Густав Майринк. Белый Доминик
страница №2
...шься, найдешь нечто болееценное, чем мешок през- ренного золота?
А тот, кто полагает, что причина всего этого в неиспо- ведимости
решений Бога, однажды обнаружит под его маской ко- варного дьявола...
Относись к жизни менее серьезно, а к снам более... и тог- да все пойдет
хорошо. Тогда сон станет настоящим учителем, вместо того, что- бы, как
сейчас, быть разноцветным шутом, закутанным в лох- мотья дневных
воспоминаний.
- Послушай, дитя мое! Пустоты не существует! В этой фра- зе скрыта
тайна, которую должен постичь каждый, кто хочет превратиться из тленного
зверя в существо с бессмертным соз- нанием. Однако не следует прямо
прикладывать смысл слов к ок- ружающему миру, иначе ты останешься
прикованным к грубой зем- ле. Нужно пользоваться ими как ключом, который
открывает духовное: их надо истолковывать. Представь себе, что кто-то
захотел странствовать. но земля не отпускает его ног. Что бу- дет, если его
воля к странствиям не изчезнет? Его созидатель- ный дух - первобытная сила,
которая вдохнута в него изначаль- но - найдет другие пути, по которым он
сможет странствовать, пути, таящиеся в нем самом, пути, которые не требуют
ног, чтобы идти по ним, и он будет странствовать по ним вопреки земле,
вопреки мраку.
- Созидательная частичка божественного в людях - это втягивающая в себя
сила. Втягивание - понимай это в перенос- ном смысле - должно создавать
пустоту в мире причин, если требования воли остаются неисполненными во
внешнем мире. Возьмем больного, который хочет выздороветь; пока он прибега-
ет к лекарствам, он подтачивает ту силу духа, которая лечит быстрее и
надежнее всех порошков. Это похоже на то, когда кто - либо хочет научиться
писать левой рукой: если всегда пользо- ваться правой, то так и не научишься
пользоваться левой. Каж- дое событие, происходящее в нашей жизни, имеет свою
цель; нет ничего, что было бы лишено смысла. Болезнь, поражающая чело- века,
ставит перед ним задачу: изгони меня силой Духа, чтобы сила Духа укрепилась,
и снова стала господствовать над мате- рией, как это было раньше, перед
грехопаде нием. Кто не стре- мится к этому и довольствуется лекарствами, тот
не постиг смысла жизни; он остается большим ребенком, отлынивающим от школы.
Но тот, кто, вооруженный маршальским жеэлом Духа, наста- ивает на
исполнении приказа своей воли, и презирает грубое оружие, достойное простых
солдат, тот всегда воскресает из мертвых. И как бы часто смерть ни поражала
его, в конце кон- цов он все-таки станет королем! Поэтому люди никогда не
долж- ны с сдаваться на пути к той цели, которую они перед собой ставят. Как
и сон, смерть - это только короткая передышка. Ра- боту начинают не для
того, чтобы бросить, а для того, чтобы довести до конца. Начатое и
незавершенное дело, даже если оно совершенно бессмысленно, разлагает и
отравляет волю, как не- погребенный труп отравляет все вокруг себя.
Все мы живем, чтобы сделать нашу душу совершенной. Кто ни на секунду не
забывает об этой цели, постоянно думает о ней, чувствует ее, начиная или
заканчивая какое-то дело, тот очень скоро обретает странное, доселе
неведомое чувство отрешен- ности, и его судьба каким-то непостижимым образом
изменяется. Для того, кто созидает так, как если бы он был бессмертным, - не
для того, чтобы добиться каких-то желанных вещей (это - цель для духовно
слепых), а ради постройки храма его души _ тот увидит день; и пусть только
через тысячу лет, но он од- нажды сможет сказать: "Я это хочу- и это
исполняется, я при- казываю - и это происходит мгновенно, без долгого и
постепен- ного вызревания.
И только тогда долгий путь станствий подходит к концу. И только тогда
ты сможешь смотреть на солнце прямо, и оно не выжжет тебе глаза. Тогда ты
сможешь сказать: " Я достиг цели, поскольку я ее никог- да не искал. "
И тогда опыт святых побледнеет перед твоим собственным опытом, потому
что они никогда не узнают того, что знаешь ты. Вечность и покой могут быть
одним и тем же, как странствия и бесконечность.
Последние слова превосходили мою способность к пониманию. Только
гораздо позднее, когда моя кровь остыла, они стали для меня ясными и живыми.
Тогда же я почти не воспринимал их; я видел толь- ко барона Йохера и
внезапно, как вспышка молнии, я осознал, ч т о мне показа- лось в нем
незнакомым и странным: его зоб располагался на правой стороне шеи вместо
левой, как обычно.
Хотя сегодня это звучит почти смешно, тогда меня охватил неописуемый
ужас. Комната, барон, бюст Данте на полке, я сам - все в одно мгновение
превратилось для меня в призрак, нас- только невероятный и нереальный, что
сердце замерло у меня от смертельного ужаса.
Этим закончились мои переживания в ту ночь. Дрожа от страха, я
проснулся в своей постели. Свет дня струился сквозь гардины. Я подошел к
окну - за ним ясное зимнее утро! Я прошел в соседнюю комнату: за столом
сидел барон с своем рабочем сюртуке и читал.
- Ты сегодня долго спал, мой милый мальчик, - сказал он мне, смеясь,
когда увидел меня на пороге в рубашке (зубы мои стучали от внутреннего
холода). - Я вынужден был пойти вместо тебя зажигать фонари в городе. В
первый раз за многие многие годы... Но что с тобой?
Один короткий взгляд на него - и страх отпустил меня: зоб был снова
слева, как всегда. И бюст Данте также стоял на своем обычном месте.
В одну секунду земная жизнь вытеснила мир снов; в ушах раздался скрип,
как будто закрывалась крышка гроба, - потом все это было за- быто. Торопливо
я рассказал моему приемному отцу, что со мной произошло. Только встречу с
точильщиком скрыл.
Между прочим, я спросил: - Ты знаешь господина Мутшель- кнауса? -
Конечно, - последовал веселый ответ, - он жи- вет там, внизу. Бедняга! - И
его дочь, фройлейн Офелию? - Офелию я тоже знаю, - сказал барон, став
серьезным, и посмотрел на меня пристально и почти печально, - и Офелию то-
же.
Я быстро сменил тему, потому что почувствовал, что у ме- ня покраснели
щеки. - Почему тогда в моем сне твой... твой зоб был не слева, а справа,
отец? Барон надолго за- думался и потом начал, тщательно подбирая слова, как
бы учитывая мое еще детское сознание:
- Знаешь, мой мальчик, чтобы все точно объяснить, я дол- жен был бы
неделю читать тебе чрезвычайно запутанную лекцию, которую ты бы все равно не
понял. Я попытаюсь дать тебе нес- колько ключевых понятий. Но запомнятся ли
они тебе? Настоящие уроки дает только жизнь и еще лучше - сон. Учиться снам
- это первая ступень мудрости. Внешняя жизнь дает ум, мудрость проистекает
из сна. Если нам что-то грезится наяву, мы говорим: "Мне открылось" или
"меня осенило". А если это греза во сне, мы учимся через таинственные
образы. И все ис- тинные искусства коренятся в царстве снов. А также дар
фанта- зии. Люди говорят словами, сны - живыми картинами. Они черпа- ют их у
событий дня, поэтому многие склонны думать, что сны бессмысленны. Они и
становятся таковыми, если им не придавать значения. В этом случае орган сна
отмирает, как отмирает часть тела, которой мы не пользуемся, и драгоценный
проводник исчезает. Мост в другую жизнь, которая намного ценнее, чем земная,
рушится. Сновидение - это тропинка, мост между бодр- ствованием и
беспамятством. Это также тропинка между жизнью и смертью.
Ты не должен считать меня великим мудрецом или чем-то по- добным, мой
мальчик, из-за того, что мой двойник тебе сегодня ночью сказал слишком много
удивительного. Я еще не так далеко зашел, чтобы утверждать: Я и Он - одно и
то же лицо.
Пожалуй, я чувствую себя немного уютней в стране снов, чем большинство
других... Я стал видимым и постоянным с той стороны, но для того, чтобы
открыть там глаза, я все еще вы- нужден закрывать их здесь, и наоборот. Есть
люди, которые не нуждаются в этом, хотя их очень и очень немного.
Ты помнишь, что ты не видел самого себя, и у тебя не было ни тела, ни
глаз, ни рук, когда ты после белой дороги снова лег в гроб?
Но и тот школьник тоже не мог тебя видеть! Он прошел через тебя как
через пустое пространство!
Ты знаешь, почему это так? Ты не взял туда с собой памяти о формах
своего земного тела! Тот, кто может это - и я этому научился - тот по ту
сторону будет видимым, вначале для само- го себя. Он построит себе в стране
снов второе тело, которое позднее станет видимым и для других, как бы
странно для тебя сейчас это ни звучало. Это можно осуществить благодаря
опре- деленным методам, - он указал на "Тайную вечерю" Леонардо да Винчи и
улыбнулся, - которым я тебя научу, когда твое тело созреет и его не надо
будет больше связывать. Кто знает эти методы, тот в состоянии порождать
призраков. У неко торых лю- дей это "становление видимым в другом мире"
происходит непро- извольно и беспорядочно6 так, что почти всегда только одна
их часть оживает по ту сторону, чаще всего - рука. Нередко она выполняет
бессмысленные действия, потому что голова при этом отсутствует... И те, кто
наблюдают эти действия, осеняют себя крестным знамением, охраняя себя от
дьявольских наваждений. Ты спросишь: как это рука может что-либо делать без
того, чтобы об этом не знал ее владелец?... Видел ли ты когда-ни- будь, как
хвост, отброшенный ящерицей, извивается в яростной боли, в то время, как
ящерица находится рядом, совершенно бе- зучастная ко всему происходящему?
Так происходит и в этом случае!
Мир по ту сторону точно так же действителен ( или недейс- твителен -
сказал барон почти про себя), как и земной. Каждый из них - только половина,
вместе они составляют одно целое. Ты знаеше предание о Зигфриде. Его меч был
сломан на две час- ти. Коварный карлик Альберих не мог соединить их, потому
что он был лишь земным червем, но Зигфрид смог это сделать. чтобы получилось
одно целое - тайна, которою должен разгадать каждый, кто хочет стать
рыцарем.
Тот потусторонний мир даже еще реальнее, чем этот, здесь, на земле.
Этот последний - отражение другого, лучше сказать, земной есть отражение
потустороннего, а не наоборот. Что по ту сторону справа - от указал на свой
зоб, - здесь слева.
Теперь ты понимаешь?
Тот другой был также мой двойник. Что он тебе говорил, я впервые узнал
только из твоих уст. Это шло не от его знания, еще меньше - от моего. Это
пришло из твоего!
Да, да, мой мальчик, не смотри на меня так удивленно! Это исходило из
твоего собственного знания! И более того, - он ласково провел рукой по моим
волосам, - из знания Христофора в тебе! То, что могу сказать тебе я - одно
рациональное животное другому - просто исходит из человеческого рта и
достигает челвеческого же уха и исчезает, когда истлевает мозг. Единс-
твенная беседа, которая может чему-нибудь научить, это беседа с самим собой.
И то, что у тебя произошло с моим двойником - это и была беседа с самим
собой. То, что может сказать тебе человек, - это либо слишком мало, либо
слишком много. Это ли- бо слишком рано, либо слишком поздно - но всегда в
тот мо- мент, когда душа твоя еще спит. Ну, мой мальчик, он снова склонился
над столом - теперь посмотри на себя Ты так и бу- дешь целый день бегать в
одной рубашке?
IV
О Ф Е Л И Я
Воспоминания о моей жизни стали для меня сокровищами: я извлекаю их из
глубоких вод прошлого, когда пробивает час взглянуть на них, и когда можно
рассчитывать на послушную мне руку с пером, которая сумела бы их записать.
Потом, когда слова начинают литься одно за другим, я воспринимаю их как
повествование какого-то другого рассказчи- ка, как игру со сверкающими
драгоценностями, струящимися сквозь ласкающие пальцы моей памяти. Тусклые и
блестящие, темные и светлые... я созерцаю их с улыбкой... В е д ь я н а в с
е г д а п е р е п л а в и л с в о й т р у п в м е ч...
Но среди всех остальных есть один драгоценный камень, над которым я
имею очень слабую власть. Я не могу играть с ним, как с другими; сладостная
обольстительная сила мате- ри-земли исходит от него и проникает в мое
сердце.
Он, как александрит, - темно-зеленый днем, но внезапно становящийся
красным, когда тихой ночью всматриваешься в его глубину. Как каплю крови из
сердца, застывшую в кристалле, я ношу его с собой, полный страха, что он
может растаять и обжечь меня - так долго я согреваю его на своей груди.
Так я вспоминаю то время, которое называется для меня "Офелия".
Короткая весна и долгая осень - все это одновремен- но собрано в стеклянном
шарике, где заточен мальчик, полуре- бенок-полу-юноша, которым я был
когда-то.
Я вижу сквозь толщу стекла себя самого, но эта картина маленького рая
не может более околдовать меня своими чарами.
И раз эта проснувшаяся в стекле картина возникает передо мной, меняется
и меркнет, я хочу, как отстраненный рассказ- чик, описать ее.
Все окна раскрыты, карнизы красны от цветущих гераней; белые душистые
живые весенние украшения развешаны на кашта- нах, окаймляющих берег реки.
Теплый недвижимый воздух под светло-голубым безоблачным небом. Желтые
лимонницы и всякие разноцветные бабочки летают над лугом, как будто тихий
ветер играет тысячью клочков шел- ковой бумаги.
В светлые лунные ночи горят глаза кошек, мяукающих, ши- пящих и
кричащих в муках любви на сверкающих серебристых кры- шах.
Я сижу на лестничной клетке на свежем воздухе и прислу- шиваюсь к
звукам из открытого окна на третьем этаже, где за гардинами, заслоняющими
мне вид комнаты, два голоса: один, который я ненавижу - мужской, глубокий и
патетический, другой - тихий, робкий голос девушки - ведут странный,
непонятный для меня разговор.
- Быть или не быть? Вот в чем вопрос... О нимфа, помя- ни мои грехи в
своих молитвах...
- Мой принц, как поживаете с тех давних дней? - слышу я робкий голос. -
Ступай в монастырь, Офелия! Я в сильном напряжении: что будет дальше, но
мужской голос по неиз- вестным причинам ослабевает, как будто говорящий
превратился в часо- вой механизм с ослабевшей пружиной. В негромкой
торопливой речи я улавливаю только несколько бессмысленных фраз: "К чему
плодить грешников?... Сам я в меру благонравен, но стольким мог бы
попрекнуть себя, что лучше бы мне не рождаться на свет... Если выйдешь замуж
- мое проклятие тебе в приданое... Будь непорочна как лед, чиста, как снег,
или дурачь мужчину и не откладывай... Иди с миром! "
На что голос девушки робко отвечает:
- О какой благородный дух разрушен! Силы небесные, спа- сите его! Затем
оба умолкают, и я слышу слабые хлопки. Через полчаса мертвой тишины, во
время которой из окна доносится запах жирного жаркого, из-за гардин обычно
вылетает еще горящий жеваный окурок, ударяется о стену нашего дома,
рассыпаясь в искры, и падает вниз на мостовую узкого прохода.
До глубокой ночи я сижу и пристально смотрю вверх. Каж- дый раз, когда
колышутся шторы, сердце замирает у меня от радостного испуга: подойдет ли
Офелия к окну? Если это произойдет, выйду ли я из своего укрытия?
Я срываю красную розу; осмелюсь ли я ее бросить ей? И я должен при этом
что-то сказать! Только что?
Но ничего не приходит на ум. Роза в моей горячей руке увядает, а там,
как всегда, все будто вымерло. Только запах поджаренного кофе сменяет запах
жаркого... Вот, наконец: женская рука отводит гардину в сторону. В один миг
все переворачивается во мне. Я стискиваю зубы и бросаю розу в раскрытое
окно.
Слабый крик удивления - и... в окно выглядывает фрау Аглая
Мутшелькнаус. Я не успеваю спрятаться; она меня уже заметила. Я бледнею,
потому что теперь все откроет- ся. Но судьбе угодно распорядиться по-иному.
Фрау Мут- шелькнаус сладко под нимает уголок рта, кладет розу себе на грудь,
как на поста- мент, и смущенно опускает глаза; затем она их поднимает, пол-
ные благодарности, и, наконец, замечает, что это был всего лишь я. Выражение
ее лица несколько меняется. Но она благода- рит меня кивком головы,
дружелюбно обнажая при этом белую по- лоску зубов.
Я чувствую себя так, как будто мне улыбается череп. Но все-таки я рад.
Если бы она догадалась, кому предназначены цветы, все было бы кончено.
Час спустя я уже радуюсь, что все получилось именно так. Теперь я могу
спокойно рисковать: каждое утро класть Офелии букет на карниз. Ее мать
отнесет это на свой счет.
Возможно, она думает, что цветы - от моего приемного от- ца, барона
Йохера! Да, да - "жизнь учит"! На один момент во рту у меня появляется
отвратительный вкус, как будто я отравился какой-то коварной мыслью. Затем
все проходит. Я снова прихожу в себя, и, убеждая себя, что это не самое
страшное, иду на кладбище, чтобы украсть розы. Позже туда придут люди
ухаживать за могилами, а вечером ворота кладбища закроются.
Внизу, в Пекарском ряду, я встречаю актера Париса в тот самый момент,
когда он в своих скрипучих сапогах выходит из узкого прохода.
Он знает, кто я такой. Это видно по его взгляду. Это - старый, полный,
гладковыбритый господин с отвисшими бакенбардами и красным носом, который
дрожит при каждом шаге.
На голове у него берет, на шейном банте - булавка с се- ребрянным
лавровым венком, на огромном животе - часовая цепочка, сделанная из
заплетенных в косу волос.
Он одет в сюртук и жилет из коричневого бархата; его бу- тылочного
цвета брюки слишком узки для его толстых ног, и так длинны, что торчат
из-под полы, как гармошка.
Догадывается ли он, что я иду на кладбище? И зачем я хочу украсть там
розы? И для кого? Но что это я? Это знаю только я один! Я упрямо смотрю ему
в лицо, умышленно не здороваюсь, но у меня замирает сердце, когда я замечаю,
что он твердо, выжидающе смотрит на меня из-под приспущенных век, останав
ливается ненадолго, посасывая свою сигару, а затем закрывает глаза, как
человек, которому в голову пришла какая-то особен- ная мысль.
Я стараюсь проскользнуть мимо него как можно быстрее, но тут я слышу,
как он, громко и неестественно откашливаясь, как бы начинает декламировать
какую-то роль: "Гм - м, гм - м, гм - ... "
Ледяной ужас охватывает меня, и я пускаюсь бежать. Я не могу поступить
иначе. Вопреки мне самому, мой внутренний го- лос говорит: "Не делай этого.
Ты сам себя выдал! "
Я потушил фонари на рассвете и вновь уселся на террасе, хотя теперь я
знаю: пройдут часы, прежде чем появится Офелия и откроет окно. Но я боюсь,
что просплю, если пойду и опять лягу спать, вместо того, чтобы ждать.
Я положил для нее на карниз три розы и при этом так вол- новался, что
быстро спрятался в узкий проход.
Сейчас я представляю себе, как будто я лежу раненый вни- зу, меня
вносят в дом, Офелия узнает об этом, понимает в чем дело, подходит к моему
ложу и целует меня с умилением и лю- бовью.
Затем мне снова делается стыдно и я внутренне краснею оттого, что я так
глуп. Но мысль о том, что Офелия страдает из-за мо- ей раны, мне сладостна.
Я гоню от себя прочь другую картину: Офелии девятнадцать лет, но она
уже молодая дама, а мне - только семнадцать. Хотя я немного выше ее, она
могла бы поцеловать меня только как ребенка, который поранился. А я хочу
быть взрослым мужчиной, но таковому не пристало беспомощно лежать в постели
и ждать от нее заботы. Это мальчишество и изнеженность!
Тогда я представляю себе иную картину - ночь, город спит, вдруг я вижу
из окна огненное зарево. Кто-то вдруг кри- чит на улице: "Соседний дом в
огне! " Спасение невозможно, по- тому что обвалившиеся горящие балки
преградили Пекарский ряд.
Напротив в комнатах уже загорелись гардины. Но я выпрыги- ваю из окна
нашего дома и спасаю свою возлюбленную, которая без сознания, в полуудушье
от дыма и огня, как мертвая, лежит на полу в ночном платье.
Сердце мое выпрыгивает из груди от радости и восторга. Я чувствую ее
обнаженные руки на моей шее, когда я несу ее, бессильную, на руках, и холод
ее неподвижных губ, когда я ее целую. Так живо я себе это все представляю!
Снова и снова эта картина оживает в моей крови, как если бы весь сюжет
со всеми его сладкими, обворожительными подроб- ностями замкнулся в
бесконечном повторении, от которого я ни- как не могу освободиться. Я
радуюсь, зная, что образы проник- ли в меня так глубоко, что сегодня ночью я
увижу это во сне как наяву, живым и реальным. Но как еще долго ждать!
Я высовываюсь в окно и смотрю на небо: видимо, утро ни- когда не
наступит. А еще целый долгий день отделяет меня от ночи! Я боюсь, что новое
утро придет раньше, чем ночь, и по- мешает тому, на что я надеюсь. Розы
могут упасть, когда Офе- лия откроет окно, и она их не увидит. Или она их
увидит, воз- мет - а что дальше? Хватит ли у меня мужества сразу не
спрятаться? Я холодею при мысли, что, конечно же, у меня его не хватит. Но я
уповаю на то, что она догадается, от кого эти розы.
Она должна догадаться! Невозможно, чтобы горячие, полные страстного
желания мысли любви, которые исходят из моего сердца, не достигли бы ее, как
бы холодна и безразлична она ни была.
Я закрываю глаза и представляю так живо, как только мо- гу, что я стою
над ее кроватью, склоняюсь над спящей и целую ее со страстным желанием ей
присниться.
Я так ярко все себе вообразил, что некоторое время не мо- гу понять,
сплю ли я или со мной происходит нечто иное. Я рассеянно уставился на три
белые розы на карнизе, пока они не расплылись в туманном свете серого утра.
Я гляжу на них, но меня мучает мысль, что я их украл на кладбище.
Почему я не украл красные? Они принадлежат жизни. Я не могу себе
представить, что мертвец, проснувшись и заметив, что красные розы с его
могилы исчезли, потребует их назад.
Наконец взошло солнце. Пространство между двумя домами наполняется
светом его лучей. Я парю над землей в облаках и более не вижу узкого
прохода; он поглощен туманом, который утренний ветер принес с реки.
Светлый образ движется в комнате напротив. Я трусливо затаил дыхание.
Крепко цепляюсь руками за перила, чтобы не убежать...
Офелия!
Я долго не верю своим глазам. Ужасное чувство невырази- мой нелепости
душит меня. Сияние страны снов исчезает. Я чувс- твую, что оно никогда
больше не вернется, и что сейчас я дол- жен провалиться сквозь землю, что
должно случиться нечто ужасное, чтобы предотвратить то чудовищное унижение,
которому я сейчас подвергнусь, представ в столь смехотворном виде.
Я делаю последнюю попытку спасти себя от себя самого, судорожно тру
рукав, как будто там какое-то пятно.
Затем наши глаза встречаются.
Щеки Офелии горят, я вижу как дрожат ее белые руки, сжи- мающие розы.
Мы оба хотим что-то сказать друг другу и не можем; каждый понимает, что он
не может совладать с собой.
Еще один взгляд - и Офелия снова исчезает. Совсем как ребенок, я сижу
на корточках на ступенях лестницы и знаю только одно: во мне сейчас живет,
вытеснив мое я, одна толь- ко пылающая до неба радость, радость, которая
есть литургия полного самозабвения.
Разве так бывает в действительности?
Офелия - юная, но уже взрослая дама! А я?
Но нет! Она так же юна, как и я. Я снова представляю себе ее глаза, еще
яснее, чем тогда, в реальности солнечного света. И я читаю в них: она такой
же ребенок, как и я. Так, как она, смотрят только дети! Мы оба дети; она не
чувствует того, что я всего лишь глупый подросток!
Я знаю - так говорит мне сердце, которое ради нее готово разорваться на
тысячи кусочков - что мы сегодня еще встретим- ся и что это произойдет само
собой. И еще я знаю, что это случится после захода солнца в маленьком саду у
реки перед нашим домом, и нам не нужно друг другу об этом ничего гово- рить.
V
П О Л Н О Ч Н Ы Й Р А З Г О В О Р
Подобно тому, как этот Богом забытый маленький городок, окруженный
водами реки, тихим островом живет в моем сердце, так и среди бурных потоков
страстей моей юности, обращенных только к ней, к Офелии, выдается островок
тихого воспоминания - один разговор, который я подслушал однажды ночью.
Часами напролет, как обычно, мечтая о своей возлюблен- ной, однажды я
услышал, что барон открывает дверь своего ка- бинета какому-то посетителю;
по голосу я узнал капеллана.
Он приходил иногда довольно поздно: они с бароном были старыми
друзьями. До глубокой полночи за стаканом вина вели они беседы о разных
философских предметах, обсуждали мое воспитание, иными словами, занимались
вещами, которые в то время меня совсем не интересовали.
Барон не разрешал мне посещать школу.
"Наши школы, как колдовские кухни, в которых рассудок развивают до тех
пор, пока сердце не умирает от жажды. Если цель успешно достигнута, человек
получает аттестат зрелос- ти, "- говорил он обыкновенно.
Поэтому барон всегда давал мне читать книги, заботливо отобранные из
своей библиотеки, после чего он расспрашивал меня, узнавая, удовлетворил ли
я свою любознательность, но никогда не проверял, прочитал ли я их в
действительности.
"В памяти останется только то, что угодно твоему Духу, - была его
любимая поговорка, - так как только это приносит ра- дость. Школьные учителя
подобны укротителям зверей: одни ду- мают, что совершенно необходимо, чтобы
львы прыгали сквозь обруч. Другие настойчиво внушают детям, что
благословенный Ганнибал потерял свой левый глаз в Понтийских болотах. Одни
превращают царя зверей в циркового клоуна, другие делают из божьего цветка
букетик петрушки. "
Подобный разговор оба господина вели и сейчас, потому что я услышал,
как капеллан произнес:
- Я бы не решился позволить ребенку развиваться, как судно без руля. Я
думаю, что он может потерпеть крушение.
- А не терпит ли крушение большинство остальных людей? - вскричал
барон, взволнованный этими словами. - Если судить с высшей точки зрения,
разве не терпит крушение тот, кто после послушной юности на школьной скамье
становится, ну, скажем, праведником, женится, чтобы передать детям свою те-
лесную субстанцию, а затем заболевает и умирает. Неужели вы думаете, что его
душа создала себе столь сложный аппарат, как человеческое тело, только для
этой цели?
- К чему мы прийдем, если все будут рассуждать так, как Вы? - возразил
капеллан.
- К самому блаженному и прекрасному состоянию челове- чества, которое
только можно себе вообразить, где каждый был бы неповторимым, и совершенно
непохожим на других кристаллом, думающим и чувствующим в особых цветах и
образах, любящим и ненавидящим следуя исключительно лишь желанию своего
Духа. Тезис о равенстве людей, должно быть, выдумал сам сатана - враг
различий и красок.
- Так Вы все же верите в дьявола, барон? Ведь Вы всегда это отрицали! -
Я верю в дьявола так же, как я верю в смертоносную силу северного ветра. Кто
может указать мне место во всей Вселенной, где рождается холод? Там должен
восседать на троне дьявол. Холод преследует жар, потому что он сам хочет
сог- реться. Дьявол хочет прийти к Богу, ледяная смерть - к огню жизни...
Таков первоисточник всех странствий... Должен ли где - то быть абсолютный
ноль? Пока его еще не нашли. И его никог- да не найдут, так же, как никогда
не найдут абсолютный маг- нитный северный полюс. Растягивает ли или сжимает
притяжение северного полюса стержневой магнит, независимо от этого он всегда
противолежит южному магнитному полюсу. Пространство, разделяющее полюса, где
происходят эти феномены, может быть то меньшим, то большим, но полюса
никогда не не соприкасают- ся, иначе стержень должен был бы стать кольцом. И
перестал бы быть стержневым магнитом. Если исток одного или другого полю- са
искать в сфере конечного, это превратится в бесконечное странствие.
Видите там, на стене, картину? Это "Тайная вечеря" Лео- нардо да Винчи.
Там на людей перенесено то, о чем я только что говорил в отношении магнита и
воспитания посредством души. У каждого юноши "Тайной вечери" есть миссия,
которая вверена его душе, выраженная в символическом жесте руки и постановке
пальцев. У всех в действии лишь правая рука. Либо они опер- лись ею о стол,
край которого разделен на шестнадцать частей, что соответствует шестнадцати
буквам старого римского алфави- та, либо соединили ее с левой рукой. Только
у одного Иуды Ис- кариота в действии левая рука, а правая - скрыта! Иоанн
Бо- гослов, которому Иисус предрек, что он "пребудет"* ( и апостолы поняли
это как то, что он не умрет), сложил обе руки. Это означает: он - магнит,
который больше не существует, кото- рый пребывает в кольце вечности. Он
больше не странник. Все это тесно связано с положением пальцев. Они хранят в
себе глу- бочайшие мистерии религий.
На Востоке такое положение пальцев есть у всех статуй Бо- гов, но его
можно обнаружить также и на картинах почти всех наших великих средневековых
мастеров.
В роду баронов фон Йохеров из уст в уста передается ле- генда о том,
что основатель нашего рода - фонарщик Христофор Йохер - пришел с Востока и
принес оттуда секретный метод, как с помощью особой жестикуляции пальцев
вызвать призрак мертво- го и заставить его служить, выполняя различные
поручения.
Документ, который хранится у меня, свидетельствует, что он был членом
древнего Ордена, называемого "Ши-Киай", что значит "переплавление трупа".
Затем в другом месте он назван "Киэу-Киай", что значит "переплавление меча".
В документе говорится о том, что может для ваших ушей прозвучать
странно. С помощью искусства духовно оживлять руки и пальцы, некоторые члены
Ордена могли сделать так, что после смерти их трупы исчезали из могилы.
Другие же превращали свои трупы в мечи, уже будучи похороненными в земле.
Не удивляет ли Вас, Ваше преподобие, поразительное сходс- тво с
Воскресением Христовым? В особенности, если Вы сопоста- вите между собой
загадочные жесты рук у средневековых фигур и древних азиатских статуэток?
Я услышал, что капеллан забеспокоился и принялся быстрыми шагами ходить
по комнате. Эатем он внезапно остановился и сдавленным голосом вскричал:
- То, что Вы мне тут говорите, напоминает мне, господин барон,
масонство, и я как католический священник не могу при- нять это без
возражений. То, что Вы называете разрушительным северным ветром, это для
меня масонство и все, что с ним свя- зано. Мне, конечно, известно, и мы
довольно часто говорили на эту тему, что все великие художники и люди
искусства входили в тайные союзы, называемые цехами, и что они извещали друг
друга, находясь в различных странах, по своим каналам, с по- мощью тайных
знаков и, чаще всего, через конфигурацию пальцев и ладоней у персонажей
своих полотен, или через расположение облаков, или через подбор цветов.
Церковь достаточно часто давала им заказы для выполнения работ на священные
сюжеты, но прежде брала с них обещание, что они от кажутся от изображений
этих знаков. Но они всегда обходили эти запреты. Церкви порой ставится в
вину, будто она утверждает, хотя и не открыто, что всякое искусство - от
дьявола. И разве это так уж не понятно верующему като- лику? Откуда нам
знать, не обладали ли эти художники каким-то секретом, направленным против
церкви?
Мне известно письмо одного великого старого мастера, в котором он
открыто пишет своему испанскому другу о существо- вании тайного союза...
- Я тоже знаком с этим письмом, - вставил барон оживлен- но. - Мастер
пишет там следующее... - точно я не помню его слов...: "Пойди к человеку по
имени Х и проси его коленопрек- лоненно, чтобы он дал мне хотя бы один
единственный намек, чтобы я узнал, наконец, как обращаться с этой тайной
дальше. Я не хочу до конца жизни оставаться только художником". Ну, и что из
этого следует, дорогой капеллан? А то, что этот знаме- нитый художник, как
бы глубоко внешне ни был посвящен в тай- ну, в действительности слепец. То,
что он - франк-масон, оз- начает для меня следующее: он был подручным на
заводе каменщиков и имел отношение толь ко к внешней стороне строи-
тельства, хотя и принадлежал к цеху, в чем нет никаких сомне- ний. Но Вы
были совершенно правы, когда говорили, что все ар- хитекторы, художники,
скульпторы, ювелиры и чеканщики тех времен были масонами. И отсюда следует:
они могли знать толь- ко внешнюю сторону обрядов и понимали их только в
нравствен- ном смысле. Они были лишь инструментами невидимой силы, кото- рую
Вы как католик ошибочно принимаете за мастера "Левой руки". Они
использовались как инструменты только для одной цели: сберечь определенную
тайну потустороннего в символичес- кой форме до тех пор, пока не придет для
нее ее время. Поэто- му они остановились на пути и не продвигались вперед,
все время надеясь, что уста чело веческие могут дать им ключ, ко- торый
откроет врата. Они не подозревали, что этот ключ на са- мом деле скрыт в
самом искусстве, что искусство таит в себе более глубокий смысл, нежели
простое изображение образов или создание рифмованных строф. А именно:
искусство пробуждает утонченные чувства восприятия в самом художнике, первое
про- явление которых называется "истинной творческой интуицией". Даже в
произведениях современного художника, если он через свою профессию сумел
пробудить внутренние органы для восприя- тия этой силы, снова появятся те же
символы. И ему не нужно узнавать их из уст живущих и не нужно принадлежать к
той или иной ложе! Напротив, невидимые уста говорят в тысячу раз яс- нее,
чем человеческий язык. Что есть настоящее искусство, как не черпание из
вечного царства полноты?
Но есть люди, которые с полным правом могут называться художниками и
при этом быть всего лишь одержимыми некоей тем- ной силой, которую Вы
спокойно можете назвать "дьяволом". То, что они создают, точь-в-точь
напоминает преиспод нюю сатаны, как ее представляет себе христианин. Их
работы несут в себе дух ледяного, замораживающего севера, где с древних
времен помещалась обитель человеко ненавистнических демонов. Изобра-
зительные средства их искусства - чума, смерть, безумие, убийство, кровь,
отчаяние и подлость...
Как можно объяснить эти художественные натуры? Вот что я скажу Вам:
художник - это человек, в мозгу которого духов- ное, магическое перевесило
материальное. Это может происхо- дить двояко: у одних - назовем этот путь
дьявольским - мозг и плоть постепенно разлагаются через разврат, разгул,
унаследо- ванный или приобретенный порок, и становятся, так сказать, легче
на чаше весов. При этом магическое непроизвольно обна- руживает себя на
феноменальном плане. Чаша духовного тянет вниз, не потому что она тяжела, но
лишь потому, что другая чаша облегчена. В этом случае произведение искусства
издает запах гниения, как будто Дух облачен в одежды, фосфорицирующие светом
разложения.
Другая часть художников - я назвал бы их "помазанника- ми" - завоевала
себе власть над Духом, подобно тому, как свя- той Георгий одержал победу над
зверем Для них чаша Духа опус- кается в мир феноменов в силу своего
собственного веса. Поэтому их Дух носит золотые одежды солнца. гического.
Для сред него человека вес имеет только плоть. Одержимые дьяволом, равно как
и помазанники движимы ветром невидимого царства полноты, одни - северным
ветром, другие - дуновением утренней зари. Средний же человек всегда
остается застывшей колодой.
Что это за сила, которая использует великих художников как свои
инструмен ты для сохранения символических обрядов магии потустороннего?
Я скажу Вам: это та же сила, которая однажды создала церковь. Она
воздвигла одновременно два живых столпа: один белый, другой черный. Два
живых столпа, которые будут ненавидеть друг друга до тех пор, пока не узнают
что они всего лишь две опоры для будущих триумфальных ворот.
Вы помните место в Евангелии, где Иоанн говорит: "Многое и другое и
сотворил Иисус: но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру
не вместить бы написанных книг. "
Как Вы объясните, Ваше преподобие, что, как говорит Ваша вера, Библия
дошла до наших дней по воле Божией, а предания о "многом другом" нет? Не
потеряли ли мы их, как мальчик "теряет" свой карманный нож? Я скажу Вам: то
"многое другое" живет и сегодня, всегда жило и будет жить, даже если
замолкнут все уста, глаголившие о нем и закроются все уши, о нем слышавшие.
Дух все равно оживит это своим ды- ханием и создаст новые души художников,
которые воспарят, ес- ли он этого захочет, и сотворит себе новые руки,
которые за- пишут то, что он повелит.
Это те истины, о которых знает лишь сам Иоанн. Это - тайны, которые
были у Христа от века. Он открыл их в тот мо- мент, когда заставил Иисуса -
свой инструмент - сказать:
"Прежде, нежели был Авраам, я есмь".
Я говорю Вам, креститесь, креститес, если хотите: цер- ковь началась с
Петра и завершилась Иоанном! Что это значит? Вы читали Евангелие? Там есть
пророчество о том, какова судь- ба церкви! Возможно, на Вас снизошел свет и
Вы поняли, что означает в этом контексте то, что Петр трижды отрекся от
Христа и рассердился, когда Иисус сказал об Иоанне: "Я хо- чу, чтобы он
пребыл". К вашему утешению я хотел бы добавить, что, хотя, как я думаю (и
вижу, как это происходит уже сегод- ня ), церковь умрет, но она возродится -
новой и такой, какой она и должна была бы быть. Но никто и ничто из того,
что уже умерло, не воскреснет, даже Иисус Христос.
Я знаю Вас как честного, добросовестно исполняющего свои обязанности
человека, и Вы, наверное, часто себя спрашивали: "Как может случиться, что
среди клира и даже среди пап подчас скрываются преступники, недостойные их
сана, недостойные во- обще носить имя "человека". И я даже знаю, как бы Вы
ответили, если бы кто-то задал Вам подобный вопрос: "Безгрешна и непо- рочна
только ряса, а не тот, кто ее надевает". Не думаете же Вы, дорогой друг, что
я отношусь к тем, кто смеется над по- добным объяснением или подозревают за
ним презренное сколь- зкое лицемерие? Для этого я слишком глубоко понимаю
смысл та- инства рукоположения. Я знаю точно, и может быть даже, лучше, чем
Вы, как велико число католических священников, которые тайно, в сердце
своем, носят страшное сомнение: "Действительно ли христианская религия
призвана спасти человечество? " Не все ли знаки времени указывают на то, что
церковь начинает загни- вать? Неужели действительно грядет тысячелетнее
царство? Хотя христианство растет, как гигантское древо, но где его плоды?
День ото дня все больше и больше толпа тех, кто называет себя
христианами, но все меньше и меньше тех, кто на самом деле достоины носить
это имя.
Откуда берется это сомнение? - спрашиваю я Вас. - От не- достатка веры?
Нет! Оно произрастает из бессознательного ощу- щения, что среди священников
слишком мало огненных натур, ко- торые действительно искали бы путь к
святости, как индийские йоги и сиддхи. Мало кто среди них способен
"крепостью взять царство небесное". Поверьте мне! Существует гораздо больше
пу- тей к воскресению, чем церковь может себе представить. Теп- ленькая
надежда на милосердие Божье здесь не поможет. Многие ли из Ваших рядов могли
бы сказать: "Как быстрый олень стре- мится к свежей воде, так и моя душа
стремится в тебе, Госпо- ди? "
Все они тайно надеются на исполнение апокрифического пророчества,
которое гласит: " Появятся 52 папы, каждый из ко- торых будет носить
латинское имя, описывающее его деяния на земле. Последний будет зваться
"FLOS FLORUM", то есть " цве- ток цветков", и под его властью настанет
тысячелетнее царс- тво. "
Я предрекаю Вам, хотя я скорее язычник, чем католик, что его будут
звать Иоанн, и он будет являться отражением Иоанна Евангелиста. Иоанн
Креститель, покровитель свободных каменщи- ков, хранящих, сами того не зная,
тайну Крещения водой - ему будет дана сила править над нижним миром.
Так из двух столпов создадутся Триумфальные врата! Попро- буйте,
напишите сегодня в какой-нибудь книге: "Вождем че- ловечества сегодня должен
быть не солдат, не дипломат, не профессор, не шут, но только священник" - и
неистовый крик поднимется в мире, когда появится такая книга. Попробуйте
написать: "Церковь - это только незавершенное творение, одна половина
сломанного меча, и она останется в таком состоянии до тех пор, пока ее глава
не будет одновременно и викарием Соломона, главой Ордена" - и книгу сожгут
на костре. Да, конечно, истина не горит и ее невозможно растоптать! Она
снова и снова становится явной, так же, как и надпись над алтарем в церкви
Богоматери в нашем городе, где расписная доска постоянно падает.
Я вижу, Вам очень не по душе тот факт, что существуют священные тайны,
хранимые лишь врагами церкви, о которых сама она ничего не знает. Да, это
так. Но лишь с одной существен- ной оговоркой: те, кто хранит эти тайны, не
знает их примене- ния; их братство - это только вторая половина "сломанного
ме- ча", и поэтому они не могут понять их смысл. Было бы гротеском считать,
что бравые основатели кампаний по страхо- ванию жизни обладают магическим
арканом преодоления смерти. Последовала долгая пауза; оба, казалось,
предались сво- им собственным размышлениям. Затем я услышал звон стака- нов,
и немного погодя, капеллан сказал: - Где Вы могли получить столь странные
знания? Барон молчал. - Или Вы не хотите об этом говорить? - Гм. Смотря о
чем, - укло- нился барон. - Кое-что связано с моей жизнью, кое-что мне дано
свыше, кое-что... гм... я получил по наследс- тву. - Чтобы человек мог
получить по наследству знания - это что-то новенькое! Конечно, о Вашем
достопочтимом батюшке се- годня рассказывают самые удивительные истории...
- Какие, например? - развеселился барон. - Это меня очень интересует! -
Ну, говорят, что он... он... - Был су- масшедшим! - весело продолжил барон.
- Не совсем сумас- шедшим. Скорее, чудаком в высшей степени... Кажется, он
изобрел, - но не подумайте... я, естественно, в это не ве- рю... - так вот,
кажется, он изобрел машину для пробуждения религиозного чувства...
религиозного чувства... у охотничьих собак...
- Ха, ха, ха! - засмеялся барон так громко, сердечно и заразительно,
что я, лежа в своей постели, вынужден был заку- сить носовой платок, чтобы
не выдать себя смехом.
- Да я и сам думаю, что это глупости, - заизвинялся ка- пеллан.
- О, - барон хватал ртом воздух - о, вовсе нет, вовсе нет! Это правда.
Ха, ха! Подождите минутку! Я должен вначале высмеяться. Да, мой отец,
действительно, был оригинал, каких свет не видывал. Он обладал огромными
знаниями и размышлял обо всем, о чем только может размышлять человеческий
мозг. Однажды он пристально посмотрел на меня, потом захлопнул кни- гу,
которую только что читал, бросил ее на пол ( с тех пор он больше не брал в
руки книг) и сказал мне:
- Бартоломеус, мальчик мой, я только что понял, что все - чепуха. Мозг
- самая ненужная железа, которая только есть у человека. Его нужно удалить
как миндалины. Я решил сегодня на- чать новую жизнь.
Уже на следующее утро он переехал в принадлежаший нам тогда маленький
замок в провинции и провел там остаток своих дней. Незадолго до смерти он
вернулся домой, чтобы умереть спокойно здесь, на этаже прямо под нами.
Когда я навещал его в замке, он всегда мне показывал что - нибудь
новое. Однажды это была прекрасная паутина с внутрен- ней стороны оконного
стекла, которую он берег, как зеницу ока.
- Видишь ли, сын мой, - объяснил он мне, - здесь внутри за паутиной по
вечерам я зажигаю огонь, чтобы привлечь насе- комых. Они прилетают тучами,
но однако не могут попасть в па- утину, потому что между ними и ею оконное
стекло. Паук, кото- рый, естественно, понятия не имеет, что такое стекло, не
может объяснить всего происходящего и, видимо, ломает голову над этой
загадкой. Поэтому день ото дня он ткет паутину все больше и красивее. Но это
никак не улучшает ситуацию! Таким образом я хочу постепенно отучить эту
тварь от бесстыдного доверия к всемогуществу рассудка. Позже, когда он будет
на пути к своему следующему воплощению в человека, он будет мне благодарен
за такой урок, потому что отныне он понесет с со- бой неосознанный клад
знания, чрезвы чайно важного и необхо- димого для него. Очевидно, у меня,
когда я был пауком, такой воспитатель отсутствовал, иначе я еще ребенком
забросил бы все книги!
В другой раз он подвел меня к клетке, в которой сидели суетливые
сороки. Он сыпал им чрезмерно много корма; они жад- но набрасывались на
него, и каждая наполняла свой желудок до отказа из зависти, что другие могут
ее опередить. Они до того набивали себе клюв и зоб, что не могли более
ничего глотать.
- Так я отучаю этих тварей от жадности и алчности, - объяснил мне отец.
- Я надеюсь, что в будущих воплощениях они уже никогда не увлекутся
стяжательством - самым безобразным из человеческих качеств.
- Или, - добавил я - они вынуждены будут изобрести по- тайные карманы и
несгораемые сейфы! - после чего мой отец за- думался и, не произнеся ни
слова, выпустил птиц на волю.
- Ну уж против этого ты ничего не сможешь возразить, - сказал он гордо
и повел меня на балкон, на котором стояла баллиста - машина предна значенная
для метания камней. - Ви- дишь ли ты стаю дворняг, там, на лугу? Слоняясь
без дела, они умудряются принять за Господа Всевышнего простого, но изобре-
тательного человека. Этот инструмент я сделал для них. - И он взял камень и
метнул его в одну из собак, которая в ужасе вскочила и стала оглядываться по
сторонам, пытаясь понять, откуда прилетел камень. Наконец в недоумении она
уставилась в небо. Поглядев туда и немного повертевшись снова, она легла. По
ее растерянному виду я заключил, что подобное с ней уже случалось
неоднократно.
- Эта машина предназначена для милосердного пробуждения в собачьих
сердцах даже самых атеистических, зародыша религи- озного чувства, - сказал
мой отец и ударил меня в грудь. - Не смейся, дерзкий мальчишка! Попробуй
выдумать профессию, кото- рая была бы важнее! Неужели ты думаешь, что
провидение обра щается с нами иначе, чем я с дворнягами?
- Видите, каким безудержным чудаком и вместе с тем муд- рецом был мой
отец! - закончил барон.
После этого они оба от души посмеялись, и он продолжил рассказ: - Вся
наша семья находится под влиянием особой судьбы. Вы не подумайте,
пожалуйста, что я претендую на какую-то исключительность и избранность, и
пусть мои слова Вам не покажутся обыкновенным хвастовством! Разумеется, у
меня есть миссия, но довольно скромная. Но мне она представляется великой и
даже священной, и я должен ее исполнить во что бы то ни стало.
Я - одиннадцатый из рода Йохеров. Нашего первопредка мы обычно называем
нашим корнем. Мы, десять баронов его потом- ков, - ветки. Наши имена все
начинаются с буквы "Б", напри- мер: Бартоломеус, Бенджамин, Балтазар,
Бенедикт и так далее. Только имя нашего первопредка - Христофор - начинается
с бук- вы"Х". В нашей семейной хронике записано, что основатель рода
предсказал: вершина родового древа - двенадцатая ветвь - сно- ва должна
носить имя Христофор. "Странно, - часто думал я, - все, что он предсказал
слово в слово сбылось, только послед- нее не исполнилось: у меня нет детей.
" Просто замечательно что я взял маленького мальчика из приюта, которого
усыновил. Я взял его только из-за того, что он бродил во сне; это свойство
присуще всем нам, Йохерам. Потом, когда я узнал по- том, что его зовут
Христофор, для меня это было как удар мол- нии. Когда я взял мальчика к себе
домой меня обуяла такая ра- дость что от волнения перехватило дыхание. В
хронике мой дед сравнивается с пальмой, от которой отламываются ветки, чтобы
уступить место новым - до тех пор, пока не останутся только корень, крона и
гладкий ствол, в котором не будет препятствий для сока, поступающего из
земли к вершине. Все наши предки имели только сыновей и никогда дочерей, так
что сходство с пальмой остается безупречным.
Я как последняя ветвь живу здесь, на верху дома, под крышей; меня тянет
сюда не знаю, почему. Никогда мои предки более чем двух поколений не жили на
одном и и том же этаже. Мой сын,... конечно, он - прекрасный мальчик... но
он не принадлежит моему роду. В этом пророчество сбывается только
наполовину. Это меня часто огорчает, потому что, конечно, я хотел бы, чтобы
крона родословного древа стала побегом из мо- ей крови и крови моих предков.
И что станется с духовным нас- ледством? Но что с вами, капеллан? Почему Вы
на меня так ус- тавились?
Из шума падающего кресла я заключил, что священник резко вскочил. С
этого момента меня охватила горячая лихорад- ка, которая усиливалась с
каждым словом капеллана.
- Послушайте, барон! - начал он. - Сразу, как только я вошел, я хотел
сказать Вам это, но промолчал, выжидая благоп- риятный момент. Затем Вы
начали говорить, и в ходе Вашего рассказа я забыл о цели моего визита. Я
боюсь, что нанесу сейчас рану Вашему сердцу...
- Говорите же, говорите! - разволновался барон.
- Ваша пропавшая без вести супруга...
- Нет, нет! Она не пропала. Она убежала. Называйте все вещи своими
именами! - Итак, Ваша супруга и незнакомка, тело которой 15 лет назад
принесла река, погребенная на кладбище в могиле с белыми розами, где стоит
только дата и нет имени - это одна и та же женщина. И... те- перь ликуйте,
мой дорогой, старый друг! Маленький подкидыш Христофор - не кто иной, как
Ваше собственное дитя! Вы же сами говорили, что Ваша жена была беременна,
когда она ушла от Вас! Нет, нет! Не спрашивайте, откуда я это знаю! Я Вам
этого не скажу! Считайте, что кто-то сказал мне это на исповеди. Кто-то,
кого Вы не знаете...
Я не слышал, что говорилось дальше. Меня бросало то в жар, то в холод.
Эта ночь подарила мне отца и мать, но также горестное сознание того, что на
могиле той, которая меня родила, я украл три белых розы.
VI
О Ф Е Л И Я
Как и прежде, дети бегут за мной, когда вечером я иду по улицам, но
теперь - с высокоподнятой головой, гордый тем, что продолжаю благородное
дело фон Йохеров. основатель рода которых был также и моим предком. Но
теперь их насмешливая песенка: "Таубеншлаг, Таубеншлаг, Таубеншлаг,
голубятня, голу- бятня, голубятня" - звучит уже заметно тише. Чаще всего,
они довольствуются хлопан...
