Генрих Манн. Верноподданный
страница №11
...туоз, пылко целовал свою ученицу, чему она отнюдь непротивилась. "Если бы Кинаст видел", - думал Дидерих, но он и сам
почувствовал себя задетым.
- Вы не находите, графиня, - сказал он, - что учитель музыки слишком
натуралистично играет?
- Но это вполне соответствует моему замыслу, - удивленно ответила она.
- Я, видите ли, полагал лишь... - неуверенно пробормотал Дидерих и
испуганно умолк: из-за кулис показалась не то фрау Геслинг, не то какая-то
другая дама, очень на нее похожая. Эмми тоже оказалась тут, молодую чету
застукали, поднялся крик, плач. Вулков повысил голос.
- Не-е-т, бургомистр. Стариком Буком вам теперь не отговориться. Пусть
он и протащил резолюцию насчет городской биржи труда: все дело в том, как
проводить ее в жизнь, а это уж от вас зависит.
Доктор Шеффельвейс хотел сказать что-то в свое оправдание, но Магда
закричала, что у нее и в мыслях нет выйти за такого человека, для него,
дескать, и служанка хороша.
- Ей следовало бы взять еще более вульгарный тон, - заметила авторша. -
Ведь они parvenus*.
______________
* Выскочки (фр.).
И Дидерих, улыбаясь, поддакнул, хотя вся эта передряга в доме, так
напоминавшем его собственный, привела его в полное смятение. Про себя он
согласился с Эмми, которая заявила, что такого положения нельзя больше
терпеть ни минуты, и позвала служанку. А когда та появилась, - вот
чертовщина! - оказалось, что это тайная графиня. Неожиданно в тишине,
вызванной ее появлением, прогудел бас Вулкова:
- Да бросьте вы меня морочить разговорами о вашем гражданском долге.
Разрушать сельское хозяйство - это, по-вашему, гражданский долг?
В публике многие оглянулись; президентша в ужасе прошелестела:
- Оттохен, бога ради!
- Что там такое? - Он подошел к двери. - Пусть только попробуют
пикнуть!
Но никто не сделал такой попытки. Вулков повернулся к бургомистру.
- Ведь ясно, что вашей биржей труда вы отнимаете рабочую силу у нас,
землевладельцев Восточной Пруссии{273}. И кроме того: на этой несчастной
бирже есть даже представители рабочих - а вы берете на себя еще и
посредничество в сельском хозяйстве. К чему это приведет? К объединению
батраков, конечно. Так ведь, бургомистерчик? - Его лапища опустилась на
податливое плечо доктора Шеффельвейса. - Все ваши махинации мы насквозь
видим. И не потерпим их!
На сцене вулковская племянница обращалась к публике: семье фабриканта
не положено было слышать ее монолог.
- Как? Мне, графской дочери, стать женой учителя музыки? Никогда! Хоть
эти люди сулят мне приданое, но пусть другие унижаются ради денег. Я знаю, к
чему обязывает меня мое высокое происхождение!
В зале зааплодировали. Фрау Гарниш и фрау Тиц утирали слезы, вызванные
благородством чувств тайной графини. Однако слезы полились вновь, когда
племянница сказала:
- Но где мне, служанке, найти жениха столь же высокого происхождения?
Бургомистр, очевидно, отважился на какое-то возражение, потому что
Вулков сердито крикнул:
- Устраивать безработных - не мое дело! Я ради них разоряться не
намерен. В свой карман залезать не позволю!
Тут Дидерих не мог больше сдержаться и, расшаркавшись, отвесил поклон
регирунгспрезиденту. Но и у президентши были все основания отнести поклон на
свой счет.
- Знаю, - прошептала она, умиленная, - это место мне удалось.
- Ваше искусство, графиня, находит прямой путь к сердцам, - сказал
Дидерих. И так как Магда и Эмми шумно хлопнули крышкой рояля, а потом
дверьми, он прибавил: - Высокодраматическое искусство! - И тут же,
повернувшись в другую сторону: - На следующей неделе состоятся выборы двух
гласных на места Лауэра и Бука-младшего. Хорошо, что Вольфганг Бук отказался
добровольно.
- Позаботьтесь, - сказал Вулков, - чтобы на их места попали приличные
люди. У вас как будто хорошие отношения с "Нетцигским листком"?
Дидерих таинственно понизил голос:
- Я пока еще держусь в тени, господин президент. Так лучше для блага
националистической идеи.
- Смотрите-ка! - сказал Вулков и сам пристально посмотрел на Дидериха.
- Вы, я вижу, сами не прочь выставить свою кандидатуру?
- Готов принести такую жертву. В органах городского самоуправления
слишком мало надежных людей - с националистической точки зрения.
- А что бы вы сделали, если бы вас избрали?
- Позаботился бы о скорейшей ликвидации биржи труда.
- Ну конечно, - сказал Вулков, - вполне естественно для
националистически мыслящего немца.
- Я офицер, - говорил между тем на сцене лейтенант, - и не потерплю,
дорогая Магда, чтобы с этой девушкой, пусть она всего лишь бедная служанка,
плохо обращались.
Лейтенант из первого акта, неимущий кузен, которому прочили в жены
тайную графиню, - жених Магды! Зрители дрожали от волнения. Фрау фон Вулков
сама это заметила.
- Драматические ситуации - моя сильная сторона, - сказала она
потрясенному Дидериху.
У доктора Шеффельвейса не было времени предаваться художественным
эмоциям, его томило предчувствие больших неприятностей.
- Никто, - уверял он, - не приветствовал бы так радостно новые
веяния...
- Знаем мы эти песни, голубчик. Радостно приветствовать, когда это
ничего не стоит, на это вы мастак.
- Необходимо провести решительную черту между преданными монархистами и
бунтарями! - подхватил Дидерих.
Бургомистр умоляюще воздел руки.
- Господа! Не поймите меня превратно. Я на все готов. Но что пользы от
черты, если у нас почти все, кто не голосует за свободомыслящих, голосуют за
социал-демократов?
Вулков яростно хрюкнул и взял с буфетной стойки сардельку. Но Дидерих
сохранял несокрушимую веру в успех.
- Если выборы без вмешательства не обещают положительных результатов,
значит, надо вмешаться, только и всего.
- Но как это сделать? - сказал Вулков.
Вулковская племянница тем временем опять взывала к публике:
- Он не может не узнать во мне графини, ведь он - отпрыск того же
аристократического рода, что и я!
- О графиня, - воскликнул Дидерих, - я сгораю от любопытства: узнает он
в ней графиню?
- Конечно, узнает, - ответила президентша. - Уже по хорошим манерам они
узнают друг друга.
И в самом деле, лейтенант и племянница переглянулись; Магда и Эмми
вместе с фрау Геслинг ели сыр с ножа. Дидерих стоял, раскрыв рот. Публику
невоспитанность семьи фабриканта рассмешила. Племянницы Бука, фрау Кон,
Густа Даймхен - все ликовали, И Вулков тоже прислушался. Он слизнул жир с
пальцев и сказал:
- Ну, Фрида, твое дело в шляпе, они смеются.
Сочинительница и впрямь удивительно расцвела. Ее глаза за стеклами
пенсне лихорадочно блестели, из груди вырывались вздохи, ей не сиделось на
месте, осмелев, она даже высунулась из буфетной в зал, тотчас же многие
повернули головы и устремили на нее любопытные взгляды, а теща бургомистра
помахала ей ручкой. Взбудораженная сочинительница громко шепнула через
плечо:
- Господи, битва выиграна.
- Если б и у нас это так же быстро делалось, - молвил ее супруг. -
Итак, милейший доктор, как же вы думаете прибрать к рукам нетцигчан?
- Господин президент! - Дидерих прижал руку к сердцу. - В Нетциге
воцарится истинно монархический дух, ручаюсь головой и всем своим
достоянием.
- Прекрасно, - сказал Вулков.
- Ибо, - продолжал Дидерих, - у нас есть агитатор, которого я назвал бы
первоклассным. Да, первоклассным, - повторил он, объемля этим словом все. -
И это его величество, это сам кайзер!
Доктор Шеффельвейс торопливо подтянулся.
- Исключительнейшая личность... Весь порыв и действие... Оригинальный
мыслитель...
- Конечно, - сказал Вулков. Он уперся кулаками в колени и разглядывал
пол, точно призадумавшийся людоед. Дидерих и бургомистр заметили вдруг, что
он искоса примеривается к ним взглядом. - Господа, - он замялся, - ну, так и
быть, скажу вам. Я полагаю, что рейхстаг будет распущен.
Дидерих и доктор Шеффельвейс подались вперед, они прошептали:
- Господину президенту это доподлинно известно?..
- Недавно мы с военным министром были на охоте у моего кузена господина
фон Квицина.
Дидерих расшаркался. Он что-то лопотал, он сам не знал что. Он это
предрек! Еще в тот вечер, когда его принимали в ферейн ветеранов, он
ссылался на слова, якобы сказанные его величеством, - а может быть, и не
"якобы"?.. Ведь Дидерих в своей речи прямо заявил от имени кайзера: "Я
разгоню всю эту лавочку". И вот так оно и будет - совершенно так, как если
бы он, Дидерих, действовал сам. Его охватил мистический трепет... Тем
временем Вулков продолжал:
- Эйген Рихтер и компания отжили свой век. Если они не проглотят
законопроект о военном бюджете, им крышка. - И Вулков провел кулаком по
губам, точно пир людоедов начинался.
Дидерих овладел собой.
- Это... это величественно! Нет никаких сомнений, все это личная
инициатива кайзера.
Доктор Шеффельвейс побледнел.
- Значит, предстоят новые выборы в рейхстаг? А я так радовался, что у
нас там столь надежный депутат... - Он еще больше перепугался. - То есть
Кюлеман, конечно, тоже друг Рихтера...
- Злопыхатель! - фыркнул Дидерих. - Бродяга, не помнящий родства! - Он
вращал глазами. - На сей раз Нетциг с ними покончит! Мне бы только в гласные
пройти, господин бургомистр!
- И что тогда? - спросил Вулков.
Дидерих сам не знал. К счастью, в зале произошел какой-то переполох:
там задвигали стулья и кто-то попросил открыть главные двери. Это был
Кюлеман. Больной старик, с трудом неся свое грузное тело, торопливо прошел
по зеркальной галерее. В буфетной нашли, что со времен процесса он сильно
сдал.
- Будь его воля, он оправдал бы Лауэра, но большинством голосов было
решено иначе, - сказал Дидерих.
- Камни в почках, говорят, ведут к смертельному исходу, - заметил
доктор Шеффельвейс.
- А в рейхстаге мы для него те же почечные камни, - сострил Вулков.
Бургомистр подхихикнул. Дидерих сделал круглые глаза. Он наклонился к
уху Вулкова и прошептал:
- Его завещание...
- А что там такое?
- Он оставляет свое состояние городу, - важно объяснил доктор
Шеффельвейс. - Возможно, мы построим на эти деньги приют для грудных
младенцев.
- Приют для грудных младенцев? - презрительно фыркнул Дидерих. -
По-вашему, это предел патриотизма?
- Вот оно что! - Вулков кивнул Дидериху в знак одобрения. - Сколько у
него монет?
- По меньшей мере полмиллиона, - сказал бургомистр и поспешил заверить:
- Я был бы счастлив, если б удалось добиться...
- Это очень просто, - уверенно сказал Дидерих.
Вдруг в зале засмеялись, и засмеялись совсем не так, как прежде, а
искренне, от души и, без всякого сомнения, - злорадно. Президентша, словно
спасаясь бегством, кинулась за стойку, казалось, она готова забраться под
нее.
- Боже праведный! - заныла фрау фон Вулков - Все погибло!
- Да ну? - протянул ее супруг и, грозно насупившись, стал в дверях. Но
и это не смогло сдержать веселье в зале.
Магда говорила тайной графине: "Поворачивайся живей, деревенская чушка!
Подай господину лейтенанту кофе!" - "Чаю!" - поправлял чей-то голос. "Кофе!"
- повторяла Магда; голос настаивал на своем. Магда - на своем. Публика
поняла, что это пререкаются Магда и суфлер. К счастью, лейтенант нашел выход
из положения, он звякнул шпорами и сказал: "Прошу того и другого", - после
чего публика засмеялась уже добродушно. Но президентша кипела от
негодования.
- Вот вам публика! Она была и остается зверем! - скрежеща зубами,
проговорила фрау фон Вулков.
- На всякую старуху бывает проруха, - сказал супруг и подмигнул
Дидериху.
- Но если люди понимают друг друга, - так же многозначительно ответил
Дидерих, - прорухи никогда не будет.
И тут он счел за благо всецело посвятить себя фрау фон Вулков и ее
творению. Пусть бургомистр тем временем предает своих друзей и обещает
Вулкову исполнить все его пожелания относительно выборов.
- Моя сестра - дура, - сказал Дидерих. - Дома я ее проберу.
Фрау фон Вулков пренебрежительно усмехнулась.
- Бедняжка, она делает, что может. Но публика! Какая нестерпимая
беззастенчивость, какая неблагодарность! Ведь только что автора так
вознесли, так восхищались его идеалами!
- Поверьте, графиня, - проникновенно сказал Дидерих, - не вам одной
приходится делать столь горький вывод. Такова уж общественная жизнь. - Он
думал об энтузиазме, который всех обуревал после его столкновения с
оскорбителем величества, и об испытаниях, посыпавшихся затем на его голову.
- В конечном счете правда все-таки торжествует! - заключил он.
- Вы тоже такого мнения? - сказала она с улыбкой, точно пробившейся
сквозь тучу. - Да. Доброе. Истинное. Прекрасное. - Она протянула ему тонкую
руку. - Верю, друг мой, что мы с вами найдем общий язык.
Дидерих, понимая, что несет в себе это мгновенье, смело приложился к
пальчикам фрау фон Вулков и щелкнул каблуками. Прижав руку к сердцу, он
сказал проникновенным голосом:
- Поверьте мне, графиня...
Вулковская племянница и юный Шпрециус остались наедине, он наконец
узнал в ней униженную графиню, она в нем - неимущего кузена; им было уже
известно, что они предназначены друг для друга, и вот они вдвоем мечтают о
будущем блеске, о зале, сверкающем позолотой, где они вместе с другими
избранниками смиренно и гордо будут упиваться лучами монаршей милости...
Президентша вздохнула.
- Вам я могу признаться, - произнесла она. - Я здесь очень тоскую по
двору. Если по рождению принадлежишь, подобно мне, к дворцовой знати... А
теперь...
Дидерих увидел за стеклами ее пенсне две слезинки. Эта нечаянно
открывшаяся ему трагедия из жизни аристократов так его потрясла, что он стал
во фронт.
- Ваше сиятельство, - сказал он сдержанно и отрывисто. - Значит, тайная
графиня?.. - Он испугался и умолк.
Как раз в эту минуту бургомистр своим бесцветным голосом говорил на ухо
фон Вулкову, что Кюлеман не будет больше выставлять свою кандидатуру, а на
его место свободомыслящие собираются выдвинуть доктора Гейтейфеля. Он
соглашался с Вулковом, что надо уже сейчас, пока еще никто не ждет роспуска
рейхстага, предпринять необходимые контрмеры...
Дидерих осмелился наконец прервать молчание, он сказал тихо и бережно:
- Но надеюсь, графиня, что все кончится хорошо? Их ведь никто больше не
разлучит?
Фрау фон Вулков овладела собой и с большим тактом перешла от интимного
тона душевных излияний к тону непринужденной болтовни:
- Боже мой, господин доктор, что вы хотите, этот злосчастный денежный
вопрос! Разве могут наши молодые люди быть счастливы?
- Почему бы им не обратиться в суд? - воскликнул Дидерих, оскорбленный
в своем чувстве законности.
Но фрау фон Вулков поморщилась:
- Fi donc!* Это привело бы к тому, что молодой граф, то есть Ядассон,
объявил бы своего отца психически неполноценным. В третьем акте, который вы
сейчас увидите, Ядассон угрожает этим лейтенанту в сцене, по-моему,
удавшейся мне. Неужели лейтенанту взять такой грех на душу? А дробление
родового имущества? В вашей среде это, быть может, не встретило бы особых
возражений. Но у нас, видите ли, многое, невозможно.
______________
* Что вы! (фр.).
Дидерих поклонился.
- Высшие сферы руководствуются понятиями, недоступными нашему
пониманию. Да, пожалуй, и пониманию судей.
Президентша кротко улыбнулась:
- И вот лейтенант очень деликатно отказывается от тайной графини и
женится на дочери фабриканта.
- На Магде?
- Разумеется. А тайная графиня выходит за учителя музыки. Так угодно
высшим силам, дорогой доктор, перед которыми там, - в голосе ее послышались
глухие нотки, - остается лишь склониться.
У Дидериха было еще одно сомнение, но он затаил его. Почему бы
лейтенанту не жениться на молодой графине без приданого? Дидериха, с его
мягким, чувствительным сердцем, такая идиллия вполне удовлетворила бы. Но
увы! В нынешние суровые времена иные взгляды на вещи.
Занавес опустился, и публика, поборов волнение, вызванное спектаклем,
наградила щедрыми аплодисментами молодого лейтенанта и служанку, - они,
конечно, долго еще будут страдать от своей тяжелой участи, ведь они лишены
доступа ко двору.
- Это действительно ужасно! - вздыхали фрау Гарниш и фрау Кон.
Возле буфетной стойки Вулков сказал в заключение беседы с бургомистром:
- Мы еще вправим мозги этой банде! - Затем тяжело опустил свою лапищу
на плечо Дидериху. - Ну что, милейший доктор, моя жена уже пригласила вас на
чашку чая?
- Само собой, и приходите поскорее! - Фрау фон Вулков протянула ему
руку для поцелуя, и Дидерих, совершенно счастливый, удалился. Сам Вулков
выразил желание встретиться с ним! Он готов плечом к плечу с Дидерихом
завоевать Нетциг!
Пока супруга президента, окруженная восхищенными зрителями, принимала в
зеркальной галерее поздравления, Дидерих обрабатывал общественное мнение.
Гейтейфель, Кон, Гарниш и еще несколько человек мешали ему. Они - правда,
очень сдержанно - давали понять, что пьеса, на их взгляд, чистейшая дичь.
Дидериху пришлось выразительно намекнуть на превосходный третий акт, и
только тогда они замолчали. Он подробно продиктовал все, что ему было
известно о драматурге, редактору Нотгрошену, который очень спешил, - номер
газеты уже верстался.
- Если насочините какого-нибудь вздору, я отхлещу вас по щекам вашей же
стряпней! Поняли, вы, писака?
Нотгрошен поблагодарил и простился. Кюнхен, слышавший весь разговор,
ухватил Дидериха за пуговицу и визгливо затараторил:
- Послушайте, драгоценнейший! Одно только вы должны были еще сказать
нашему господину обер-сплетнику...
Редактор, услышав свое прозвище, вернулся, а Кюнхен продолжал:
- Дивное творенье достопочтеннейшей фрау фон Вулков было уже однажды
предвосхищено, и не кем иным, как нашим непревзойденным мастером Гете в его
"Побочной дочери"{282}. А высшей похвалы, надо полагать, нельзя и придумать
для писательницы.
Дидерих не был уверен в полезности кюнхенского открытия, но счел
излишним поделиться с ним своими сомнениями. Старикашка уже несся с
разлетающимися волосами сквозь толпу; издали видно было, как он шаркает
ножкой, излагая фрау фон Вулков результаты своих сравнительных изысканий. И,
разумеется, он потерпел фиаско, какого даже Дидерих не мог предугадать.
Президентша отрезала ледяным тоном:
- Вы что-то напутали, господин профессор. И вообще разве "Побочная
дочь" сочинение Гете? - спросила она, недоверчиво морщась.
Кюнхен уверял ее, что тут не может быть ошибки, но тщетно.
- Во всяком случав, вы читали в журнале "Семейный очаг" мой роман, а я
его только инсценировала. Все мои произведения строго оригинальны. Я
полагаю, что присутствующие, - она обвела взглядом окруживших ее нетцигчан,
- в корне пресекут злостные слухи.
Она кивком отпустила Кюнхена, и он отошел, судорожно ловя открытым ртом
воздух. Дидерих, с ноткой презрительной жалости в голосе, напомнил ему о
Нотгрошене, который уже испарился вместе с опасными сведениями, и Кюнхен
бросился за редактором, чтобы предупредить катастрофу. Окинув взглядом зал,
Дидерих увидел, что картина переменилась: публика теснилась не только вокруг
жены президента, но и вокруг старого Бука. Это было поразительно, но таковы
уж люди; они раскаивались, что дали сегодня волю своим инстинктам. Один за
другим они благоговейно подходили к старику, и на лицах их читалось желание
забыть о случившемся. Так велика была, невзирая на тяжелые потрясения,
власть исстари признанной традиции! И Дидерих решил, что лучше не отставать
от большинства, это может обратить на себя внимание. Удостоверившись, что
Вулков уехал, он направился к Буку засвидетельствовать свое почтение. Возле
старика, который сидел в мягком кресле, специально для него поставленном у
самой сцены, в эту минуту никого не было; его рука как-то удивительно
трогательно свисала с подлокотника. Он поднял глаза на Дидериха.
- Вот и вы, мой дорогой Геслинг. Я часто сожалел о том, что вы ни разу
больше не зашли... - сказал он очень просто и благожелательно.
Дидерих мгновенно почувствовал, как на глаза у него навертываются
слезы. Он протянул старику руку, обрадовался, что Бук задержал ее в своей, и
забормотал что-то о делах, заботах и, "честно говоря", - его обуяла
внезапная потребность в честности, - о сомнениях и колебаниях.
- Как хорошо, - сказал старик, - что мне не приходится только
догадываться о ваших сомнениях и колебаниях, а вы сами признаетесь в них. Вы
молоды и, конечно, поддаетесь господствующим умонастроениям. Мне не хотелось
бы впасть в старческую нетерпимость.
Дидерих опустил голову. Он понял - это прощение за судебный процесс,
стоивший гражданской чести зятю старого Бука; у него перехватило дыхание от
такого великодушия и... такого безграничного презрения. Старик, правда,
прибавил:
- Я уважаю борьбу и хорошо знаю, что это такое, вот почему я далек от
ненависти к тем, кто борется против моих близких.
Дидерих, боясь, что эта тема слишком далеко заведет их, стал от всего
отпираться. Он, дескать, сам не знает... Иной раз тебя вовлекают в такие
дела... Старик выручил его:
- Понимаю. Вы ищете себя и еще не нашли.
Его седая остроконечная бородка нырнула в шелковый шарф, а когда
вынырнула, Дидерих понял, что разговор примет новый оборот.
- Вы так еще и не купили соседний дом? - спросил господин Бук. - Ваши
планы, по-видимому, изменились?
Дидерих подумал: "Он все знает", - и ему уже казалось, что раскрыты все
его тайные помыслы.
Старик хитро и добродушно усмехнулся:
- Вы, очевидно, хотите сначала перевести свою фабрику на новое место и
уже затем расширить ее? Мне представляется, что вы задумали продать свой дом
и только ждете подходящего случая... а у меня как раз наметился такой
случай... - И, внезапно взглянув в глаза Дидериху, он сказал: - Город
предполагает учредить приют для грудных младенцев.
"Старый пес! - подумал Дидерих. - Да это же ставка на смерть его
лучшего друга". В то же мгновение у него блеснула идея: вот оно! Теперь он
знает, что предложить Вулкову для завоевания Нетцига.
- Нет, нет, господин Бук, - пробормотал он. - Отцовское наследие я
продавать не собираюсь.
Старик еще раз взял его руку в свою.
- Я не хочу быть искусителем. Ваше уважение к памяти отца делает вам
честь.
"Осел", - подумал Дидерих.
- Что ж, придется нам подыскать другой участок. Быть может, вы нам
посодействуете? Бескорыстное служение обществу, дорогой Геслинг, всегда
очень ценно, даже если оно временно устремляется на ложный путь. - Он
поднялся. - Если вы захотите выставить свою кандидатуру в гласные, обещаю
вам поддержку.
Дидерих уставился на него, ничего не понимая. Глаза старика светились
глубокой синевой, он предлагал Дидериху почетный пост, с которого Дидерих
спихнул его зятя. Остается одно из двух: либо клюнуть, либо сгореть со
стыда. Дидерих предпочел щелкнуть каблуками и корректно поблагодарить.
- Вот видите, - ответил господин Бук на изъявление благодарности, -
служение обществу перебрасывает мост от молодого поколения к старому и даже
к тем, кого уже нет в живых.
Описав рукой широкий полукруг, он указал на стены: из нарисованных
глубин смотрели прошлые поколения, запечатленные живописцами в веселых, уже
выцветающих тонах. Старик Бук улыбнулся девушке в кринолине и одновременно
своей племяннице и Мете Гарниш, проходившим мимо. Когда Бук повернулся лицом
к старому бургомистру, который выходил из городских ворот, окруженный детьми
и цветами, Дидериха поразило необычайное сходство между обоими. Бук
показывал то на одну, то на другую фигуру стенной росписи.
- Об этом господине я много слышал. А с этой дамой был лично знаком.
Разве не похож тот священник на пастора Циллиха? Нет, между ними не может
быть серьезных расхождений. Мы, люди доброй воли, связаны обетом стремиться
ко всеобщему прогрессу; связаны хотя бы теми, кто оставил нам "Гармонию".
"Хороша гармония, нечего сказать", - подумал Дидерих, помышляя об
одном: под каким бы предлогом улизнуть. Старик, по обыкновению, перешел от
деловых разговоров к сентиментальной болтовне. "Как ни верти, а писака
проглядывает", - снова сказал про себя Дидерих.
Мимо них прошли Густа Даймхен и Инга Тиц. Густа держала Ингу под руку,
а та расписывала волнения, которые ей пришлось пережить за кулисами.
- А какой был ужас, когда они там завели: кофе, чай, кофе, чай...
- В следующий раз Вольфганг сочинит драму получше этой, - уверяла
Густа, - и я получу в ней роль.
Инга выдернула руку и отстранилась от Густы, в глазах у нее стоял
испуг.
- Вот как? - произнесла она, и наивное оживление, игравшее на пухлом
лице Густы, сразу померкло.
- А почему бы и нет? - возмущенно спросила она плачущим голосом. - Чего
ты так вскинулась?
Дидерих, который слышал вопрос Густы и мог бы ей ответить, поспешно
повернулся к старому Буку. Тот продолжал болтать:
- Тогда, как и теперь, у нас были друзья, но были и враги. Хотя бы вон
тот изрядно слинявший железный рыцарь, это пугало, которым стращают детей,
вон там, в нише у городских ворот. Жестокий дон Антонио Манрике, генерал от
кавалерии, в Тридцатилетнюю войну разоривший наш бедный Нетциг; если бы не
Рикештрассе, названная по твоему имени, Манрике, последний его отзвук давно
бы развеялся... Он тоже был один из тех, кому не по вкусу пришлось наше
свободомыслие и кто стремился сокрушить нас.
Старик вдруг затрясся от беззвучного смеха и взял Дидериха за руку.
- Вам не кажется, что он похож на нашего фон Вулкова?
Дидерих придал своему лицу еще более сдержанное выражение, но старик
ничего не замечал, он оживился, ему пришла в голову какая-то новая мысль. Он
повел Дидериха в уголок, загороженный кадками с комнатными растениями, и
показал две фигуры, изображенные на стене: пастушок страстно простирает руки
к пастушке, между ними ручей. Пастушка собирается перепрыгнуть к нему.
- Как, по-вашему, соединятся они? - зашептал старик. - Это знают теперь
лишь немногие, я в том числе. - Он оглянулся по сторонам - не наблюдают ли
за ними - и вдруг открыл маленькую дверцу, которую непосвященный никогда бы
не обнаружил. Пастушка на дверях двинулась навстречу возлюбленному. Еще
мгновение, и в темноте за дверью она непременно упадет в объятия пастушка...
Старик указал в глубь комнаты:
- Она называется "Приют любви".
Свет фонаря, который горел где-то во дворе, падал через незанавешенное
окно на зеркало и тонконогую кушетку. Старик вдыхал удушливый воздух,
хлынувший из комнаты, невесть сколько времени не проветриваемой, и блаженно
улыбался каким-то своим, далеким воспоминаниям. Постояв немного, он прикрыл
маленькую дверцу.
Дидерих же, которого все это не очень занимало, увидел нечто, сулившее
более сильные ощущения. Это был член окружного суда Фрицше; да, Фрицше.
По-видимому, отпуск его кончился, он вернулся с юга и явился на вечер,
правда, с опозданием и без Юдифи Лауэр, - ее-то отпуск затягивался на все
время, пока супруг сидит за решеткой. Где бы Фрицше ни проходил, как-то
странно дергаясь и тем выдавая свое смущение и неловкость, вслед за ним
несся шепоток, и все, кто с ним раскланивался, украдкой косились на старика
бука. Фрицше, как видно, понимал, что ему необходимо что-то предпринять, он
подтянулся и решительно двинулся в атаку. Старик, никак не ожидавший его
появления, вдруг увидел его перед собой. Он так побледнел, что Дидерих
испугался и уже протянул руки, готовый поддержать его. Но все обошлось
благополучно, старик овладел собой. Он стоял, напряженно выпрямившись,
судорожно откинув назад плечи, и холодно смотрел прямо в лицо человеку,
совратившему его дочь.
- Так скоро вернулись, господин советник? - громко спросил он.
Фрицше сделал попытку весело улыбнуться.
- Прекрасная погода была нынче на юге. Но то что в наших краях! А
искусство!
- Здесь мы видим лишь его слабый отблеск. - И старик, не спускавший
глаз с Фрицше, указал на стены. Его выдержка произвела впечатление на
многих, кто следил за ним, подстерегая мгновенье слабости. Он стоял
неколебимо, он держал себя с достоинством, а ведь в его положении была бы
простительна известная несдержанность. Он держал себя с достоинством, один
за всех - за свою разрушенную семью, за тех, кто некогда следовал за ним и
теперь покинул его. В это мгновенье он снискал симпатии кое-кого из
присутствующих, - и это было все, что он выиграл взамен столь многого,
утраченого им... Дидерих слышал, как он сказал сухо и четко:
- Лишь во имя сохранения этого дома и этой живописи я добился, чтобы в
план реконструкции старого города были внесены изменения. Пусть это всего
лишь картины прошлого, но художественное произведение, увековечивающее свою
эпоху и ее нравы, вправе рассчитывать на вечность.
И Дидерих незаметно скрылся - ему стыдно было за Фрицше.
Теща бургомистра спросила у него, что сказал старик по поводу "Тайной
графини". Дидерих стал припоминать, и оказалось, что тот даже не упомянул о
пьесе. Оба были разочарованы.
Вдруг Дидерих заметил, что Кетхен Циллих бросает на него насмешливые
взгляды, но уж кому-кому, а ей бы следовало держать себя тише воды, ниже
травы.
- Интересно знать, фрейлейн Кетхен, - довольно громко сказал он, - что
вы думаете о "Зеленом ангеле"?
- О зеленом ангеле? - повторила она еще громче. - Это вы, что ли? - И
рассмеялась ему в лицо.
- Вам бы не мешало быть поосторожнее, - сказал он, наморщив лоб. - Я
считаю своим долгом поговорить с вашим уважаемым отцом.
- Папа! - тотчас же крикнула Кетхен.
Дидерих испугался. К счастью, пастор Циллих не услышал.
- Я, конечно, немедленно рассказала папе о нашей маленькой прогулке.
Что в ней зазорного, ведь это были только вы.
Она чересчур зарвалась. Дидерих засопел:
- А для любителей красивых ушей там был Ядассон. - Видя, что попал в
цель, он прибавил: - В следующий раз, когда мы встретимся в "Зеленом
ангеле", мы выкрасим ему уши в зеленый цвет, это создает настроение.
- Вы думаете, вся суть в ушах? - спросила она, взглянув на него с таким
безмерным презрением, что он решил любыми средствами проучить ее.
Они стояли в углу, в том самом, где были кадки с комнатными растениями.
- Как вы думаете, - спросил он, - удастся пастушке перепрыгнуть через
ручей и осчастливить пастуха?
- Овца вы, - сказала она.
Дидерих пропустил ее слова мимо ушей, подошел к стене и стал ее
ощупывать. Вот и дверь.
- Видите? Она прыгает!
Кетхен подошла поближе и, с любопытством вытянув шею, просунула голову
в дверь. Вдруг - толчок в спину, и она очутилась в потайной комнате. Дидерих
захлопнул дверь и, прерывисто дыша, молча обхватил Кетхен.
- Выпустите меня, я буду царапаться! - взвизгнула она и хотела поднять
крик. Но ее вдруг разобрал смех, и она обессилела.
А Дидерих все подталкивал ее к кушетке. Рукопашная с Кетхен, ее
обнаженные руки и плечи окончательно лишили его самообладания.
- Ну вот, - пыхтел он, - теперь я вам покажу. - При каждой отбитой пяди
он повторял: - Теперь я вам покажу овцу! Ага, кто считает девушку порядочной
и питает серьезные намерения, тот - овца. Ну, я вам покажу овцу.
Он еще поднатужился и повалил ее на кушетку.
- Ой! - крикнула она и задохнулась от смеха. - Что еще вы мне покажете?
Вдруг она стала отбиваться всерьез и вырвалась; в полосе света от
газового фонаря, падавшего через незанавешенное окно, она сидела
встрепанная, разгоряченная, устремив взгляд на дверь. Дидерих повернул
голову: на пороге стояла Густа Даймхен. Она ошеломленно уставилась на обоих;
у Кетхен глаза чуть не выскочили из орбит. Дидерих, стоявший коленями на
кушетке, едва не свернул себе шею... Густа притворила за собой дверь;
решительными шагами она подошла к Кетхен.
- Потаскуха! - вырвалось у нее из глубины души.
- От такой же слышу! - быстро ответила Кетхен.
Густа задохнулась. Она ловила ртом воздух, она смотрела то на Дидериха,
то на Кетхен так беспомощно и возмущенно, что в глазах у нее блеснули слезы.
- Фрейлейн Густа, это же только шутка, - сказал Дидерих.
Но его слова встретили плохой прием. Густа крикнула:
- Вас-то я знаю, от вас всего можно ждать!
- Вот как, ты его знаешь, - насмешливо протянула Кетхен.
Она встала, Густа шагнула ей навстречу. Дидерих, улучив удобный момент,
с достоинством отступил в сторону, предоставив дамам самим переговорить друг
с другом.
- И вот такое приходится видеть!
Кетхен в ответ:
- Ничего ты не видела. Чего ради вообще тебе смотреть?
Теперь и Дидериху все это показалось странным, тем более что Густа
молчала. Кетхен явно брала верх. Высоко вскинув голову, она сказала:
- С твоей стороны это вообще странно. У кого так подмочена репутация,
как у тебя!..
Густа сразу встревожилась.
- У меня? - протянула она. - Это почему же?
Кетхен приняла вид оскорбленной невинности, и Дидерих отчаянно
перетрухнул.
- Сама знаешь. Мне совестно об этом говорить.
- Ничего я не знаю, - жалобно прохныкала Густа.
- Даже не верится, что на свете бывают такие вещи, - сказала Кетхен и
презрительно наморщила нос.
- Да что ж это, наконец, такое! - вспылила Густа. - Что вы все взъелись
на меня?
Дидерих предложил:
- Давайте лучше уйдем отсюда.
Но Густа топнула ногой:
- Я с места не двинусь, пока не узнаю, в чем дело. Весь вечер пялятся
на меня так, будто я бабушку родную зарезала.
Кетхен отвернулась:
- Ничего удивительного. Будь довольна, если тебя вообще не вышвырнули
отсюда вместе с твоим сводным братом Вольфгангом.
- С кем?.. С моим сводным братом?.. Почему братом?
В глубокой тишине слышно было, как тяжело дышит Густа: она обводила
комнату блуждающим взглядом. И вдруг поняла.
- Какая низость! - в ужасе крикнула она.
По лицу Кетхен расползлась блаженная улыбка. А Дидерих от всего
открещивался и уверял, что он здесь ни при чем. Густа показала пальцем на
Кетхен.
- Это все вы, негодницы, выдумали! Вы завидуете моим деньгам!
- Как же! - сказала Кетхен. - Кому нужны деньги с такой придачей?
- Ведь это все неправда! - взвизгнула Густа, бросилась ничком на
кушетку и горестно заплакала. - О боже, боже, что ж это такое!
- Теперь ты понимаешь? - сказала Кетхен без тени сочувствия.
Густа всхлипывала все громче. Дидерих дотронулся до ее плеча.
- Фрейлейн Густа, вы ведь не хотите, чтобы сюда сбежались люди. - Он
пытался утешить ее. - Все это одни догадки! Сходства между вами никакого.
Но такое утешение лишь подхлестнуло Густу. Она вскочила и перешла в
атаку.
- Ты... ты вообще известная птичка, - зашипела она в лицо Кетхен. - Я
всем расскажу, что видела!
- Так тебе и поверят! Так и поверят! Таким, как ты, ни одна душа не
поверит. А обо мне все знают, что я порядочная девушка.
- Порядочная! Одерни хоть юбку!
- С такой низкой особой...
- Можешь сравниться только ты.
Обе вдруг испугались, замолкли на полуслове и как вкопанные застыли
друг против друга с искаженными от страха и ненависти толстощекими лицами,
очень похожие друг на друга. Выпятив грудь, вздернув плечи, руки в боки, они
надулись так, что, казалось, их воздушные бальные платья вот-вот лопнут.
Густа еще раз предприняла вылазку:
- А я все равно расскажу!
Но Кетхен закусила удила:
- В таком случае поторопись, не то я опережу тебя и повсюду раззвоню,
что не ты, а я нашла эту дверь и застукала здесь вас обоих.
В ответ Густа только заморгала. Тогда Кетхен, внезапно протрезвев,
прибавила:
- Должна же я думать о своей репутации, для тебя-то все это,
разумеется, уже не имеет значения.
Дидерих встретился глазами с Густой, взгляд его скользнул по ее фигуре
и нашел сверкавший на мизинце бриллиант, который они вместе выудили в
тряпье. Он рыцарски улыбнулся, а Густа покраснела и почти вплотную
придвинулась к нему, точно хотела прильнуть. Кетхен кралась к дверям.
Склонившись над плечом Густы, Дидерих тихо сказал:
- Однако ваш жених надолго оставляет вас и одиночестве.
- Ах, что о нем толковать, - ответила она.
Он еще ниже склонил голову и прижался подбородком к плечу Густы. Она не
шевелилась.
- Жаль, - сказал он и так неожиданно отступил, что Густа едва не упала.
Она вдруг поняла, что ее положение коренным образом изменилось. Ее
деньги уже не козырь, цена такому мужчине, как Дидерих, куда выше. В глазах
ее появилось жалкое выражение.
- На месте вашего жениха, - сдержанно сказал Дидерих, - я действовал бы
иначе.
Кетхен с величайшей осторожностью прикрыла за собой дверь и вернулась.
- Знаете, что я вам скажу? - Она приложила палец к губам. - Третье
действие началось и, думаю, давно уже.
- О боже! - сказала Густа, а Дидерих заключил:
- Значит, мы в ловушке.
Он обшарил стены, ища запасной выход: даже отодвинул кушетку. Не найдя
второй двери, он рассердился:
- Это и вправду настоящая ловушка. И ради такого вот старого барака
господин Бук обошел при реконструкции эту улицу. Он у меня дождется, что я
ее снесу! Мне бы только в гласные пройти!
Кетхен хихикнула:
- Чего вы злитесь? Здесь очень мило. Что хочешь, то и делай.
И она прыгнула через кушетку. Густа вдруг оживилась и последовала за
ней. Но она зацепилась и застряла. Дидерих подхватил ее. Кетхен тоже повисла
на нем. Он подмигнул обеим.
- Ну, что теперь?
- Предлагайте, - сказала Кетхен. - Вам и карты в руки! Мы друг друга
теперь узнали.
- И терять нам нечего, - сказала Густа.
Все трое прыснули со смеху. Но Кетхен пришла в ужас:
- Дети, в этом зеркале я похожа на свою покойную бабушку.
- Оно совсем черное.
- И все исцарапано.
Они прильнули лицами к стеклу и в тусклом свете газового фонаря увидели
на стекле старые даты, сдвоенные сердца, вазы, фигурки амуров и даже могилы,
и на каждом рисунке - какое-нибудь восклицание или ласкательное имя. Они с
трудом разбирали слова.
- Здесь на урне... нет, что за чушь! - воскликнула Кетхен. - "Теперь
лишь мы познаем страдание". Почему? Только потому, что они попали в эту
комнату? Вот ненормальные!
- Зато мы вполне нормальны, - заявил Дидерих. - Фрейлейн Густа, дайте
ваш бриллиант!
Он нацарапал три сердца, сделал надпись и предложил девушкам прочесть.
Когда они с визгом отвернулись, он гордо сказал:
- Недаром же комната зовется "Приют любви"!
Внезапно у Густы вырвался крик ужаса:
- Там кто-то подсматривает!
И правда, из-за зеркала высовывалось мертвенно-бледное лицо!.. Кетхен
бросилась к дверям.
- Идите сюда, - позвал Дидерих. - Это же нарисовано.
Зеркало с одной стороны отделялось от стены, он повернул его немного. И
теперь стала видна вся фигура.
- Это все та же пастушка, которая прыгала через ручей!
- Все уже свершилось, - сказал Дидерих, так как пастушка сидела и
плакала. На задней стенке зеркала виден был удаляющийся пастушок.
- А вот и выход! - Дидерих показал на полоску света, проникавшую сквозь
щель, и пошарил по стене. - Когда все свершилось, открывается выход. - С
этими словами он прошел вперед.
- Со мной ничего еще не свершилось, - насмешливо бросила ему вслед
Кетхен.
- И со мной тоже... - печально проронила Густа.
Дидерих прикинулся глухим, он установил, что они находятся в маленьком
салоне позади буфета. Поспешно добравшись до зеркальной галереи, он смешался
с толпой, только что хлынувшей из зрительного зала. Публика еще была под
впечатлением трагической участи тайной графини, которой все же пришлось
соединиться узами брака с учителем музыки. Фрау Гарниш, фрау Кон, теща
бургомистра - у всех были заплаканные глаза. Ядассон, уже без грима,
явившийся пожать лавры, встретил у дам плохой прием.
- Это вы во всем виноваты, господин асессор! Она все-таки ваша родная
сестра!
- Простите, сударыни! - И Ядассон произнес речь в защиту своих прав.
Ведь он законный наследник графских владений!
Мета Гарниш сказала:
- Но у вас был слишком вызывающий вид!
Тотчас же все взгляды устремились на его уши; послышались смешки. И
Дидерих, в предчувствии близкой мести, со сладостно бьющимся сердцем взял
под руку Ядассона, пронзительным голосом вопрошавшего, в чем же, наконец,
дело, - и повел его туда, где президентша, прощаясь с Кунце, выражала майору
свою живейшую признательность за его услуги, которые так способствовали
успеху пьесы. Увидев Ядассона, она попросту показала ему спину. Ядассон так
и примерз к полу, Дидерих не мог сдвинуть его с места.
- Что с вами? - осведомился он с наигранным участием. - Ах да, фрау фон
Вулков. Вы ей не понравились. Прокурором, сказала она, вам не быть. Очень уж
торчат у вас уши.
Дидерих был ко всему готов, но такой чудовищной гримасы он не ожидал!
Куда девалась высокомерная резкость, которую Ядассон всю жизнь вырабатывал в
себе!
- Я это знал, - прошептал он, но в этих словах, сказанных шепотом,
слышался мучительный вопль... Вдруг он весь задергался, точно приплясывал на
месте, и закричал: - Вам смешно, драгоценнейший! Но вы и не подозреваете,
чем владеете. Ваша внешность - капитал. Дайте мне ваше лицо, ничего больше,
и через десять лет я министр!
- Но-но! - воскликнул Дидерих. - Всего лица вам и не нужно, достаточно
одних ушей.
- А вы не продадите их мне? - спросил Ядассон и так взглянул на
Дидериха, что тот не на шутку струхнул.
- А разве это возможно? - неуверенно возразил он.
Ядассон с циничной усмешкой на губах уже подходил к Гейтейфелю.
- Господин доктор, вы ведь специалист по ушам.
Гейтейфель рассказал, что и в самом деле, - пока, правда, лишь в
Париже, - такие операции делаются: уши можно уменьшить вдвое.
- Да их и не к чему убирать целиком, - заметил Гейтейфель. - Половина
еще вам пригодится.
Ядассон уже вполне овладел собой.
- Остроумно! Бесподобно! Расскажу в суде. Ах, пройдоха! - И он похлопал
Гейтейфеля по животу.
Дидерих тем временем решил уделить внимание сестрам, которые только что
вышли из гардеробной, переодетые к балу. Их поздравляли с успехом, а они
рассказывали о волнениях, пережитых на сцене.
- Чай, кофе, боже мой! У меня душа в пятки ушла, - говорила Магда.
Дидерих, на правах брата, тоже принимал поздравления. Он шел между
сестрами. Магда опиралась на его руку, зато Эмми ему пришлось удерживать
чуть ли не силой.
- Прекрати эту комедию! - шипела она.
А он, расточая улыбки и приветствия, в промежутках глухо рычал ей на
ухо:
- У тебя, правда, была маленькая роль, но будь довольна, что тебе хоть
такую-то дали. Бери пример с Магды.
Магда кокетливо прильнула к нему, проявляя готовность изображать
идиллию семейного счастья так долго, как он того пожелает.
- Детка, - сказал ей Дидерих с нежностью и уважением, - ты имела успех.
Но, должен сказать, и я тоже. - Он даже сделал ей комплимент. - Ты сегодня
прелесть как хороша. Даже досадно отдавать тебя за Кинаста.
А после того, как президентша, уходя, благосклонно кивнула им, они уже
встречали на своем пути только почтительнейшие улыбки. В зале очистили место
для танцев; в углу за пальмами оркестр грянул полонез. Дидерих, грациозно
склонившись перед Магдой, торжествующе повел ее сразу же за майором Кунце,
открывшим бал. Так они прошли мимо Густы Даймхен. Густа не танцевала. Она
сидела рядом с кривобокой фрейлейн Кюнхен и смотрела на них взглядом побитой
собаки. От выражения ее лица Дидериху стало не по себе, как в ту минуту,
когда он увидел Лауэра за тюремной решеткой.
- Бедная Густа, - сказала Магда.
Дидерих насупился.
- Да, да, это все оттого же.
- Но, в сущности, отчего же? - И Магда, прищурившись, посмотрела на
него исподлобья.
- Не все ли равно, дитя мое, это так - и все тут.
- Дидель, пригласи ее на вальс.
- Не могу. Долг перед самим собой на первом месте.
И он сейчас же покинул зал. Молодой Шпрециус, теперь уже не лейтенант,
а снова гимназист-выпускник, пригласил на танец кривобокую фрейлейн Кюнхен,
которая весь вечер подпирала стены. Вероятно, он старался снискать
благосклонность ее отца. Густа Даймхен осталась в одиночестве... Дидерих
прошелся по боковым комнатам, где мужчины постарше играли в карты, получил
длинный нос от фрейлейн Кетхен, которую застал с каким-то актером в укромном
уголке за дверью, и добрался до буфета. Здесь за столиком расположился
Вольфганг Бук; он зарисовывал в записной книжке мамаш, сидевших вдоль стен в
ожидании дочерей.
- Очень талантливо, - сказал Дидерих. - А портрет своей невесты вы уже
набросали?
- С этой стороны она для меня не представляет интереса, - ответил Бук
таким безразличным голосом, что Дидерих даже усомнился, заинтересовало ли бы
вообще жениха Густы то, что произошло в "Приюте любви".
- Вас никогда не поймешь, - разочарованно сказал он.
- Зато вас нетрудно понять, - заметил Бук. - Когда вы произносили на
суде свой длинный монолог, мне хотелось вас зарисовать.
- Совершенно достаточно было вашей речи; в ней вы попытались, к счастью
неудачно, скомпрометировать меня и в самом презренном виде представить мою
деятельность.
Дидерих сверкнул испепеляющим оком. Бук с удивлением посмотрел на него.
- Вы, кажется, обиделись. А я ведь так хорошо говорил. - Он помотал
головой и улыбнулся задумчиво и восхищенно. - Хотите, разопьем бутылочку
шампанского? - сказал он.
- Мы с вами?.. - переспросил Дидерих. Но все же не отказался. - Своим
решением суд отметил, что ваши упреки адресованы не только мне, а всем
немцам националистического образа мыслей. И я считаю этот вопрос
исчерпанным.
- Что будем пить? Гейдзик? - Дидериху пришлось волей-неволей чокнуться
с ним. - Вы не можете не признать, милейший Геслинг, что так основательно,
как я, вашей особой никто еще не занимался... Скажу откровенно, роль,
которую вы разыграли на суде, интересовала меня больше, чем моя собственная.
Потом, дома, я сам исполнил ее перед зеркалом.
- Моя роль? Вы, вероятно, хотели сказать - мои убеждения. По-вашему,
правда, характерная фигура нашего времени - актер.
- Я тогда имел в виду... другого. Но вы видите, что за объектами для
наблюдения мне так далеко ходить не приходится. Если бы завтра мне не надо
было защищать прачку, якобы укравшую у Вулковов кальсоны, я, может быть,
сыграл бы Гамлета. Ваше здоровье!
- Ваше здоровье! Для этого вам, во всяком случае, нет нужды
обзаводиться убеждениями.
- Боже ты мой, да они у меня есть. Но никогда не менять их?.. Значит,
вы советуете мне стать актером? - спросил Бук. Дидерих уже открыл было рот,
чтобы одобрить намерения Бука, но в это мгновенье вошла Густа, и он
покраснел: именно о ней он и подумал, когда Бук задал свой вопрос. - Тем
временем перестоится мой горшок с колбасой и капустой, а ведь это такое
вкусное блюдо, - мечтательно сказал Вольфганг.
Густа, бесшумно подкравшись сзади, закрыла ему глаза руками и спросила:
- Кто это?
- Оно самое, - сказал Бук и легонько шлепнул ее.
- У вас здесь, видно, интересный разговор? Может, мне уйти? - спросила
Густа.
Дидерих поспешил принести ей стул; но, честно говоря, он предпочел бы
остаться вдвоем с Буком: лихорадочный блеск ее глаз не предвещал ничего
доброго. Она говорила быстрее обычного:
- В сущности, вы одного поля ягода. Только почему-то чинитесь,
церемонии разводите.
- Это взаимное уважение, - сказал Бук.
Дидерих смутился, но тут с языка у него сорвалось нечто такое, чему он
и сам удивился:
- Вы понимаете, фрейлейн Густа, когда мы расстаемся с вашим уважаемым
женихом, я злюсь на него, но при следующей встрече опять ему рад. Он
выпрямился. - Должен сказать, что не будь я националистом, он бы меня им
сделал.
- Зато будь я националистом, - мягко улыбаясь, молвил Бук, - он бы меня
живо отвадил. В этом вся прелесть.
Но Густа была явно чем-то встревожена. Она была бледна и нервно глотала
слюну.
- Я хочу тебе кое-что сказать, Вольфганг. Держу пари, тебе сделается
дурно.
- Господин Розе, подайте нам вашего генесси! - крикнул Бук.
Он смешивал коньяк с шампанским, а Дидерих вцепился в руку Густы и, так
как бальный оркестр в это мгновение оглушительно загремел, умоляюще шепнул:
- Не глупите!
Она пренебрежительно улыбнулась:
- Доктор Геслинг трусит! Он находит эту сплетню слишком подлой,
по-моему же, она просто уморительна, - и Густа громко рассмеялась. - Как
тебе это нравится? Говорят, будто твой отец и моя мать... Ты понимаешь? И
поэтому якобы мы с тобой... ты понимаешь?
Бук медленно повернул голову, потом ухмыльнулся:
- А хотя бы и так.
Густа уже не смеялась.
- То есть, что значит хотя бы и так?
- А то, что если нетцигчане верят в нечто подобное, значит, это им не в
диковинку, и нечего волноваться.
- Пустые слова, - отрезала Густа. - От них ни тепло, ни холодно.
Дидерих решил отмежеваться от такой точки зрения.
- Поскользнуться может всякий. Но никто не может безнаказанно
пренебречь мнением окружающих.
- Он все думает, - вставила Густа, - что рожден не для этого мира.
Дидерих в тон ей:
- Времена нынче суровы. Кто не защищается, тот погибает.
Впадая в истерический восторг, Густа выкрикнула:
- Доктор Геслинг не то что ты! Он за меня вступился! У меня есть
доказательство, я об этом узнала от Меты Гарниш; я ее вынудила заговорить.
Он вообще единственный, кто за меня заступился. На твоем месте он проучил бы
тех, кто осмеливается обливать меня грязью.
Дидерих кивнул, как бы подписываясь под этими словами. Бук вертел перед
собой бокал, глядя на свое отражение в стекле. Вдруг он резко отодвинул его.
- А кто вам сказал, что у меня нет желания как следует проучить
кого-нибудь одного - так вот выхватить одного, не выбирая, - ведь почти все
тут одинаково безмозглы и гнусны.
Он закрыл глаза. Густа пожала голыми пле...
