всем потолковать.
И он ушел; ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.
Пьер заявил, что тоже уходит, и через несколько минут
последовал за братом.
Когда супруги остались одни, старик Ролан схватил жену в
объятия, расцеловал в обе щеки и сказал, как бы отводя упрек,
который она часто ему делала:
— Видишь, дорогая, богатство свалилось нам с неба. Вот и
незачем мне было торчать дольше в Париже, надрывая здоровье
ради детей, вместо того чтобы перебраться сюда.
Госпожа Ролан нахмурилась.
— Богатство свалилось с неба для Жана, — сказала она, — а
Пьер?
— Пьер? Но он врач, он без куска хлеба не будет... да и
брат, конечно, поможет ему.
— Нет, Пьер не примет помощи Наследство досталось Жану,
одному Жану. Пьер оказался жестоко обделенным.
Старик, видимо, смутился:
— Так мы откажем ему побольше.
— Нет. Это тоже будет несправедливо.
Тогда он рассердился:
— А ну тебя совсем! Я-то тут при чем? Вечно ты выкопаешь
какую-нибудь неприятность. Непременно надо испортить мне
настроение. Пойду-ка лучше спать. Покойной ночи. Что ни говори,
это удача, чертовская удача!
И он вышел, радостный и счастливый, так и не обмолвясь ни
словом сожаления о покойном друге, который перед смертью столь
щедро одарил его семью.
А г-жа Ролан снова погрузилась в раздумье, пристально глядя
в коптящее пламя догорающей лампы.
II
Выйдя из дому, Пьер направился в сторону Парижской улицы,
главной улицы Гавра, людной, шумной, ярко освещенной. Свежий
морской ветер ласкал ему лицо, и он шел медленно, с тросточкой
под мышкой, заложив руки за спину.
Ему было не по себе, он чувствовал какую-то тяжесть,
недовольство, словно получил неприятное известие. Он не мог бы
сказать, что именно его огорчает, отчего так тоскливо на душе и
такая расслабленность во всем теле. Он испытывал боль, но что
болело, он и сам не знал... Где-то в нем таилась болезненная
точка, едва ощутимая ссадина, место которой трудно определить,
но которая все же не дает покоя, утомляет, мучает, — какое-то
неизведанное страдание, крупица горя.
Когда он дошел до площади Театра и увидел ярко освещенные
окна кафе Тортони, ему захотелось зайти туда, и он медленно
направился к входу. Но в последнюю минуту он подумал, что
встретит там приятелей, знакомых, что с ними придется
разговаривать, и его внезапно охватило отвращение к мимолетной
дружбе, которая завязывается за чашкой кофе и за стаканом вина.
Он повернул обратно и снова пошел по главной улице, ведущей к
порту.
Он спрашивал себя: "Куда же мне пойти? — мысленно ища
место, которое бы его привлекло и отвечало бы его душевному
состоянию. Но ничего не мог придумать, потому что, хотя он и
тяготился одиночеством, ему все же не хотелось ни с кем
встречаться.
Дойдя до набережной, он с минуту постоял в нерешительности,
потом свернул к молу: он избрал одиночество.
Наткнувшись на скамью, стоявшую у волнореза, он сел на нее,
чувствуя себя уже утомленным, потеряв вкус к едва начавшейся
прогулке.
Он спросил себя: "Что со мной сегодня?" — и стал рыться в
своей памяти, доискиваясь, не было ли какой неприятности, как
врач расспрашивает больного, стараясь найти причину недуга.
У него был легко возбудимый и в то же время трезвый ум; он
быстро увлекался, но потом начинал рассуждать, одобряя или
осуждая свои порывы; однако в конечном счете побеждало
преобладающее свойство его натуры, и человек чувств в нем
всегда брал верх над человеком рассудка.
Итак, он старался понять, откуда взялось это раздражение,
эта потребность бродить без цели, смутное желание встретить
кого-нибудь для того лишь, чтобы затеять спор, и в то же время
отвращение ко всем людям, которых он мог бы встретить, и ко
всему, что они могли бы ему сказать.
И он задал себе вопрос: "Уж не наследство ли Жана?"
Да, может быть, и так.
Когда нотариус объявил эту новость, Пьер почувствовал, как у
него забилось сердце. Ведь человек не всегда властен над собою,
нередко им овладевают страсти внезапные и неодолимые, и он
тщетно борется с ними.
Он глубоко задумался над физиологическим воздействием,
которое может оказывать любое событие на наше подсознание,
вызывая поток мыслей и ощущений мучительных или отрадных;
зачастую они противоречат тем, к которым стремится и которые
признает здравыми и справедливыми наше мыслящее "я",
поднявшееся на более высокую ступень благодаря развившемуся
уму.
Он старался представить себе душевное состояние сына,
получившего большое наследство: теперь он может насладиться
множеством долгожданных радостей, недоступных ранее из-за
отцовской скупости; но все же он любил отца и горько оплакивал
его.
Пьер встал и зашагал к концу мола. На душе у него стало
легче, он радовался, что понял, разгадал самого себя, что
разоблачил второе существо, таящееся в нем.
"Итак, я позавидовал Жану, — думал он — По правде говоря,
это довольно низко! Теперь я в этом убежден, так как прежде
всего у меня мелькнула мысль, что он женится на госпоже
Роземильи. А между тем я вовсе не влюблен в эту благоразумную
куклу, она способна только внушить отвращение к здравому смыслу
и житейской мудрости. Следовательно, это не ревность, это
зависть, и зависть беспредметная, в ее чистейшем виде, зависть
ради зависти! Надо следить за собой!"
Дойдя до сигнальной мачты, указывающей уровень воды в порту,
он чиркнул спичкой, чтобы прочесть список судов, стоявших на
рейде в ожидании прилива. Тут были пакетботы из Бразилии,
Ла-Платы, Чили и Японии, два датских брига, норвежская шхуна и
турецкий пароход, которому Пьер так удивился, как если бы
прочел "швейцарский пароход"; и ему представился, словно в
каком-то причудливом сне, большой корабль, где" взбираются по
мачтам люди в тюрбанах и шароварах.
"Какая глупость, — подумал он, — ведь турки — морской
народ!"
Пройдя еще несколько шагов, он остановился, чтобы посмотреть
на рейд. С правой стороны, над Сент-Адресс, на мысе Гэв, два
электрических маяка, подобно близнецам-циклопам, глядели на
море долгим, властным взглядом. Выйдя из двух смежных очагов
света, оба параллельных луча, словно гигантские хвосты комет,
спускались прямой, бесконечной, наклонной линией с высшей точки
берега к самому горизонту. На обоих молах два других огня,
отпрыски этих колоссов, указывали вход в Гавр; а дальше, по ту
сторону Сены, виднелись еще огни, великое множество огней: они
были неподвижны или мигали, вспыхивали или гасли, открывались
или закрывались — точно глаза, желтые, красные, зеленые глаза
порта, стерегущие темное море, покрытое судами, точно живые
глаза гостеприимной земли, которые одним механическим движением
век, неизменным и размеренным, казалось, говорили: "Я здесь. Я
— Трувиль, я — Онфлер, я — Понт-Одмер". А маяк Этувилля,
вознесясь над всеми огнями в такую высь, что издали его можно
было принять за планету, указывал путь в Руан меж песчаных
отмелей вокруг устья Сены.
Над глубокой, над беспредельной водой, более темной, чем
небо, там и сям, словно мелкие звездочки, виднелись огоньки.
Они мерцали в вечерней мгле, то близкие, то далекие, белым,
зеленым или красным светом. Почти все они были неподвижны, но
иные как будто перемещались; это были огни судов, стоявших на
якоре или еще только идущих на якорную стоянку.
Но вот в вышине, над крышами города, взошла луна, словно и
она была огромным волшебным маяком, зажженным на небосклоне,
чтобы указывать путь бесчисленной флотилии настоящих звезд.
Пьер проговорил почти вслух:
— А мы-то здесь портим себе кровь из-за всякого вздора!
Вдруг близ него, в широком, черном пролете между двумя
молами, скользнула длинная причудливая тень. Перегнувшись через
гранитный парапет, Пьер увидел возвращавшуюся в порт рыбачью
лодку; ни звука голосов, ни всплеска волн, ни шума весел не
доносилось с нее; она шла неслышно, ветер с моря, надувал ее
высокий темный парус.
Пьер подумал: "Если жить в рыбачьей лодке, пожалуй, можно
было бы найти покой!" Потом, пройдя еще несколько шагов, он
заметил человека, сидевшего на конце мола.
Кто же это? Мечтатель, влюбленный мудрец, счастливец или
горемыка? Пьер приблизился, ему хотелось увидеть лицо этого
отшельника; и вдруг он узнал брата.
— А-а, это ты, Жан?
— А-а... Пьер... Что ты здесь делаешь?
— Решил подышать свежим воздухом. А ты?
Жан рассмеялся:
— Я тоже дышу свежим воздухом.
Пьер сел рядом с братом.
— Очень красиво, правда?
— Да, красиво.
По звуку голоса он понял, что Жан ничего не видел. Пьер
продолжал:
— Когда я здесь, мной овладевает страстное желание уехать,
уйти на этих кораблях куда-нибудь на север или на юг. Подумать
только, что эти огоньки прибывают со всех концов света, из
стран, где благоухают огромные цветы, где живут прекрасные
девушки, белые или меднокожие, из стран, где порхают колибри,
бродят на свободе слоны, львы, где правят негритянские царьки,
из всех тех стран, что стали сказками, потому что мы не верим
больше ни в Белую Кошечку, ни в Спящую Красавицу. Да, недурно
было бы побаловать себя прогулкой в дальние края, но для этого
нужны средства, и не малые...
Он вдруг замолчал, вспомнив, что у брата есть теперь эти
средства, что, избавленный от всех забот, от каждодневного
труда, свободный, ничем не связанный, счастливый, радостный, он
может отправиться, куда ему вздумается, — к белокурым шведкам
или к черноволосым женщинам Гаваны.
Но тут, как это часто бывало с ним, у него внезапно и
мгновенно пронеслось в уме: "Куда ему! Он слишком глуп, он
женится на вдове, только и всего". Такие мысли приходили ему в
голову вопреки его воле, и он не мог ни предвидеть их, ни
предотвратить, ни изменить, словно они исходили от его второй,
своенравной и необузданной, души.
Пьер встал со скамьи.
— Оставляю тебя мечтать о будущем; мне хочется пройтись.
Он пожал брату руку и сказал с большой теплотой:
— Ну, мой маленький Жан, вот ты и богач! Я очень доволен,
что мы встретились здесь и я могу сказать тебе с глазу на глаз,
как это меня радует, как сердечно я тебя поздравляю и как
сильно люблю.
Жан, кроткий и ласковый от природы, растроганно пробормотал:
— Спасибо... спасибо... милый Пьер, спасибо тебе.
Пьер повернулся и медленно зашагал по молу, заложив руки за
спину, с тросточкой под мышкой.
Вернувшись в город, он снова спросил себя, куда же ему
деваться: он досадовал на то, что прогулка рано оборвалась, что
встреча с братом помешала ему посидеть у моря.
Вдруг его осенила мысль: "Зайду-ка я выпить стаканчик у
папаши Маровско", — и он направился к кварталу Энгувиль.
С папашей Маровско он познакомился в клинике, в Париже.
Ходили слухи, что этот старый поляк — политический эмигрант,
участник бурных событий у себя на родине; приехав во Францию,
он заново сдал экзамен на фармацевта и вернулся к своему
ремеслу. О прошлой его жизни никто ничего не знал; поэтому
среди студентов и практикантов, а впоследствии среди соседей о
нем слагались целые легенды. Репутация опасного заговорщика,
нигилиста, цареубийцы, бесстрашного патриота, чудом
ускользнувшего от смерти, пленила легко воспламеняющееся
воображение Пьера Ролана; он подружился со старым поляком, но
так и не добился от него никаких признаний о прежней его жизни.
Из-за Пьера старик и переехал в Гавр и обосновался тут,
рассчитывая, что молодой врач доставит ему хорошую клиентуру.
А пока он кое-как перебивался в своей скромной аптеке,
продавая лекарства лавочникам и рабочим своего квартала.
Пьер частенько под вечер заходил к нему побеседовать
часок-другой; ему нравилась невозмутимость старика,
немногословная его речь, прерываемая длинными паузами, так как
он видел в этом признак глубокомыслия и мудрости.
Один-единственный газовый рожок горел над прилавком,
заставленным пузырьками. Витрина ради экономии освещена не
была. На стуле, стоявшем за прилавком, вытянув ноги, уткнувшись
подбородком в грудь, сидел старый плешивый человек и крепко
спал. Большой нос, похожий на клюв, и облысевший лоб придавали
спящему унылый вид попугая.
От звона колокольчика старик проснулся и, узнав доктора,
вышел ему навстречу, протягивая обе руки.
Его черный сюртук, испещренный пятнами от кислот и сиропов,
чересчур просторный для тощего маленького тела, смахивал на
старую сутану; аптекарь говорил с сильным польским акцентом и
очень тоненьким голосом, отчего казалось, что это лепечет
маленький ребенок, который еще только учится говорить.
Когда Пьер сел напротив старика, тот спросил:
— Что нового, дорогой доктор?
— Ничего. Все то же.
— Вы что-то невеселы нынче.
— Я редко бываю веселым.
— Я вижу, вам надо встряхнуться. Хотите выпить чего-нибудь?
— С удовольствием.
— Сейчас я угощу вас моим новым изделием. Вот уже два
месяца я стараюсь состряпать что-нибудь из смородины; до сих
пор из нее изготовляли только сиропы... Ну, а я добился... я
добился... хорошая настоечка, прямо отличная!
Очень довольный, он подошел к шкафу, открыл дверцу и достал
бутылочку. В его походке и во всех его движениях было что-то
недоделанное, незавершенное: никогда он не вытягивал руки во
всю длину, не расставлял широко ноги, не делал ни одного
законченного, решительного жеста. Таковы же были его мысли: он
как бы обещал их, намечал, набрасывал, подразумевал, но никогда
не высказывал.
Главной заботой его жизни, по видимому, было изготовление
сиропов и настоек "На хорошем сиропе или хорошей настойке
наживают состояние", — любил он повторять.
Он изобрел сотни сладких наливок, но ни одна из них не имела
успеха Пьер утверждал, что Маровско напоминает ему Марата.
На лотке, служившем для приготовления лекарств, старик
принес из задней комнаты две рюмки и наполнил их; подняв рюмки
к газовому рожку, собеседники принялись рассматривать жидкость.
— Какой чудесный цвет, прямо рубиновый! — сказал Пьер.
— Не правда ли?
Старческое лицо поляка, напоминавшее попугая, так и сияло.
Доктор отхлебнул, посмаковал, подумал, еще раз отхлебнул и
объявил:
— Хороша, очень хороша! И какой-то вкус необычный Да это
находка, дорогой мой!
— Вам нравится? Я очень рад.
Маровско попросил у доктора совета, как ему окрестить свое
изобретение; он хотел назвать его "настой из смородины", или
"смородиновая наливка", или "смородин", и даже "смородилка".
Пьер не одобрил ни одного из этих названий.
Старик предложил:
— А может быть, так, как вы сейчас сказали: "Рубиновая"?
Но доктор отверг и это название, хотя оно и было найдено им
самим, а посоветовал назвать наливку просто "смородиновкой".
Маровско объявил, что это великолепно.
Потом они умолкли и просидели несколько минут под одиноким
газовым рожком, не произнося ни слова.
Наконец у Пьера вырвалось почти против воли:
— А у нас новость, и довольно странная: умер один из
приятелей отца и оставил все свое состояние моему брату.
Аптекарь как будто не сразу понял, но, помедлив, высказал
надежду, что половина наследства достанется доктору. Когда же
Пьер объяснил, как обстоит дело, аптекарь выразил крайнее
удивление и досаду; рассерженный тем, что его молодого друга
обошли, он несколько раз повторил.
— Это произведет дурное впечатление.
Пьер, которому опять стало не по себе, пожелал узнать, что
Маровско имеет в виду. Почему это произведет дурное
впечатление? Что тут дурного, если его брат наследует состояние
близкого друга их семьи?
Но осторожный старик ничего не прибавил в объяснение своих
слов.
— В таких случаях обоим братьям оставляют поровну. Вот
увидите, это произведет дурное впечатление.
Пьер ушел раздосадованный, возвратился в родительский дом и
лег спать.
Некоторое время он еще слышал тихие шаги Жана в соседней
комнате, потом выпил два стакана воды и заснул
III
Пьер проснулся на другой день с твердым намерением добиться
успеха в жизни.
Не впервые приходил он к этому решению, но ни разу не
пытался осуществить его. Когда он пробовал силы на новом
поприще, надежда быстро разбогатеть некоторое время
поддерживала в нем энергию и уверенность в себе; но первое
препятствие, первая неудача заставляли его искать нового пути.
Зарывшись в теплую постель, он предавался размышлениям
Сколько врачей за короткий срок стали миллионерами! Для этого
нужна только известная ловкость; ведь за годы учения он имел
случай узнать цену самым знаменитым профессорам и считал их
ослами. Уж он-то стоит не меньше, чем они, а может быть, и
больше Если только ему удастся завоевать аристократическую и
богатую клиентуру Гавра, он с легкостью будет зарабатывать по
сотне тысяч франков в год. И он принимался тщательно
подсчитывать будущий верный доход. Утром он отправляется из
дому навещать больных. Если взять в среднем на худой конец
десять человек в день, по двадцать франков с каждого, это даст
самое меньшее семьдесят две тысячи франков в год, даже
семьдесят пять: ведь наверняка будет не десять больных, а
больше. После обеда он принимает у себя в кабинете также в
среднем десять пациентов по десяти франков; итого, положим,
тридцать шесть тысяч франков. Вот вам и сто двадцать тысяч
франков — сумма кругленькая. Старых пациентов и друзей он
будет посещать за десять франков и принимать у себя за пять;
это, может быть, слегка уменьшит итог, но возместится
консилиумами и разными случайными доходами, всегда
перепадающими врачу.
Достигнуть всего этого совсем нетрудно при помощи умелой
рекламы, например, заметок в "Фигаро", указывающих на то, что
парижские медицинские круги пристально следят за поразительными
методами лечения, применяемыми молодым и скромным гаврским
медиком. Он станет богаче брата, и не только богаче — он будет
знаменит и счастлив, потому что своим состоянием будет обязан
только себе; и он щедро одарит своих старых родителей, по праву
гордящихся его известностью. Он не женится, чтобы не связать
себя на всю жизнь с одной-единственной женщиной, но у него
будут любовницы — какие-нибудь хорошенькие пациентки.
Он почувствовал такую уверенность в успехе, что вскочил с
постели, словно желая тотчас овладеть им, и, быстро одевшись,
пустился на поиски подходящего помещения.
Бродя по улицам, он думал о том, до чего ничтожны
побудительные причины наших поступков. Он мог бы, он должен был
бы прийти к этому решению еще три недели тому назад, а оно
внезапно родилось только теперь и, несомненно, потому, что его
брат получил наследство.
Он останавливался только перед теми дверьми, где висело
объявление, извещавшее о сдаче хорошей или роскошной квартиры;
от предложений без этих прилагательных он отворачивался с
презрением и, осматривая квартиры, держался высокомерно,
высчитывал высоту потолков, набрасывал в записной книжке план,
отмечал сообщение между комнатами и расположение выходов,
причем заявлял, что он врач и много принимает на дому. Лестница
должна быть широкой и содержаться в чистоте. И вообще выше
второго этажа он поселиться не может.
Записав семь или восемь адресов и наведя сотню справок, он
вернулся домой, опоздав к завтраку на четверть часа.
Уже в передней он услышал стук тарелок. Значит, завтракали
без него. Почему? Никогда у них в доме не соблюдалась такая
точность. Обидчивый по природе, он сразу почувствовал
неудовольствие и досаду.
Как только он вошел, Ролан сказал ему:
— Ну, Пьер, пошевеливайся! Ты ведь знаешь, мы в два часа
идем к нотариусу. Сегодня не время копаться.
Доктор, ничего не отвечая, поцеловал мать, пожал руку отцу и
брату и сел за стол; потом взял с большого блюда посреди стола
оставленную для него отбивную. Она оказалась остывшей, сухой и,
наверно, была самая жилистая. Он подумал, что ее могли бы
поставить в печку до его прихода и что не следовало терять
голову до такой степени, чтобы совершенно забыть о другом сыне,
о старшем. Разговор, прерванный его приходом, возобновился.
— Я бы вот что сделала на твоем месте, — говорила Жану
г-жа Ролан — Прежде всего я устроилась бы богато, так, чтобы
это всем бросалось в глаза, стала бы бывать в обществе, ездить
верхом и выбрала бы однодва громких дела для защиты, чтобы
выступить в них и завоевать положение в суде. Я сделалась бы
своего рода адвокатом-любителем, за которым клиенты гонятся.
Слава богу, ты теперь избавлен от нужды, и если будешь
заниматься своей профессией, то, в сущности, только для того,
чтобы не растерять своих знаний; мужчина, впрочем, никогда не
должен сидеть без дела.
Ролан-отец, чистя грушу, заявил:
— Нет уж, извините! Я на твоем месте купил бы хорошую
лодку, катер, вроде тех, что у наших лоцманов. На нем можно
дойти хоть до Сенегала!
Высказал свое мнение и Пьер. В конце концов, не богатство
составляет духовную ценность человека. Людей посредственных оно
только заставляет опускаться, но в руках сильных людей оно --
мощный рычаг. Правда, такие люди редки. Если Жан подлинно
незаурядный человек, то теперь, когда он избавлен от нужды, он
может доказать это. Но работать придется в тысячу раз больше,
чем при других обстоятельствах. Не в том задача, чтобы
выступать за или против вдов и сирот и класть в карман
столько-то экю за всякий выигранный или проигранный процесс, но
в том, чтобы стать выдающимся юристом, светилом права.
Пьер добавил в виде заключения:
— Будь у меня деньги, сколько бы трупов я вскрыл!
Старик Ролан пожал плечами:
— Та-та-та! Самое мудрое, что можно сделать, — это жить в
свое удовольствие. Мы не вьючные животные, а люди. Когда
родишься бедняком, нужно работать, и, что поделаешь, приходится
работать! Но когда имеешь ренту — черта с два! Каким нужно
быть дуралеем, чтобы лезть из кожи вон.
Пьер ответил свысока:
— У нас разные взгляды! Я уважаю только знание и ум и
презираю все остальное.
Госпожа Ролан всегда старалась смягчить постоянные стычки
между отцом и сыном, поэтому она переменила разговор и стала
рассказывать об убийстве в БольбекНуанто, происшедшем на
прошлой неделе. Все тотчас же с увлечением занялись
подробностями этого злодеяния, захваченные тайной преступлений;
ведь как бы ни были жестоки, позорны и отвратительны
преступления, они всегда возбуждают в людях любопытство и
обладают непонятной, но, бесспорно, притягательной силой.
Однако старик Ролан то и дело смотрел на часы.
— Ну, — сказал он, — пора отправляться.
Пьер усмехнулся.
— Еще нет и часа. По правде говоря, незачем было заставлять
меня есть холодную котлету.
— Ты пойдешь к нотариусу? — спросила г-жа Ролан.
Он сухо ответил:
— Нет. Зачем? Мое присутствие там совершенно лишнее.
Жан молчал, словно дело вовсе его не касалось. Когда
говорили об убийстве в Больбеке, он, как юрист, высказал
кое-какие замечания и развил некоторые соображения о
преступности. Теперь он умолк, но блеск его глаз, яркий румянец
щек-все, вплоть до лоснящейся бороды, казалось, кричало о его
торжестве.
После ухода родных Пьер, снова оставшись в одиночестве,
возобновил утренние поиски квартиры. В течение двух-трех часов
он поднимался и спускался по лестницам, пока не обнаружил
наконец на бульваре Франциска I очаровательное помещение:
просторный бельэтаж с двумя выходами на разные улицы, с двумя
гостиными, с застекленной галереей, где больные в ожидании
своей очереди могли бы прогуливаться среди цветов, и с
восхитительной круглой столовой, обращенной окнами к морю.
Он уже решил было нанять эту квартиру, но цена в три тысячи
франков остановила его, тем более что нужно было заплатить
вперед за первый квартал, а у него не было ничего и впредь не
предвиделось ни единого су.
Скромное состояние, накопленное отцом, едва приносило восемь
тысяч франков ренты, и Пьер упрекал себя за то, что нередко
ставил родителей в стесненное положение своими колебаниями в
выборе профессии, своими планами, никогда не доводимыми до
конца, и постоянными переменами факультетов. И он ушел,
пообещав дать ответ не позже чем через два дня: он решил, как
только Жана введут в права наследства, попросить у него денег
на уплату за первый квартал или даже за полугодие, что
составило бы полторы тысячи франков.
"Ведь это всего на несколько месяцев, — думал он — Быть
может, я возвращу долг до конца года. Это так просто, он с
удовольствием даст мне взаймы".
Так как еще не было четырех часов, а делать ему было
решительно нечего, он пошел в городской сад и долго сидел там
на скамье, ни о чем не думая, устремив глаза в землю,
подавленный и удрученный.
Между тем все предыдущие дни, с самого своего возвращения в
отчий дом, он проводил совершенно так же, но вовсе не страдал
так жестоко от пустоты своего существования и от собственного
бездействия. Чем же он заполнял свой день с утра до вечера?
В часы прилива он слонялся по молу, по улицам, по кафе,
сидел у Маровско, — словом, не делал ровно ничего. И вдруг эта
жизнь, до сих пор нисколько не тяготившая его, представилась
ему отвратительной, невыносимой. Будь у него хоть немного
денег, он нанял бы коляску и поехал за город покататься вдоль
ферм, окруженных оградами, в тени буков и вязов; но он ведь
вынужден высчитывать цену каждой кружки пива, каждой почтовой
марки, и подобные прихоти ему недоступны. Он вдруг подумал о
том, как тяжело в тридцать с лишком лет, краснея, просить у
матери луидор на мелкие расходы, и пробормотал, царапая землю
концом тросточки:
— Черт возьми, если бы только у меня были деньги!
И мысль о наследстве брата опять кольнула его, подобно
осиному жалу, но он с досадой отогнал ее, не желая поддаваться
чувству зависти.
Вокруг него в пыли дорожек играли дети. Белокурые, кудрявые,
они с серьезным видом, важно и сосредоточенно сооружали
маленькие песчаные горки, чтобы потом растоптать их ногами.
Пьер находился в том мрачном состоянии духа, когда человек
заглядывает во все уголки своей души и перетряхивает все
тайники ее.
"Наши труды подобны работе этих малышей", — думал он. А
затем спросил себя, не в том ли высшая мудрость жизни, чтобы
произвести на свет два-три таких бесполезных существа и с
любопытством и радостью следить за их ростом. У него мелькнула
мысль о женитьбе Когда ты не одинок — не чувствуешь себя таким
неприкаянным. По крайней мере, в часы смятения и неуверенности
подле тебя будет живое существо; ведь уже много значит, если в
тяжелую минуту можешь сказать женщине "ты".
И он начал думать о женщинах.
Он мало знал их: в Латинском квартале у него бывали только
мимолетные связи, которые обрывались, как только кончались
деньги, присланные из дому на месяц, и возобновлялись или
заменялись новыми в следующем месяце А ведь должны же
существовать на свете и другие женщины — добрые, нежные,
отзывчивые Разве не была его мать душою и очарованием домашнего
очага? Как он хотел бы встретить женщину, настоящую женщину!
Он вдруг встал со скамейки и решил навестить г-жу Роземильи.
Но затем так же быстро опустился на место. Нет, она ему не
нравится! Почему? В ней было слишком много прозаического,
будничного здравого смысла; да и притом она, конечно,
предпочитает Жана Пьер не признавался себе в этом прямо, но это
обстоятельство играло немалую роль в невысоком мнении, которое
он составил себе об умственных способностях вдовы, если он и
любил брата, то все таки считал его посредственностью и ставил
себя выше него.
Однако нельзя же было оставаться тут до ночи, и он, как
накануне вечером, с тоскою спрашивал себя:
— Куда же мне деваться?
Ему хотелось внимания, нежности, чтобы его приласкали,
утешили. Утешили — но в чем? Он сам не мог бы сказать этого.
Он чувствовал себя разбитым и обессиленным, а в такие минуты
присутствие женщины, ее ласка, прикосновение ее руки, шелест
платья, нежный взгляд черных или голубых глаз необходимы нашему
сердцу сейчас же, сию минуту.
Ему вспомнилась одна служаночка из пивной: как-то вечером он
проводил ее и зашел к ней, а потом встречался с нею время от
времени.
Он снова встал со скамьи и решил пойти выпить кружку пива с
этой девушкой Что он ей скажет? Что она скажет ему? Вероятно,
ничего. Не все ли равно? На несколько мгновений он задержит ее
руку в своей! Она как будто расположена к нему. Почему бы ему
не видеться с нею почаще?
Он нашел ее в полупустой пивной, где она дремала на стуле.
Трое посетителей курили трубки, облокотясь на дубовые столы,
кассирша читала роман, а хозяин, без пиджака, крепко спал на
скамейке.
Завидев Пьера, девушка быстро вскочила и подошла к нему.
— Здравствуйте, как поживаете?
— Ничего, а ты?
— Отлично Редко вы к нам заглядываете!
— Да, я очень занят. Ты ведь знаешь, я врач.
— Да ну! Вы мне этого не говорили. Кабы я знала, то к вам
бы и обратилась: я хворала на прошлой неделе. Что вы закажете?
— Кружку пива, а тебе?
— Тоже кружку пива, если ты угощаешь.
И она сразу перешла на "ты", как будто, предложив угостить
ее, он дал на это молчаливое согласие. Сидя друг против друга,
они разговорились. Время от времени она брала его за руку с
привычной фамильярностью девицы, продающей свои ласки, и, глядя
на него зазывающим взглядом, спрашивала:
— Почему не заходишь чаще? Ты мне нравишься, миленький.
Но он уже испытывал к ней отвращение, видя, что она глупа,
груба и вульгарна. Женщины, говорил он себе, должны являться
нам в мечтах или в ореоле роскоши, скрашивающей их пошлость.
— Ты на днях проходил мимо с красивым блондином, — сказала
она, — у него такая большая борода. Это брат твой, что ли?
— Брат.
— Экий красавчик!
— Ты находишь?
— Еще бы! И сразу видно, что веселый.
Какое непонятное побуждение толкнуло его вдруг рассказать
служанке из пивной о наследстве Жана? Почему эта мысль, которую
он гнал от себя, когда был один, которую отталкивал из страха
перед смятением, вносимым ею в душу, — почему теперь он не
удержал ее, почему дал сорваться с языка, словно не мог
побороть желания излить свое переполненное горечью сердце?
— Моему брату повезло, — сказал он, заложив ногу на ногу
— Он только что получил наследство в двадцать тысяч франков
ренты.
Ее голубые глаза широко раскрылись, и в них блеснул алчный
огонек.
— Ого! Кто же ему оставил, бабушка или тетка?
— Нет, старый друг моих родителей.
— Всего только друг? Быть не может! А тебе ничего не
оставил?
— Нет. Я очень мало знал его.
Она подумала немного и сказала с хитрой усмешкой:
— Ну и везет же твоему брату, что у него такие друзья! Не
мудрено, что он совсем не похож на тебя!
Он ощутил безотчетное желание ударить ее по лицу, и губы его
судорожно кривились, когда он спросил:
— Что ты хочешь этим сказать?
Она ответила самым невинным и простодушным тоном:
— а Да ничего. Я говорю, что ему счастье привалило, а тебе
нет.
Он бросил на стол двадцать су и вышел.
В ушах неотступно звучали слова: "Не мудрено, что он совсем
не похож на тебя".
Что она думала, что разумела под этими словами? Несомненно,
в них скрывалась насмешка, какой-то злой и подлый намек. Уж не
решила ли эта девка, что его брат-сын Марешаля?
Это подозрение, падавшее на его мать, так потрясло Пьера,
что он остановился, ища взглядом, где бы присесть.
Прямо перед ним было кафе. Он вошел туда и сказал
подошедшему гарсону:
— Кружку пива.
Сердце у него колотилось, по телу пробегала дрожь. И вдруг
ему вспомнилось, что сказал накануне Маровско: "Это произведет
дурное впечатление". Неужели у старика явилась та же мысль, то
же подозрение, что и у этой твари?
Нагнувшись над кружкой, он смотрел, как пузырится и тает
белая пена, и спрашивал себя: "Неужели ктонибудь поверит такой
нелепости?"
Причины, способные возбудить это гнусное подозрение,
открывались ему одна за другой — ясные, очевидные,
беспощадные. Что старый холостяк, не имеющий наследников,
оставляет свое состояние обоим сыновьям своего друга — это
вполне понятно и естественно, но если он оставляет его целиком
одному из сыновей, то люди, конечно, будут удивляться,
шушукаться и в конце концов лукаво улыбаться. Как он сам не
предвидел этого, как не почувствовал этого отец, как не
догадалась об этом мать? Нет, они слишком обрадовались
неожиданному богатству, чтобы это могло прийти им в голову. И
разве такие честные, порядочные люди, как его родители,
способны заподозрить такую гнусность"?
Да, но окружающие, соседи — булочник, бакалейщик и другие
лавочники, все, кто их знал, — разве не будут повторять
отвратительную сплетню, забавляться ею, злорадствовать,
смеяться над отцом и с презрением говорить о матери?
Заметила же служанка пивной, что Жан блондин, а он брюнет,
что они не похожи друг на друга ни лицом, ни походкой, ни
осанкой, ни характером, — ведь теперь это бросится в глаза
всем, поразит всех. Когда зайдет речь об одном из сыновей
Роланов, теперь будут спрашивать: "Это который же, настоящий
или побочный?"
Он поднялся, решив предупредить брата, предостеречь его от
страшной опасности, угрожающей чести их матери. Но что может
сделать Жан? Самое простое было бы, конечно, отказаться от
наследства, пусть оно пойдет на бедных, друзьям же и знакомым,
успевшим узнать о завещании, сказать, что его статьи и условия
неприемлемы, что они сделали бы Жана не наследником, а только
хранителем чужого состояния.
По дороге домой он решил, что с братом ему следует
повидаться наедине, чтобы не заводить такой разговор при
родителях.
Еще на пороге до него донесся шум голосов и смех из
гостиной, а войдя туда, он увидел г-жу Роземильи и капитана
Босира, которых отец привел с собой и оставил обедать, чтобы
отпраздновать радостную новость.
Для возбуждения аппетита были поданы вермут и абсент, и все
пришли в хорошее настроение. Капитан Босир был маленький
человечек, который столько катался по морям, что стал совсем
круглым, и казалось, что у него даже мысли круглые, как
прибрежная галька; он смеялся так, что в его горле рокотали
одни звуки "р", и был убежден, что жизнь чудесна и ничем в ней
не нужно пренебрегать.
Он чокался со стариком Роланом, а Жан подносил дамам по
второй рюмке.
Госпожа Роземильи отказывалась, но капитан Босир, знавший ее
покойного мужа, воскликнул:
— Смелее, смелее, сударыня, как говорится "bis геpetita
placent", а это значит: "Два вермута никогда не повредят". С
тех пор как я больше не хожу в море, я каждый день перед обедом
сам устраиваю себе небольшую качку. После кофе добавляю еще
немного килевой, и к вечеру у меня волнение на море. Правда, до
шторма я никогда не довожу, никогда, — боюсь крушения.
Ролан, поощряемый старым капитаном в своей страсти к
мореплаванью, покатывался со смеху; от абсента лицо его
раскраснелось, глаза помутнели. У него было толстое брюхо
лавочника, как будто вместившее в себя все остальные части
тела, дряблое брюхо, какое бывает у людей сидячего образа
жизни; не оставалось уже ни бедер, ни груди, ни рук, ни шеи,
словно на сиденье с гула нагромоздилась вся его туша.
Босир, напротив, нес...
