Мартти Ларни. Прекрасная свинарка
страница №2
...активность мужчин?Браки держались бы от силы один месяц. Ибо каждый мужчина готов предложить
женщине страсть - на две недели, взамен же требует от нее два года страсти,
двадцать лет любви и всю жизнь восхищения. Активность мужчины сразу
кончается, едва он полюбит другую женщину, активность женщины, напротив,
только тогда и начинается! Даже если взять от мужчины все, что можно от него
получить, все равно никогда не вернешь того, что отдано ему. Если будешь во
всем покорна, ты образец женственности (в глазах мужчин), но, если проявишь
активность, тебя заклеймят как "охотницу до мужчин" и мужчины, и женщины.
Не обращая внимания на пыльные шлейфы традиций и на старый хлам
предрассудков, я никогда не скрывала активного склада своего характера. Не
отрицаю, я покорила моего маленького математика в той заманчивой надежде,
что он в порядке ответной услуги покорит меня. Последнего, однако, не
произошло, так что мое знание людей оказалось на сей раз не заслуживающим
даже удовлетворительной оценки. Харрас как был, так и остался всего лишь
математиком, духовную пищу которому доставлял исключительно Пифагор, а
удовлетворение прекраснейшего человеческого влечения обеспечивал цинизм
господина Диогена.
Наши отношения начались и кончились в области математических
закономерностей. Он видел во всем и повсюду одни лишь геометрические фигуры.
Женская красота и привлекательность означала для него лишь дуги
определенного радиуса и соответствующие хорды. Там, где любой нормальный -
прошу прощения за слишком резкое слово! - нормальный и нормально чувствующий
мужчина восторженно созерцал хмельную прелесть плоти, он видел лишь дуговые
и угловые градусы. Казалось, он подходит к женщине с кронциркулем и лекалом
в руке и оценивает ее прелести по теореме: в одной окружности или в
окружностях одного радиуса равным хордам соответствуют и равные дуги, а
меньшей хорде соответствует меньшая дуга, и наоборот; или же: окружность и
прямая могут иметь не более двух общих точек.
Мужчины имеют обыкновение превозносить женщину в теории и презирать ее
на практике. Во время нашей короткой связи этого не произошло, поскольку я
обладала более острым практическим умом, нежели маленький математик, готовый
вести статистику поцелуев, но не способный удовлетворительно завязать себе
галстук. Он зачастую был по-пустому глубокомыслен и склонен теоретизировать
в любви, составляя нелепые диаграммы и выдумывая правила для чувств.
Разумеется, в теории он всегда был прав, но в жизни существуют тысячи
мелочей, которые человеческий рассудок не может, да и не должен понимать.
Меня глубоко оскорбляло, когда он, уставясь на мою грудь, продолжал думать
лишь об описанных дугах и вписанных хордах, бормоча вполголоса: "Прямая,
перпендикулярная к радиусу данной окружности и проходящая через конечную
точку его, является касательной к названной окружности в упомянутой
точке..."
Около двух тысяч лет назад какой-то индийский купец придумал новый
цифровой знак - ноль. Это до сих пор самая ходовая цифра! Я бы соединила ее
знаком равенства с именами очень многих мужчин.
x x x
На своем веку я встречала мужчин, которые боялись мухи в тарелке, но не
моргая глотали целого быка. Человек, о котором я хочу рассказать, спокойно
глотал и то и другое. Это был здоровяк, уроженец Хяме, по образованию
агроном, желавший учиться английскому языку. Краснощекий, он чем-то сам
напоминал быка, тянущего плуг, а его густые рыжеватые брови были похожи на
болотные кочки. Он уже расстался с лучшими гадами молодости, но не с
мечтами. А мечтал он не о земельной собственности, для ограждения которой
обычно используют закладную, не о маленькой красной избушке на берегу озера,
украшенной, по философу Метерлинку, самым гуманистическим орнаментом -
бедностью, не об автомобиле "паккард", с помощью которого некоторые деятели
эпохи кризиса доказывали нерентабельность сельского хозяйства, - его мечтой
был хороший, породистый бык.
После пятого урока он начал подозревать, что знание английского языка
не принесет ему славы. Он хотел знать язык, но не желал утруждать себя
учебой. Тем не менее он дважды в неделю являлся на занятия с учебником в
кармане; часа два читал мне основательную лекцию по скотоводству, вносил
условленную почасовую плату и отправлялся восвояси. Это был старый холостяк,
посвятивший жизнь самому себе и скотоводству. Выучив английские эквиваленты
слов: кормоединица, жирномолочный и случка, - он решил, что может ехать в
качестве сельскохозяйственного эксперта в Англию или в Техас. Он служил
главным закупщиком в одной мясозаготовительной фирме, а в свободное время
увлекался опытами по улучшению пород скота. Языка он не выучил, но зато круг
моих познаний в области скотоводства колоссально расширился. Подумать
только, какие тирады мне приходилось выслушивать часами!
"Предложение поросят на откорм и свиноматок сильно возросло, коров и
быков-производителей в достаточной степени, зато телок и мясных овец еще не
хватает. Молочных телят кое-где предлагают, но цена слишком высока.
Предложение овец также ограничено, лошадей же, напротив, продают в любом
количестве..."
Я проявляла некоторый интерес к "науке о живом мясе", поскольку мне с
детства нравились лошади. Однажды вечером, после очень поучительного доклада
моего ученика о различных породах лошадей, я задумчиво сказала:
- Чем больше автомобилей, тем меньше конокрадов...
Густые брови агронома надвинулись на глаза, затем встали торчком и
соединились с нависавшими на лоб волосами. Он медленно проговорил:
- Что нейти Баранаускас хочет этим сказать?
- Ничего оскорбительного, - ответила я не смущаясь. - Я привела только
статистический факт: в Америке лошадей крадут с каждым годом все реже.
- Так. Значит, вы не хотели задеть меня?
- О, нисколько! Но если вы когда-либо участвовали в угоне лошадей, то я
могу вас утешить: американский президент Джордж Вашингтон, будучи юношей,
тоже оказался замешанным в такого рода проделке.
- Ну, ладно, коли так, - тихо пробормотал он и вдруг выпалил: - Кстати,
у вас чертовски красивое лицо, нейти Баранаускас, отличные зубы и... хорошая
упитанность.
Он окинул меня оценивающим взглядом скототорговца, и мне вдруг
показалось, что он сейчас схватит меня за подбородок, силой раскроет рот и
начнет проверять зубы. Его брови зашевелились, как кусты можжевельника при
сильном ветре. Затем он кивнул, словно одобряя какие-то свои собственные
мысли, и сказал:
- Исключительно хорошая упитанность.
Тут и я стала подозревать, что уроков иностранного языка с него уже
довольно. Но я ошибалась, как обычно. Он спросил очень деловито:
- Как это по-английски молодой бычок?
- Bull calf, - ответила я.
- Совершенно верно... Вот я рассказывал вам про бычка, но не успел
сообщить, что...
И он поведал мне следующую историю.
- Послушайте, нейти Баранаускас, раз вы почти так же умны, как красивы,
то я уж посижу тут еще немного и доложу вам о кое-каких моих идеях.
Разведение крупного рогатого скота в нашей стране находится в совершенно
запущенном состоянии. Ставились тут опыты по освоению джерсеек, эйрширок,
бурых англичанок, голландок и рыжих датчанок. Но все с плохими результатами.
Мы должны вывести новую национально-финскую породу. Я сам проделал ряд
опытов на одной экспериментальной ферме и достиг обнадеживающих результатов
с помощью перекрестного осеменения. Но все случные фирмы и компании
быков-производителей восстали против меня! Скотоводы полны предрассудков.
Они не хотят поверить, что западнофинская корова и лапландский домашний
олень могут дать прекрасное потомство. Вообще, по моим наблюдениям, финская
порода скота имеет склонность развиваться в чрезмерно рослую. Коровы теряют
гармоничные пропорции тела. Круп у них теперь зачастую слабого строения, а
ноги слишком длинны. Соски вымени напоминают парниковые огурцы, а уши -
листья ревеня. А удойность? В годы войны удойность резко снижается, молоко
становится синеватым и процент жирности падает ниже трех. В мирное время
наши коровы, правда, снова раздаиваются, и производительность их
сравнительно легко может быть повышена до четырех тысяч килограммов молока в
год. Такова, стало быть, типичная финская корова, в жилы которой влилась
теперь израильская, шотландская и голландско-датская кровь.
Мое изобретение восстановит равновесие в нашем животноводстве. Новая
порода коров будет среднего роста, крепкого строения и равномерной
удойности. На ее производительность не будут влиять ни колебания
конъюнктуры, ни смена правительств. Она будет доиться, как доится, - будет
что подоить и государству. А теперь, нейти Баранаускас, я открою вам секрет.
У меня есть собственный бычок. Он спрятан в укромном месте - на одной ферме
в Средней Финляндии. Его мать - записанная в племенные книги западная финка,
а отец - лапландец, "лапландский олень", так сказать. Красивый и
благонравный бычок. Если все мои планы осуществятся, я через несколько лет
стану миллионером. Подумайте, нейти Баранаускас, - миллионером!
Вы смущены, не правда ли? Так было со многими. Вот потому-то я и открыл
вам свою тайну. Я хочу основать собственную национально-финскую фирму
быков-производителей! Поскольку новая порода выведена мною, я намерен ее
запатентовать и уже придумал название - "калевальская". Но это еще не все.
Если министерство сельского хозяйства или какой-нибудь
культурно-благотворительный фонд поддержит меня экономически, я начну
зарабатывать деньги уже через два года. По моим подсчетам, мне потребуется
десять калевальских быков, чтобы открыть случные пункты во всех концах
страны. Как вам должно быть известно, нейти Баранаускас, уже двухгодовалые
быки могут быть с успехом использованы. Случки надо распределить равномерно
по времени, и тогда один бык за год сможет покрыть сто коров, а раз у меня
будет десять быков, это значит тысяча покрытий в год! Если за быком хорошо
ухаживать, создать ему благоприятные условия, чтобы он больше никаких забот
не знал, он будет делать свое дело десять, а то и двенадцать лет. А мне
останется только посматривать со стороны да собирать с коровьих хозяев
денежки в свой карман! Кроме этой идеи, у меня есть и другие. Получив от вас
еще несколько уроков английского языка, я поеду в Америку и ознакомлюсь с
методами искусственного осеменения. Я уверен, что в данном случае одно новое
ухищрение лучше, чем целый мешок старых.
Мой верный ученик закончил свой увлекательный рассказ, поднял брови на
лоб и обдал меня взглядом калевальского племенного быка. Вдруг он встал,
приблизился ко мне и сказал с тяжелым вздохом:
- Нейти Баранаускас, вы красивы, чертовски красивы. И хорошего
сложения. Вы кому угодно можете понравиться.
С этими словами он снял пиджак и придал своим мыслям игривый оборот:
- Нейти Баранаускас... А что, если...
Я открыла ящик стола и, вынув оттуда пистолет, спокойно сказала:
- Господин агроном, наденьте ваш пиджак, уплатите за урок и удалитесь
как можно скорее. Должна сказать также, что в дальнейшем вам нет смысла
приходить ко мне на уроки английского языка.
Бедняга побледнел, последовал моему совету и поспешил к дверям. Я
невольно бросила взгляд на его ноги и заметила, что он ступает носками
внутрь. Не выпуская пистолета, я спросила:
- Постойте, прежде чем вы уйдете искать себе подходящих коров,
ответьте: в каком месяце и какого числа вы родились?
- П-пятнадцатого сентября, - ответил он в замешательстве.
- Значит, под знаком Девы! - воскликнула я невольно. - Хорошо.
Прощайте. Благодарю вас...
Дверь открылась и закрылась. Мой прилежный ученик, снявший с себя
пиджак, чтобы объясниться в любви к учительнице, ушел ни с чем. Я поспешила
проветрить комнату - мне казалось, что он оставил после себя запах хлева.
Многие годы потом мне вспоминался этот редкостный экземпляр мужской породы.
Как это пел Рунеберг:
Густую тень его бровей
Я буду помнить вечно.
Мужчины теряют свое сердце быстро и так же быстро обретают его вновь.
Они строят воздушные замки и обвиняют женщин в том, что эти замки не
становятся реальностью. Несмотря ни на что, мужчины воображают себя невесть
какими героями и до глубокой старости не желают сложить своего оружия.
x x x
Я продолжала давать уроки английского языка, ибо это доставляло мне
приличное дополнение к месячной зарплате. Правда, я теряла время - а иногда
и терпение, - слушая бессмысленный лепет невежд, но все же конечный
результат оказывался в мою пользу. Большую часть моих учеников составляли
мужчины, мечтавшие об успехе. Они были необычайно откровенны. Сколько
молодых людей верило, что можно из помощника кладовщика превратиться в
директора, выучив тысячу английских слов! Некоторые женатые люди, заболевая
тоской по дому и семейному покою, приходили ко мне, чтобы провести вечер и
тем самым подействовать на мятежный дух своих жен. Многие из них не раз
думали о том, как было бы хорошо, если бы у Адама все ребра оставались целы!
К числу этих несчастных принадлежал один знаменитый актер. Женщинам не
стоило соперничать из-за его любви: все равно больше всех он любил самого
себя. Он никогда не пытался ухаживать за мною. Успех преисполнил величием
его голову и живот, однако платить за уроки он был не в состоянии.
Промучившись с ним целый месяц, я наконец прекратила благотворительность. От
него у меня долго болела голова, потому что он злоупотреблял необычайно
крепкими духами. Незадолго до "зимней войны" этот герой рампы покончил жизнь
самоубийством... Это был самый замечательный и последний из его подвигов.
Особенно трудным случаем оказался один моложавый юрист, которому я
месяца два давала уроки испанского языка. Он приходил каждый понедельник в
семнадцать часов, снимал ботинки и ложился на диван, уверяя, что может
сосредоточиться не иначе, как в горизонтальном положении. Юрист обладал
несомненными способностями к иностранным языкам, но зато у него были свои
недостатки, как, впрочем, у каждого человека. Он страдал сильной потливостью
ног. Вернее, мне пришлось страдать из-за потливости его ног, ибо сам он был
совершенно лишен обоняния. Этот господин мог в течение года носить во
внутреннем кармане пиджака бутерброд с рокфором или лимбургским сыром и ни
на миг не почувствовать запаха. Он всегда приходил в хорошее настроение,
испортив настроение мне. Если я открывала окно, он жаловался на сквозняк;
если я просила его надеть ботинки, жаловался на больные мозоли. Я должна
была приспосабливаться к капризам моего ученика. Наконец он получил место
чиновника при финском посольстве в одном маленьком южноамериканском
государстве. После знакомства с этим редкостным человеком я совершенно не
переношу сыра.
Постепенно, однако, мне стала надоедать работа учительницы; она
привлекала в мой дом либо уставших от одиночества женатых мужчин, либо
бедную жаждущую знаний молодежь, которая не имела средств на оплату уроков.
За зиму у меня побывало сотни две учеников. Многие приходили всего один раз
и пропадали навсегда, заметив сразу, что легче чистить зубы через нос, чем
выучить иностранный язык.
Подведя весной итоги, я обнаружила, что доход от побочного заработка
равнялся моей зарплате за полгода. Я поспешила поместить эти деньги в банк,
но не на сберегательную книжку, а, последовав совету одного дельного
коллеги, купила на них акции. Во мне вдруг проснулось вполне человеческое
стремление к коллекционированию: я стала собирать деньги. Любопытно, я
никогда и нигде не слыхала, чтобы монетному двору приходилось рекламировать
свою продукцию.
Благодаря педагогической деятельности я познакомилась с определенным
кругом хельсинкских господ. Их отличала одна характерная черта: они больше
всего давали той женщине, от которой меньше всего получали. Во время
прогулок по весенним улицам Хельсинки я испытывала маленькую гордость, когда
мои бывшие ученики останавливались, чтобы приветствовать меня. Тогда мне не
приходила на память пословица о том, что гордость предшествует падению.
Однако в скором времени я совсем перестала гордиться моим знакомством с
мужчинами. Но об этом после.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
"СВИН И КОМПАНИЯ"
Фирма "ПОТС и Кo" вышла из затруднений кризисных годов просто
великолепно. При помощи маленьких взяток фирма получила большие подряды на
поставки топлива и других материалов нескольким общественно полезным
учреждениям. В то самое время, когда коммерческие обороты конкурентов
сокращались, "ПОТС и Кo" увеличивала сбыт и подводила блестящие итоги своей
деятельности. Компания умело использовала общественные интересы ради
собственной выгоды. Директора компании, сидя за рулем столь успешно
движущегося предприятия, естественно, не успевали следить за светофорами
честности, а потому пришлось взять на службу двух опытных юристов, которые
отлично знали "правила игры" как в деловой жизни, так и в политике: у бедных
берут голоса, а у богатых - деньги. Мне не за что особенно благодарить
директоров компании, которые очень осторожно и скупо раздавали
благодарности, но зато были расточительно щедры на взыскания. Многие жители
Хельсинки до сих пор еще помнят генерального директора Сеппо Свина и его
кузена Симо Сяхля (бывшего Свина), долгие годы занимавшего пост
вице-директора компании. Но, поскольку оба Свина уже давно не подвизаются на
закопченной арене угольной торговли, я, вероятно, все-таки должна попытаться
хотя бы в нескольких словах рассказать о них.
Сеппо Свин (ныне Суккула) живет в настоящее время на Канарских
островах, куда переселился после того, как отсидел несколько лет в тюрьме,
и, вероятно, больше не вернется в Финляндию штопать свою потрепанную честь.
Симо Сяхля тем более уже не удастся исправить свою подмоченную репутацию,
поскольку он умер от свинцового отравления в какой-то частной клинике осенью
1947 года. Точнее говоря, он сгрыз слишком много карандашей. Чтобы читателям
были понятны некоторые мои последующие шаги, я лишь коротко - так как
описывать я не умею - попытаюсь охарактеризовать этих двоюродных братьев.
Если определять биологически, они относятся к семейству двуруких
млекопитающих и, следовательно, выполняют свои естественные функции на
высшей ступеньке животного царства.
Сеппо Свин еще очень молодым взобрался на кресло генерального директора
"ПОТС и Кo". Он был коротеньким, пикником, и познал горечь утраты волос уже
в двадцатипятилетнем возрасте. Поэтому он бережно начесывал реденькие
сохранившиеся пряди с затылка на крышку черепа, которая блестела, как
ледяная дорожка перед началом конькобежных соревнований. Низкий широкий лоб
и толстый курносый нос, два упрямых жестких пучка волос, которые, казалось,
вырывались наружу из ноздрей, - все это придавало ему сходство с
собакой-боксером. Я сначала думала, что он не сбривает эти усы просто
потому, что ничего не видит у себя под носом. Но со временем для меня стало
ясно назначение этой подносной растительности: она должна была маскировать и
несколько скрадывать неестественную длину его верхней губы. Одевался
директор щеголевато, носил цветные ботинки и яркие галстуки, тщательно
полировал ногти и поливал духами свой носовой платок.
Самая характерная черта коротеньких мужчин - властолюбие. Поэтому я
никогда не удивлялась тому, что Сеппо Свин постоянно говорил о "своей",
"собственной" фирме, хотя собственно ему принадлежала лишь одна шестая часть
акций компании. На заседаниях правления он всегда диктовал решения в
протокол. Сеппо Свин не терпел возражений и особых мнений, однако это не
мешало ему с удовольствием говорить о демократии. Слово "демократия", удачно
сказанное в нужный момент, сделало его членом муниципалитета, а также членом
Общества друзей служебных собак, членом Общества Финляндия - Никарагуа,
членом Общества покровительства эскимосам и председателем Финско-берберского
объединения. Кроме того, он занимал еще много ответственных и выборных
постов. Он вечно спешил, как спешат люди, главным занятием которых является
представительство, а главной задачей - представлять самих себя. Когда он
около полудня приходил наконец в свой директорский кабинет, то чувствовал
себя до того усталым, что не мог даже поднять ноги на стол. Все служащие
боялись его, не исключая и вице-директора компании Симо Сяхля, которого
господь наградил счастливым даром красноречия. Его речи успешно соперничали
с пантомимой: он мог говорить много и ничего не сказать.
Симо Сяхля был лет на двадцать старше своего двоюродного брата. Он тоже
всегда спешил, но его спешка напоминала исторический роман: это было
опирающееся на реальность произведение фантазии. Худощавый, высокого роста,
с благородной сединой и преждевременно состарившейся душой иезуита, он
великолепно умел пресмыкаться перед вышестоящими, но с подчиненными был
жесток и груб. Я чувствовала к нему какую-то жалость, ибо слабые и больные
люди всегда располагали мое сердце к милосердию. Его слабость состояла в
бесхарактерности. Он имел смелость быть самим собой лишь на фотографии для
паспорта, в бане и в ватерклозете. У него была неизлечимая болезнь: он все
время грыз карандаши, сгрызая начисто, без остатка по полдюжины в день,
отчего страдал вечными головными болями. Сторонний наблюдатель, пожалуй, мог
подумать, что головная боль - это единственное, что удерживается в голове
вице-директора. Он пытался изгнать боль при помощи аспирина, который
секретарша приносила ему из аптеки в пакетах по полкило. Лицо этой медленно
чахнущей жертвы карандашей напоминало безжизненную восковую маску, маску
цвета грязной замши, за которой скрывался одинокий человек. Его единственным
другом было собственное отражение в зеркале, ибо никто не доверял ему, даже
его жена, почему-то уверенная, что муж способен ей изменить.
Таковы были боссы компании, под начальством которых я работала около
четырех лет. Правда, они довольно долго оставляли меня в покое и как
сотрудницу, и как женщину. Вечно страдавший головными болями вице-директор
уже давным-давно распрощался с эротикой и мелким воровством любовных
наслаждений. То, чему он научился в молодости, он в старости забыл.
Генеральный директор, напротив, первое время пытался немножко волочиться за
мной, но, заметив безнадежность своих покушений, перестал меня замечать. Он
был самолюбив. Я поверила, что он уважает мою невинность, тем более что его
личная секретарша - очень хорошенькая и очаровательно наивная женщина -
шпионила не за страх, а за совесть, следила за каждым шагом своего патрона,
куда бы он ни направлялся. Однако моей уверенности было суждено
поколебаться. Когда секретарша Свина летом уехала в отпуск (компания
оплатила ей заграничную поездку), ее шеф буквально на следующий день стал
"изнывать от тоски". Общеизвестно, что тоска толкает мужчину на поиски
развлечений, а "развлекаться" для них - значит делать такое, что вообще
делать не следует. По этой причине любовь собственной жены развлекает их,
как правило, очень редко, поскольку она дозволенная. Эта любовь не веселила
и моего почтенного начальника, который стал теперь обращать особенное
внимание на мои наряды, а мы, женщины, знаем, как решительно женская одежда
влияет на нравственность мужчин.
Сеппо Свин был один из тех представителей мужской грубости и хамства,
которые начинают супружеские отношения насилием, а затем жалуются на
холодность жены. И вот он надумал пополнить свежим табачком опустошенный
кисет своей эротики, найдя новый объект среди персонала служащих компании!
Он плохо знал женщин, но был о них совершенно твердого мнения. Я испытала
это на себе вскоре после Иванова дня, когда он пригласил меня на так
называемый деловой завтрак. Было забавно наблюдать, как важность
самовластного директора растворялась в алкоголе и возникал сюжет для сатиры.
Он пытался быть воодушевленным, но его вдохновение плохо держалось на ногах.
И я услышала - в который раз! - обычную иеремиаду захмелевшего женатого
мужчины: жена его не понимает, дети распущенны, а теща совершенно
невыносима. Он завидовал Адаму, у которого не было тещи, и одному своему
другу, у которого, говорят, идеальная жена (до замужества она была
натурщицей у художника). Слушая директора, я подумала о том, что для него
брак либо порт-убежище на случай бури, либо просто бытовое удобство. Я
начала немножко лучше понимать его. Его жажда обладать властью вне дома была
ненасытна, потому что дома у него не было никакой власти. Он был женат на
крупной, энергичной женщине, которая была на целый фут выше мужа и весила на
тридцать кило больше его.
Я с опаской взглянула на часы. Время завтрака уже окончилось, а в
конторе меня ждала груда писем, требующих перевода на английский язык. Было
просто досадно сидеть в обществе начальника за трапезой в рабочее время и
слушать сказки, которые гораздо старше самого рассказчика. Я знала, что в
конторе вокруг моего пустующего стола поднимается волна возбужденного
шепота. Одиннадцать одиноких или ожидающих женщин горячо обсуждали
отношения, возникшие между генеральным директором и сотрудницей отдела
иностранной корреспонденции. Низкая зависть вербовала к себе на службу
низменные страсти, из предположений создавались факты. Я знала моих
сослуживиц, которые ни в коем случае не стали бы противостоять искушению,
боясь, что оно может не повториться. Они были готовы обоими глазами
заглянуть в замочную скважину, лишь бы увидеть нечто такое, что им уже
издавна известно. Зависть сплотила их всех против меня. Я была в их глазах
счастливейшей женщиной на свете, поскольку я добилась благосклонности
директора. Они были в некотором роде правы, так как шеф обрадовал меня
следующим сообщением:
- Нейти Баранаускас, вы леди, вы настоящая американская леди. Поэтому я
решил повысить вам месячный оклад.
Я выразила обычную благодарность и снова взглянула на часы. Тогда мой
кавалер раскрыл прейскурант вин, в котором были все настроения и все жанры -
от элегии до оды, - и сказал, милостиво улыбаясь:
- Вам сегодня больше не надо идти в контору. И у меня тоже случайно
оказалось свободное время. Вечером, правда, заседание Тигриного общества, но
я смогу руководить им по телефону.
Он принялся изучать прейскурант вин, считая опечатками все слова,
которых не понимал. Алкоголь имеет обыкновение пользоваться огромным
количеством псевдонимов. В ресторанах социальное положение людей определяют
на основании марок заказываемых вин. Мой шеф, однако, не зная марок,
выбирал, руководствуясь ценами, так как он привык всегда мыслить
экономически. Я же чувствовала себя в большом затруднении, поскольку все
алкогольные напитки были мне одинаково противны. Я питала отвращение к
опьяняющим веществам и к пьяным людям.
Мой сотрапезник был уже в том состоянии духа, когда человек может
устоять против чего угодно, но только не против соблазна. Он пересел поближе
ко мне и начал говорить слова, за которые следовало бы штрафовать смехом. Он
знал по опыту, что ухаживание за женщиной надо начинать с лести, поэтому он
стал превозносить мою красоту и отличное знание языков. "Все это только
предисловие к объяснению в любви", - подумала я. И не ошиблась: не прошло и
минуты, как он сказал, что нуждается в нежности. Он прикинулся поэтичным -
боже упаси нас от поэтичных мужчин! - и перешел на "ты".
- Минна, я могу сделать тебя очень счастливой, - прошептал он липким и
тягучим голосом. - Ты ни в чем не будешь нуждаться.
Я отстранила его противную мягкую руку, обладавшую, видимо, природной
склонностью к ощупыванию женских коленей, и пригрозила, что встану из-за
стола. Он уставился на меня безжизненными рыбьими глазами, скрипнул своими
искусственными зубами, пригнул жирную шею, на которой ясно обозначились
горизонтальные и вертикальные складки зажиточности, сжал кулаки и громко
воскликнул:
- Нейти Баранаускас! Я не терплю, когда мне противятся!
- Рабочий день уже окончен, - ответила я сухо, - а в свое свободное
время я имею право делать, что хочу.
Я оскорбила его чувство собственного достоинства - бог знает, откуда
оно у него завелось! - и теперь он хотел мужественным жестом поправить дело.
Он начал пить коньяк - рюмка за рюмкой, - все более пьянея. Наверно, в тот
вечер у него не было заседания церковного совета, а то вряд ли он стал бы
так запасаться ощущением силы и смелости.
Вскоре официанты и посетители ресторана смогли услышать, что мой
достойный кавалер дважды здоровался за руку с президентом, что раз он даже
был приглашен во дворец президента на празднование Дня независимости, что
ему было обещано почетное звание экономического директора, что он основал
Общество Финляндия - Коста-Рика, Хельсинкское джентльменское объединение,
Союз друзей вина и противников геморроя; что его двоюродный брат свободно
владеет тремя иностранными языками и что его крестная мать была дальней
родственницей поэта Эйно Лейно.
Я почувствовала на лице горячую краску стыда. Тут же я услышала, что за
соседним столиком довольно громко говорили о моем уважаемом директоре и обо
мне. Я обернулась в ту сторону и встретила наглый бычий взгляд. Мой бывший
ученик, агроном, посвятивший жизнь скотоводству, выразительно двигая густыми
бровями, беседовал с двумя господами того же склада. Я могла себе
представить, что рисовала им их бычья фантазия, - они то и дело разражались
громким, дружным хохотом. Мой бывший бравый ученик смеялся особенно хорошо,
ибо он каждый раз смеялся последним: его смех громыхал еще долго после того,
как другие умолкали.
Я решительно встала и попрощалась с моим маленьким свином. Он даже не
расслышал моих слов, что было вполне обычным явлением после деловых
завтраков. Протискавшись между столиками, я пересекла вестибюль и поспешила
в дамскую комнату, чтобы чистой водой смыть омерзение, охватившее меня.
Выйдя снова в вестибюль, я прямо наткнулась на генерального директора Сеппо
Свина, которого метрдотель и швейцар тут же предложили мне в попутчики. Мой
"грозный и горячо любимый" начальник едва держался на ногах. Он плелся за
мной и бормотал:
- Минна... Теперь пошли в гостиницу... Ты со мной...
Выйдя на тротуар, он схватил меня под руку. Я оттолкнула его, и он
шлепнулся на четвереньки. Я ускорила шаги и, отойдя на некоторое расстояние,
пустилась бежать, словно за мной гнались. Между прочим, мне удалось
заметить, что в большой сутолоке и давке пьяному легче сидеть, чем
разгуливать.
Домой я пришла подавленная. Я была уверена, что на следующий день
бухгалтер спишет значительную сумму по статье "расходы на
представительство". Дело для него привычное, но теперь он будет проводить
этот расход с особенной завистью. Поскольку у меня не было мужа, на котором
я могла бы сорвать зло и выместить всю свою досаду, я стала перелистывать
дневник и сделала в нем новую запись: "Откровенно говоря, все мужчины -
животные, но некоторые становятся свиньями исключительно в женском
обществе".
Я готовилась принять от генерального директора ледяной душ порицаний:
ведь я бросила его на улице! Но он даже не появился утром в конторе. Ему
пришлось платить за удовольствие такой высокий налог, что было не до смеху.
Проведя ночь в полицейском участке - ради него, говорят, были постелены
чистые простыни, - он пришел домой, страдая обычными болями в печени,
которые автоматически следовали за трудными обязанностями представительства.
Низкооплачиваемые служащие компании составили на этот счет очень злую
гипотезу, подрывающую авторитет генерального директора, но она была основана
на простой неосведомленности. Они не понимали, что деловые совещания
невозможно проводить без нотного ключа Алкогольного треста, так же как и
любовные дела не устраивают на собраниях трезвости, где, как вино, струится
вода.
В конце дня вице-директор Сяхля пригласил меня к себе в кабинет. Когда
я вошла, он, сидя за столом, грыз карандаш. Вице-директор тут же нервно
заговорил, забыв золотое правило: не говори длинно, ибо жизнь коротка! Но,
поскольку ему легче было произносить слова, чем думать, он, естественно, их
произносил.
- Нейти Баранаускас, - сказал он нарочито подчеркнутым тоном, в котором
смешались угодничество, порицание, робость, коварство и хрипота, - нейти
Баранаускас! Вы разумная, образованная, добросовестная, рассудительная и
тонкая женщина. С вами можно говорить доверительно. Я говорю вообще всегда
только доверительно. Я хочу быть каждому другом, добрым другом, товарищем,
человеком, которого любят и которому доверяют. Я уже старый человек, но у
меня по-прежнему есть идеалы и принципы, прежде всего идейные принципы.
Никакой труд не может быть исполнен без идейного воодушевления. Вероятно, и
вы это понимаете, не правда ли?
Я отрицательно покачала головой:
- Я веду иностранную корреспонденцию. Перевожу на иностранные языки
деловые и личные письма генерального директора без всякой идеи, если только
не считать идеей знание языков.
- И это тоже идея в своем роде, нейти Баранаускас, но я сейчас имею в
виду нечто другое: готовность пожертвовать собой ради общей идеи. Жизнь
преисполнена красоты и богатства. Мы должны быть оптимистами и добрыми
людьми, которые стараются подбодрить друг друга, забывая о себе. Наша
компания продает антрацит, кокс, нефть, асфальт и горный воск. Но пытались
ли вы, нейти Баранаускас, задуматься над вопросом: ради чего мы продаем все
это? Возможно, вам подобная мысль и не приходила в голову, а поэтому я скажу
вам: мы стремимся помогать человечеству. Жители Хельсинки умерли бы от
холода, не будь в их распоряжении кокса для отопления домов, крыши протекали
бы, не будь асфальта, а газеты перестали бы выходить, если бы мы не
доставляли сырье для заводов, производящих типографскую краску. Итак, вы
теперь видите, что наша благородная деятельность помогает человечеству
добиваться лучших условий жизни, делает людей здоровыми и счастливыми. И вот
именно это-то я и называю идеей, великой идеей, непреходящей идеей будущего.
Нейти Баранаускас, мы - люди идеи, мы - патриоты, насквозь пропитанные
благородной идеей гуманности, и мы строим государство всеобщего
благосостояния, движимые исключительно альтруистической любовью к людям.
Вице-директор Сяхля принялся за новый чернильный карандаш и проглотил
порошок аспирина. Он пытался говорить из глубин, как чревовещатель, но вдруг
позабыл свою глубокомысленную роль и выплыл на поверхность с легкомысленным
вопросом:
- У вас исключительно красивое платье, нейти Баранаускас. Вы привезли
его из Нью-Йорка?
- Нет, я сшила его сама.
- Да неужели! В таком случае я все больше и больше восхищаюсь вами. Но,
возвращаясь к предмету нашего разговора, я хотел бы услышать ваше мнение.
- Мое мнение! О чем?
Губы вице-директора задрожали. Он бросился наводить порядок на своем
захламленном письменном столе, где за многие годы накопились десятки кило
различных бумажек, огрызков карандашей, пуговиц, образцов товаров,
обесцененных орденов, пробок от пивных бутылок, сапожных стелек, носовых
платков, торговых справочников, вексельных бланков, почтовых марок, засохших
цветов, визитных карточек и реклам, над всем этим господствовали три
огромные папки: "Идейные лозунги для оживления покупательной активности", -
а дальше еще груда всевозможного бумажного и металлического добра, которое
могло бы заполнить карманы по крайней мере трехсот мальчишек. Я заметила,
что вице-директор волнуется. Он что-то искал, то и дело принимаясь
расчесывать свои жирные волосы и опять возобновляя поиски. Бедняга был похож
на тряпичника, который роется на свалке, упорно веря, что там можно найти
что-нибудь полезное. Он говорил сам с собою и сам отвечал на свои же
вопросы. Он был талантливым бездельником. В лихорадочной суете и безделье
проводил он все дни своей жизни. Но это как раз и был его способ добывать
себе пропитание. Недаром его имя означает суетливый. Как говорили древние
римляне, nomen est omen - имя знаменательно!
- Куда же могла запропаститься эта бумажка? - простонал он, воздев к
небу искаженное мукой лицо.
- Какое-нибудь письмо? - спросила я осторожно.
- Нет, такая маленькая брошюра-листовка: "Десять заповедей идейного
человека". Я хотел бы дать ее вам. В ней заключена глубочайшая мудрость
жизни, в которой мы все нуждаемся. Ибо сущность всего есть идея. Я бы хотел
услышать ваше мнение. Но, поскольку брошюры нигде нет, я сам продолжу то, о
чем уже говорил. Итак, без идеи мы не можем жить. Те, кто добывает каменный
уголь в недрах земных, делают это в силу великой идеи, а вовсе не ради
заработка. Точно так же и те, кто продает этот уголь потребителям, делают
это, вдохновляемые идеей, а не погоней за прибылью. Как служители великой
идеи, мы все равны и все в равной степени достойны уважения.
Он устремил на меня вопрошающий взгляд. Я не могла ничего ответить, ибо
действительно не знала, что фирма "Поставщики отличного топлива, Свин и Кo"
была "идейной организацией", действующей без помощи сбора пожертвований с
населения.
- Вы ничего не отвечаете, нейти Баранаускас, - заметил Симо Сяхля.
- Нет... К сожалению, я до сих пор не могу понять, о чем речь.
- Речь идет о сотрудничестве, о совместной деятельности, о работе, так
сказать. Мы должны быть верными идее как в большом, так и в малом. Идейно
пробудившийся человек никогда не опоздает на работу. Вот я каждое утро
являюсь в контору к семи часам, а ухожу домой на час позже других. Я
стараюсь быть хорошим примером для всех служащих нашей компании. Теперь вы,
вероятно, понимаете, к чему я все это говорю?
- Я очень сожалею, но...
У моего начальника опять задрожали губы. Он был похож на предисловие
книги, небрежно пропущенное читателем, но, оказывается, написанное для
чтения.
- Нейти Баранаускас, - проговорил он сиплым и несколько брюзгливым
голосом. - Мне приходится говорить с вами совершенно прямо. Я являюсь
начальником всего личного состава служащих компании и обязан воспитывать
ответственность в подчиненных. Я спрашиваю вас: почему вчера во второй
половине дня вы вовсе не явились на работу?
Я бросила веселый взгляд на начальника, благородное идейное
воодушевление которого столь внезапно перешло в суровое обвинение. В душе я
поздравила его с тем, что он наконец-то заговорил нормальным, будничным
языком, и ответила без обиняков:
- Я была на деловом завтраке с генеральным директором, и завтрак
несколько затянулся.
- С генеральным директором?
- Да, с генеральным директором Сеппо Свином. Мы с ним позавтракали, а
потом и пообедали.
- Вы поступили совершенно правильно...
Чтобы как-то скрыть изумление, он начал вместо карандаша грызть свои
ногти. Постепенно он снова стал любезным, слова его нарядились в парадную
форму - и пошло прославление всевышней и всемогущей идейности. Оказывается,
я поступила совершенно правильно. Вице-директор потратил два часа служебного
времени на дело, которое можно было решить за две минуты с помощью
телефонного звонка. При этом он израсходовал пять порошков аспирина, три
карандаша и бесчисленное количество слов. Я вышла из его кабинета с легким
сердцем. Он мог быть спокоен за свой характер, ибо невозможно отнять у
человека то, что не дано ему господом богом.
Незадолго до окончания рабочего дня он снова позвал меня к себе, и тут
я увидела, что его душевная погода совершенно переменилась. Лицо его приняло
сухое, безжизненное выражение. Именно такое выражение лица должны, по-моему,
иметь осужденные на смерть, когда они сидят на электрическом стуле или
всходят на эшафот. Если бы дать ему посмотреться в зеркало - он бы умер от
одного своего вида. Он говорил отрывисто, словно читал модернистские стихи.
- Нейти Баранаускас. Я ошибся. Я думал, ваши убеждения глубже и
заслуживают доверия, полагал, что вы будете верны идее и в малом. Я ошибся.
Генеральный директор звонил мне только что и рассказал о вашей совершенно
потрясающей ненадежности. Компания больше не сможет доверять вам задачи
представительства. Генеральный директор прибудет сюда через час, он желает
поговорить с вами. Ясно?
Кто бы поверил, что Симо Сяхля способен говорить так кратко,
определенно и без "идейного воодушевления". Я сразу догадалась, что он
передавал мысли Сеппо Свина. Я оскорбила внешний авторитет генерального
директора (о внутреннем его авторитете лучше не говорить), и это оскорбление
больно задело также его двоюродного брата. Наконец-то я услышала правду,
чистую правду, которая, как говорится, и в огне не горит (точно так же, как
ложь). Однако чистая и простая правда очень редко бывает абсолютно чиста, а
еще реже - проста. Когда я через час робко вошла в кабинет генерального
директора, я услышала уже совершенно противоположные истины; я, оказывается,
самая милая и самая умная в мире женщина, чье знание языков просто
феноменально; я одеваюсь элегантно, к работе отношусь с величайшей
добросовестностью, я остроумный собеседник, и, что самое важное, во мне есть
изюминка.
Итак, мой начальник был снова под хмельком. Лицо его имело цвет,
характерный для алкоголиков: оно отливало черничной синевой. Прищуренные
глазки, казалось, плавали в коньячной подливке, а липкий язык то и дело
облизывал толстые губы. Рабочий день был окончен, контора закрыта, и никто
уже не мог нарушить наш великолепный tete-a-tete.
Жаркий летний день еще продолжал сгонять пот, словно решил не оставлять
недоимок на завтра. Генеральный директор снял пиджак и включил вентилятор.
Он посмотрел на меня ласковым взглядом, ну, по меньшей мере так, как
человек, желающий любить ближнего своего.
- Минна, - проговорил он, слегка запинаясь, - я вчера забылся, но
все-таки не окончательно. Я помню еще вполне ясно, что обещал тебе повышение
оклада. Это мы устроим при первом же удобном случае. А сейчас у меня имеется
к тебе другое дело. Через неделю я еду в Лондон и хотел предложить, чтобы ты
поехала со мной. Мне нужен переводчик... Ты ведь понимаешь, мое знание
языков... Не стоит говорить об этом. Компания оплатит тебе проезд в первом
классе, и, кроме того, ты будешь получать еще суточные. Но прежде...
Он встал и начал пожирать меня глазами. В это время распахнулась дверь
и в кабинет вошел возбужденный Симо Сяхля. Он не решался признаться, что
сказать ему самому нечего, и принялся излагать заимствованные у кого-то
мысли.
- Я уже говорил нейти Баранаускас, что компания никогда больше не
доверит ей представительства, - выпалил он, задыхаясь и глядя на меня с
осуждением, а на своего двоюродного брата - с восхищением. - Мой долг -
требовать, чтобы каждый сотрудник, каждый служащий нашей компании исполнял
свои обязанности безупречно, так, чтобы на него можно было вполне
положиться, чтобы каждый, так сказать, излучал несомненную надежность,
идейное воодушевление, жертвенность и социальное мышление и чтобы...
- Да перестань ты! - раздраженно воскликнул генеральный директор. -
Какого дьявола ты тут толчешься? Ведь контора закрыта, чего не идешь домой?
Симо Сяхля, жизнь которого состояла из одних лишь намерений,
растерялся. Во избежание неприятной обязанности думать он обычно мгновенно
усваивал мнения своего двоюродного брата, но тут уж никак не мог ожидать,
что генеральный директор изменит свое мнение вдруг за какую-нибудь минуту.
- Я только думал... - попытался было оправдаться вице-директор, бросая
на своего двоюродного брата умоляющие взгляды.
- Думал, думал! На одном думанье далеко не уедешь. Надо действовать.
Понятно?
- Конечно, конечно... Я, кажется, ошибся. Когда ты говорил о вчерашнем
поведении нейти Баранаускас...
У Сеппо Свина резко опустились уголки рта. Он не терпел, чтобы ему
напоминали его собственные слова. Он воскликнул:
- Речь идет совсем не об этом, а о повышении оклада нейти Баранаускас.
Я потому и позвонил тебе, чтобы ты попросил нейти Баранаускас остаться после
конца рабочего дня.
Искренне признаюсь, мне было жаль Симо Сяхля, человека, который читал
только газетные заголовки да лозунги.
Теперь он стоял перед своим властным родичем, побитый и беспомощный.
Седина его волос отлично гармонировала с серостью его мыслей. Он был похож
на человека, проигравшего все состояние на пари и в денежных лотереях. Он
судорожно грыз только что отточенный карандаш и чувствовал себя глазом
слепого и ногой хромого, как некогда Иов. Однако он не был бы великим
эквилибристом на арене жизни, если бы и тут не сумел вывернуться с
изумительной ловкостью. На его бледном, как восковая маска, лице возникла
необычайно подлинная, искренняя улыбка, которая была адресована мне.
- Я совершенно того же мнения, что и генеральный директор, - проговорил
он льстиво. - Нейти Баранаускас для нашей компании - бесценное сокровище.
Где бы мы нашли корреспондентку, столь совершенно владеющую и английским и
испанским, как нейти Баранаускас? Нигде. А кроме всего, она и финским языком
владеет весьма блестяще...
Генеральный директор сделал нетерпеливый жест, мне казалось, что он
сквозь длинную фигуру двоюродного брата видит висящую на стене карту Европы
с Британскими островами.
- Хорошо, Симо, что ты согласен со мной, - сказал он сухо. - О
повышении оклада я сам сообщу завтра в отдел заработной платы. Есть у тебя
еще какое-нибудь дело?
Другого дела у Симо Сяхля не было. Он сказал мне какую-то пошлую
любезность и вышел из кабинета. Я уверена, что он пошел срочно принимать
аспирин. Видя всюду ложь и коварство, мне кажется. Он на следующее утро
брился без зеркала.
Все, что еще можно было бы рассказать о вице-директоре Симо Сяхля и о
его деятельности, было уже написано в хельсинкских газетах от четвертого
октября 1947 года в связи с сообщением о смерти бедняги...
x x x
Когда генеральный директор убедился в том, что его любезный кузен
покинул контору и в коридорах не слышно шагов уборщиц или вахтеров, он начал
снова говорить о нашей заграничной поездке. Хотя я и читала несколько
американских книг, в которых известные биологи писали о ненадежности мужчин,
об их коварных охотничьих повадках, я все же поверила, что попаду в Англию
благодаря знанию языков. С милой откровенностью я задавала своему начальнику
вопросы о программе поездки, о времени отъезда, о гостиницах и о цене
билетов. Он пересел на диван, разложил на столе карту и пригласил меня сесть
рядом. Я послушно исполнила это указание, потому что в жизни бывают моменты,
когда стоит уважать формальный авторитет, думая о будущем. Мой почтенный
работодатель вытер со лба пот, обсосал усы и запыхтел:
- Минна... Ты согласна на мое предложение?
- Да, конечно, - медленно проговорила я в ответ. - Я готова, когда
угодно.
Будучи прежде всего деловым человеком, он решил сразу же приступить к
существу дела. В тот момент я еще не знала, что он представляет собой
загадку, которую способна решить каждая женщина. И только когда мой
начальник встал и отстегнул свои подтяжки, я поняла его намерения. Это был
весьма определенный договор о взаимных расчетах, под которым он требовал
моей подписи. Я начала спешно обдумывать план бегства. Он опустил шторы на
окнах и стал совершенно спокойно, не спеша раздеваться. Как истинный педант
и чистоплюй, он бережно сложил брюки по безупречной, только что заглаженной
складочке и повесил на спинку стула. Так, вероятно, поступает какой-нибудь
амнистированный дворянин, у которого все джентльменство в хорошо отутюженных
брюках. Я схватила сумочку и встала. Он подкатился ко мне, как смешной
маневренный паровозик "кукушка", и схватил меня за руки.
- Минна... Минна... Я люблю тебя.
Он попытался было поцеловать меня, но из-за своего маленького роста не
смог дотянуться. Я с трудом удерживалась от смеха. Положение было
действительно комичным: коротенький пузанчик, ниже меня на целую голову,
признавался мне в любви, страстно ожидая так называемой взаимности, и для
большей выразительности своего искреннего чувства снял брюки! Только желе
задрожало бы перед ним.
Я оттолкнула его и сказала, что его бестактность отчасти можно понять,
поскольку он много пил в последнюю неделю и был уже не способен оценивать
свои поступки. Но сердцеед-коротышка не внял моим разумным доводам. Пример
французского "маленького капрала" сделал его финским самолюбивым
капралом-дельцом, который пытался своеобразным артиллерийским залпом
забросить меня на Британские острова.
- Минна! - шипел он почти свирепо. - Это вовсе не шутки. Я нисколько не
пьян... Я люблю тебя, люблю! Неужели ты не понимаешь?
Скудоумные цензоры любовной жизни не смогли бы произнести слово
"любовь" со столь выразительной интонацией, с такой страстью и злостью, как
он. Наконец мой начальник вспомнил пословицу: "Кто смел, тот и съел". Меня
чуть не стошнило. Я быстрыми шагами направилась к двери, но он бросился за
мной и вцепился в меня, как в своего злейшего врага.
- Минна! Ты не уйдешь! Подумай о своем будущем!
- Пустите меня! - воскликнула я.
- Нет, Минна, ты не можешь так уйти. Неужели ты не веришь, что я тебя
люблю? Если ты будешь сопротивляться, я возьму тебя силой...
Он хотел укусить меня за руку. Тогда я вышла из себя. Точно рассчитав
удар, я направила его в нос противника, и Сеппо Свин опустился на колени,
словно школьник на исповеди. Сама того не желая, я, видимо, повредила этот
толстый нос, и насыщенная алкоголем кровь потекла из ноздрей, сделав черные
ус...
