Милан Кундера. Вальс на прощание
страница №6
...троении, мягко нашептывавшем ему,что все хорошо кончится. Когда раздались первые аплодисменты, Клима изящным
жестом указал на доктора Шкрету, ставшего ему в этот вечер невесть почему
милым и близким. Доктор, восседая за барабанами, поклонился.
Однако, посмотрев в зал во время второй композиции, он вдруг обнаружил,
что стул, на котором сидела Ружена, пуст. Это испугало его. С этой минуты он
играл неспокойно, обшаривал глазами весь зал, стул за стулом, проверял
каждое место, но не находил ее. Мелькнула мысль, что она ушла преднамеренно,
чтобы из-
бежать его дальнейших уговоров и не пойти на комиссию. Где искать ее
после концерта? И что, если он даже найдет ее?
Он чувствовал, что играет плохо, механически, думая совсем о другом.
Но публика, не способная распознать дурное настроение трубача, была
довольна, и с каждой новой композицией овации усиливались.
Он успокаивал себя тем, что она, возможно, ушла в туалет. Ей стало
плохо, как это часто бывает во время беременности. Когда ее отсутствие
затянулось чуть ли не на полчаса, он решил, что она для чего-то вернулась
домой, а потом снова появится на своем стуле. Но кончился перерыв, концерт
шел к завершению, а ее стул был по-прежнему пуст. Может, она не решается
войти в зал посреди концерта? И появится лишь с последними аплодисментами?
Но вот уже раздались последние аплодисменты, а Ружена не появлялась;
Клима чувствовал, что силы покидают его. Публика повскакивала со своих
мест и кричала бис. Повернувшись к доктору Шкрете, Клима покачал головой в
знак того, что играть больше не хочет. Но он натолкнулся на два горящих
глаза, жаждавших одного: барабанить, барабанить и барабанить, хоть всю ночь
напролет.
Публика, посчитав отказ Климы бисировать лишь неотъемлемым кокетством
звезды, стала аплодировать еще громче. Но тут к сцене протиснулась молодая
красивая женщина, и Клима, увидев ее, почувствовал, что вот-вот рухнет,
потеряет сознание и уже никогда не придет в себя.
Улыбаясь ему, она говорила (ее голоса он не слышал, но прочел слова по
губам):
— Ну сыграй! Сыграй еще!
Клима поднял трубу в знак того, что будет играть. Публика разом стихла.
Оба музыканта, просияв, стали повторять последнюю композицию. А Климе
было так, словно он играл в похоронном оркестре, шагая за собственным
гробом. Он играл, зная, что все потеряно, что теперь ему остается лишь
закрыть глаза, сложить руки и позволить судьбе переехать его своими
колесами.
22
На столике в апартаментах Бертлефа стояло несколько бутылок, украшенных
изысканными этикетками с иностранными названиями. Ружена была несведущей в
дорогих напитках и попросила виски лишь потому, что ничего другого не
смогла бы назвать.
Ее мысль между тем стремилась проникнуть сквозь пелену опьянения и
разобраться в ситуации. Несколько раз она спросила его, как он сегодня
разыскал ее, хотя, по сути, они даже не знакомы.
— Я хочу это знать, — повторяла она, — хочу знать, почему вы
вспомнили обо мне.
— Я хотел сделать это уже давно, — ответил Бертлеф, не переставая
глядеть ей в глаза.
— Но почему вы сделали это именно сегодня?
— Потому что всему свое время. И друг пришел сегодня.
Слова эти звучали загадочно, но Ружена чувствовала, что они искренни.
Ее положение сегодня стало и вправду столь невыносимо безысходным, что
должно было что-то произойти.
— Да,-- задумчиво сказала она,-- сегодня был особенный день.
— Вы же сами знаете, что я пришел вовремя, — сказал Бертлеф
бархатным голосом.
Ружену охватило неясное и бесконечно сладкое чувство облегчения: если
Бертлеф появился именно сегодня, значит, все, что происходит, предрешено
кем-то, и она может свободно вздохнуть и отдаться этой высшей силе.
— Да, вы пришли и впрямь вовремя, — сказала она.
— Я знаю.
И все-таки здесь было что-то, чего она не понимала:
— Но почему? Почему вы пришли ко мне?
— Потому что я люблю вас. Слово "люблю" прозвучало совсем тихо, но
комната внезапно наполнилась им. И ее голос стал тихим:
— Вы меня любите?
— Да, я люблю вас.
И Франтишек и Клима уже говорили ей это слово, но только сегодня она
осознала его таким, каково оно на самом деле, когда приходит
нежданно-негаданно и совсем обнаженным. Оно вошло сюда, словно чудо. Оно
было совершенно необъяснимым, но казалось ей тем реальнее, ибо
основные вещи на свете существуют вне всяких объяснений и поводов --
они сами себе причина.
— Правда? — спросила она. И ее голос, обычно слишком громкий, сейчас
звучал шепотом.
— Правда.
— Я ведь совершенно обыкновенная девушка.
— Нет, вы необыкновенная.
— Обыкновенная.
— Вы красивая.
— Нет, некрасивая.
— Вы нежная.
— Нет, — качала она головой.
— От вас исходит ласка и доброта.
— Нет, нет, нет, — качала она головой.
— Я знаю, какая вы. Я знаю это лучше вас.
— Вы ничего не знаете.
— Знаю.
Доверие, излучаемое глазами Бертлефа, было точно чудодейственная
купель, и Ружена мечтала только о том, чтобы этот взгляд омывал ее и ласкал
как можно дольше.
— Я правда такая?
— Правда. Я это знаю.
Это было прекрасно до головокружения: она чувствовала, что в его глазах
она была тонкой, нежной, чистой: она чувствовала себя благородной, как
королева. Вдруг ощутила себя будто сотканой из меда и душистых трав. Она
стала для самой себя до влюбленности приятной. (Боже, ведь с ней никогда не
случалось такого: быть для самой себя так сладостно приятной!)
— Но вы же правда меня не знаете, — неустанно повторяла она.
— Я знаю вас давно. Я давно смотрю на вас, но вы о том и не ведаете. Я
знаю вас наизусть,-- говорил он, пальцами касаясь ее лица. — Ваш нос, вашу
улыбку, едва обозначенную, ваши волосы...
А потом он начал расстегивать ей платье, она не сопротивлялась, только
смотрела в его глаза, завороженная взглядом, который обступал ее как вода,
сладкая вода. Она сидела против него с обнаженной грудью, наливавшейся под
его взором, и жаждала, чтобы он смотрел на нее и осыпал восторгами. Все ее
тело повернулось к его глазам, как подсолнух к солнцу.
23
Они сидели в комнате Якуба, Ольга что-то рассказывала, а Якуб убеждал
себя, что пока есть еще время. Он может еще раз пойти в дом Маркса и, если
девушки там не застанет, побеспокоить Бертлефа в соседних апартаментах и
спросить о ней.
Ольга рассказывала что-то, а он мысленно переживал тягостную сцену:
запинаясь, он что-то объясняет сестре, чем-то оправдывается, извиняется и
старается выманить у нее таблетку. Но потом, словно устав от своего
воображения, которым мучился вот уже несколько часов, вдруг почувствовал,
как им овладевает необоримое равнодушие.
Но его равнодушие не было плодом усталости, оно было осознанным и
воинственным.
Якуб осознал, что ему совершенно безразлично, будет ли жить это
существо с желтыми волосами, и что стремление спасти его было бы не более
чем лицемерием и недостойной комедией. Что этим, собственно, он обманывал бы
того, кто его испытывает. Ибо тот, кто его испытывает (Бог, который не
существует), хочет узнать, каков Якуб на самом деле, а не каким
притворяется. И Якуб решил быть перед ним честным; быть тем, кем он есть на
самом деле.
Они сидели в креслах друг против друга, между ними был маленький
столик. И Якуб видел, как Ольга наклоняется к нему через столик, и слышал
ее голос:
— Я хотела бы поцеловать тебя. Возможно ли, мы так давно знаем друг
друга и еще ни разу не поцеловались?
24
На лице у Камилы, пробравшейся к мужу в артистическую, была напряженная
улыбка, на душе — тревога. Она ужасалась при мысли, что придется взглянуть
в реальное лицо его любовницы. Но никакой любовницы там не было. Хотя там
и сновало несколько девушек, клянчивших у Климы автограф, она поняла (глаз
у нее был наметанный), что ни одна из них не знает его лично.
И все-таки она была уверена, что любовница наверняка где-то здесь. Она
определила это по
лицу Климы, бледному и растерянному. Он улыбался своей жене так же
неестественно, как и она — ему.
С поклонами представились ей доктор Шкрета, аптекарь и еще несколько
человек, по всей вероятности врачей и их жен. Кто-то предложил пойти в
единственный местный ночной бар, расположенный напротив. Клима стал
возражать, ссылаясь на усталость. У пани Климовой мелькнула мысль, что
любовница ждет в баре, и потому Клима отказывается идти туда. Но поскольку
несчастье притягивало ее как магнит, она попросила его доставить ей
удовольствие и перебороть усталость.
Однако и в баре не было женщины, какую она могла бы заподозрить в связи
с ним. Они сели за большой стол. Доктор Шкрета был многословен и расточал
Климе комплименты. Аптекарь был полон робкого счастья, не склонного
высказываться. Пани Климова старалась быть оживленно говорливой и
общительной.
— Пан доктор, вы меня потрясли, — говорила она Шкрете, — и вы тоже,
пан аптекарь. И вся атмосфера была искренней, веселой, беззаботной, в
тысячу раз лучше, чем на концертах в столице.
Даже не глядя на мужа, она ни на миг не переставала следить за ним. Она
чувствовала, с каким величайшим напряжением он скрывает свою нервозность и
изредка старается вставить словечко, чтобы незаметно было, что он думает
совсем о другом. Ей было ясно, что она в чем-то помешала ему, причем в
чем-то
значительном. Если бы дело касалось обычной авантюры (Клима постоянно
клялся ей, что не способен влюбиться ни в одну женщину), он не впал бы в
такую глубокую ипохондрию. И даже не увидев его любовницы, она не
сомневалась, что видит его влюбленность (влюбленность мучительную и
отчаянную), и это зрелище было для нее еще более невыносимым.
— Что с вами, пан Клима? — неожиданно спросил аптекарь, который был
чем скромнее, тем любезнее и внимательнее.
— Ничего, ничего, я в полном порядке, — испугался Клима. — Голова
немного болит.
— Не угодно ли таблетку?
— Нет, нет, — покачал головой трубач. — Но простите меня, если мы
все-таки покинем вас чуть раньше, Я в самом деле ужасно устал.
25
Как получилось, что у нее наконец хватило смелости?
Уже в ту минуту, как она подсела к Якубу в винном погребке, он
показался ей не таким, как обычно. Был замкнут, хотя и приветлив, рассеян,
хотя и уступчиво послушен, его мысли где-то витали, хотя он и исполнял все
ее желания. Именно его рассеянность (она приписывала ее его скорому
отъезду) была ей приятна: она бросала слова в его отсутствующее лицо, словно
стремила их в такую даль, где ее было не слыш-
но. Поэтому она могла говорить то, чего не говорила ему никогда.
Сейчас, когда она предложила ему поцеловаться, ей показалось, что она
встревожила его и напугала. Но и это не остановило ее, напротив, это было
ей тоже приятно: наконец-то она почувствовала себя той смелой и вызывающей
женщиной, какой всегда мечтала быть, женщиной, что владеет ситуацией,
придает ей нужное направление, с интересом наблюдает за партнером и
повергает его в смущение.
Неотрывно глядя ему в глаза, она с улыбкой сказала:
— Но не здесь. Было бы смешно целоваться, перегибаясь через стол.
Пойдем.
Она подала ему руку, подвела к дивану, наслаждаясь изобретательностью,
элегантностью и спокойной самостоятельностью своих действий. Целуя его, она
проявила страстность, какая до сих пор была ей неведома. Однако это была не
спонтанно возникшая страстность тела, с которой нельзя совладать, это была
страстность мозга, страстность сознательная и нарочитая. Она жаждала
сорвать с Якуба одеяние его отцовской роли, жаждала шокировать его и при
этом возбудить себя видом его смущения, жаждала изнасиловать его, наблюдая
при этом, как она насилует его, жаждала узнать, каков вкус его языка, и
почувствовать, как его отцовские руки постепенно осмеливаются покрывать ее
ласками.
Она расстегнула пуговицу у него на пиджаке и сама сняла его.
26
В течение всего концерта он не сводил с него глаз, а потом замешался
среди поклонников, поваливших за кулисы, чтобы попросить артистов
нацарапать им на память автографы. Но Ружены там не было. Потом он наблюдал
за группой людей, что повели трубача в местный бар. Он вошел с ними внутрь,
убежденный, что Ружена уже ждет там трубача. Но он ошибся. Он снова вернулся
на улицу и долго подстерегал ее перед входом.
Внезапно его пронизала боль. Из бара вышел трубач, а к нему прижималась
женская фигура. Он было решил, что это Ружена, но это была не она.
Он провожал их до самого Ричмонда, за дверьми которого эта пара
исчезла.
Через парк он быстро устремился к дому Маркса. Вошел и спросил
привратника, дома ли Ружена. Ее не было.
Он побежал назад к Ричмонду, опасаясь, что Ружена тем временем уже
прошла к Климе в комнату. Стал прохаживаться по аллее парка, не отрывая глаз
от входа. Он не понимал, что происходит. В голове проносилось множество
домыслов, но все они не имели значения. Значение имело лишь то, что он
стоит здесь на страже и что будет стоять на страже до тех пор, пока кого-то
из них не увидит.
Почему? Имело ли это смысл? Не лучше ли было пойти домой и лечь спать?
Он уверял себя, что должен наконец узнать всю правду.
Но в самом ли деле он хотел узнать правду? В самом ли деле он уж так
хотел убедиться, что Ружена спит с Климой? Не хотел ли он скорее дождаться
какого-то доказательства ее невиновности? Но разве он при своей
подозрительности поверил бы тому или иному доказательству?
Он не знал, почему он ждет. Он знал лишь, что ждать будет здесь долго,
хоть всю ночь, хоть много ночей. Ибо для того, кто ревнует, время летит
невероятно быстро. Ревность заполняет мозг до предела, как никакой
умственный труд. В голове не остается ни секунды свободного времени. Кто
ревнует, тому не ведома скука.
Франтишек ходил по короткому отрезку дороги длиной не более сотни
метров, откуда видно было парадное Ричмонда. Так он будет ходить всю ночь,
когда все уже уснут, так он будет ходить до утра следующего дня.
Но почему он хотя бы не сядет? Напротив Ричмонда есть же скамейки!
Сесть он не может. Ревность точно сильная зубная боль. При ней ничего
нельзя делать, сидеть и то невозможно. Можно только ходить. Взад и вперед.
27
Они шли тем же путем, что и Бертлеф с Руженой и Якуб с Ольгой: по
лестнице на второй этаж, а затем по красному плюшевому ковру в конец
коридора, завершавшегося большими дверями в апартаменты Бертлефа. Справа от
них
была дверь к Якубу, слева — комната, которую доктор Шкрета снял для
Климы.
Когда он открыл дверь и включил свет, то заметил быстрый, пытливый
взгляд, которым Камила окинула комнату: он знал, что она ищет здесь следы
женщины. Ему знаком был этот взгляд. Он знал о ней все. Знал, что нежность,
с какой она обращается к нему, неискренна. Знал, что она приехала шпионить
за ним, и знал, что будет делать вид, будто приехала утешить его. Знал он и
то, что она прекрасно видит его подавленность и убеждена, что расстроила
какие-то его любовные планы.
— Дорогой, тебя правда не огорчает, что я приехала? — сказала она. И
он:
— А как это может меня огорчать?
— Я боялась, что тебе будет грустно.
— Да, без тебя мне было бы здесь грустно. Я обрадовался, когда увидел,
как ты аплодируешь у сцены.
— Ты какой-то усталый. Может, что-то гнетет тебя?
— Нет, нет, ничего не гнетет. Я просто устал.
— Ты грустный потому, что был здесь среди одних мужчин, и это тебя
подавляет. Но сейчас ты с красивой женщиной. Разве я не красивая женщина?
— Конечно красивая, — сказал Клима, и это были первые искренние
слова, произнесенные за весь день. Камила была божественно хороша, и Клима
чувствовал безмерную боль, что этой красоте грозит смертельная опасность. Но
сей-
час эта красота, улыбаясь ему, начала раздеваться. Он смотрел на ее
обнажавшееся тело, словно прощался с ним. Грудь, эта прекрасная грудь,
чистая и девственная, тонкая талия, чресла, с которых только что
соскользнули трусики. Он смотрел на нее горестно, как на воспоминание. Как
сквозь стекло. Как в неоглядную даль. Ее красота была такой далекой, что он
не испытывал ни малейшего возбуждения. И все-таки он впивался в нее
вожделенным взором. Он пил эту наготу, будто осужденный на казнь пьет свою
последнюю чашу. Он пил эту наготу, как пьем мы утраченное прошлое и
утраченную жизнь. Камила подошла к нему:
— Ну что? Ты будешь в костюме? Ничего не оставалось, как раздеться, и
было ему бесконечно грустно.
— Ты не смеешь чувствовать себя усталым, раз я к тебе приехала. Я хочу
тебя.
Он знал, что это неправда. Он знал, что у Камилы нет ни малейшего
желания отдаваться любви и что она принудила себя к этим вызывающим
действиям лишь потому, что видит его печаль и приписывает ее страсти к
другой женщине. Он знал (Боже, как он знал ее!), что своим любовным
призывом она жаждет проверить, сколь глубоко захвачен он мыслями о другой, и
затем терзать себя его печалью.
— Я в самом деле устал, — сказал он. Она обняла его и подвела к
кровати.
— Увидишь, как я вылечу тебя от усталости, — сказала она и начала
играть с его обнаженным телом.
Он лежал, словно на операционном столе. Он знал, что всякое усилие жены
будет напрасным. Его тело съеживалось, отступая внутрь себя и не
обнаруживая ни следа возбуждения. Камила влажными губами скользила по его
телу, и он знал, что она горит желанием мучить себя и его, и ненавидел ее.
Он ненавидел ее всей безмерностью своей любви: она одна своей ревностью,
своей слежкой, своим недоверием, лишь она одна своим сегодняшним приездом
добилась того, что все потеряно, что их союз заминирован зарядом,
подложенным в чужое чрево, зарядом, который через семь месяцев взорвется и
разнесет все вокруг. Лишь она своим безотчетным страхом за их любовь
разрушила все.
Она коснулась губами его межножья, и он почувствовал, как его скипетр
под ее ласками съеживается, как ускользает от нее, как становится все
меньше и боязливее. И он знал, что Камила в нежелании его тела видит
безмерность его любви к другой женщине. Он знал, что она страшно страдает и
чем больше страдает сама, тем больше будет терзать его и скользить влажными
губами по его беспомощному телу.
28
Меньше всего в жизни он хотел заниматься любовью с этой девушкой. Он
мечтал приносить ей радость и изливать на нее всю свою доброту, но эта
доброта не только не должна была иметь ничего общего с любовным влечением, а
прямо-
таки исключала его, желая оставаться чистой, бескорыстной и не
связанной ни с каким удовольствием.
Но что сейчас ему было делать? Ради незапятнанности своей доброты
отказать Ольге? Нет, это невозможно. Его отказ ранил бы Ольгу и, верно,
надолго оставил бы след в ее душе. Он понимал, что чашу доброты он должен
испить до самого дна.
И вот она уже стояла перед ним нагая, и он лишь убеждал себя, что ее
лицо благородно и мило. Но как мало значило это утешение, когда он смотрел
на ее лицо вместе с телом, походившим на длинный и тонкий стебель, на
который посажен непомерно большой волосатый цветок.
Впрочем, какой бы ни была Ольга, Якуб знал, что выхода нет. Он
чувствовал, что его тело (это рабское тело) вновь изготовилось поднять свое
услужливое копье. Ему, правда, казалось, будто его возбуждение разыгрывается
в ком-то другом, далеко, вне его души, будто он возбудился помимо воли и
втайне презирает это возбуждение. Его душа, далекая от его тела, терзалась
мыслью о яде в чужой сумке и лишь с сожалением отмечала, сколь слепо и
безоглядно отдается тело своим ничтожным прихотям.
И в голове пронеслось мгновенное воспоминание: ему было лет десять,
когда он узнал, как рождаются дети, и с той поры этот образ преследовал его
тем навязчивее, чем подробнее с годами он постигал конкретную сущность
женской плоти. Он потом часто представлял свое
рождение; представлял, как его тельце проходит по тесному влажному
тоннелю, как его рот и нос забиты удивительной слизью, как весь он измазан и
отмечен ею. Да, эта женская слизь отметила его, чтобы затем пожизненно
обладать над ним таинственной властью, чтобы иметь право притягивать его к
себе в любую минуту и управлять диковинными механизмами его тела. К такому
рабству он всегда испытывал неприязнь и противился ему хотя бы тем, что не
отдавал своей души женщинам, что сохранял свою свободу и одиночество,
отводя власти слизи лишь ограниченные часы своей жизни. Да, возможно, потому
он так и любил Ольгу, что она была для него за гранью секса; он был уверен,
что своим телом она никогда не напомнит ему о постыдном способе его
рождения.
Он с усилием отогнал эти мысли; ситуация на диване развивалась так, что
он с минуты на минуту должен был проникнуть в ее тело, но мысли о гадком
мешали ему. Он сказал себе: эта открывающаяся ему женщина — единственная в
его жизни, к кому его влечет чистое и бескорыстное чувство, и сейчас он
займется с нею любовью только ради того, чтобы осчастливить ее и одарить
радостью, помочь ей стать уверенной в себе и веселой.
А потом он изумился самому себе: он качался на ней, словно на волнах
доброты. Он чувствовал себя счастливым, ему было хорошо. Его душа покорно
согласилась с действиями его тела, словно любовный акт был не чем иным, как
телесным проявлением благодетельной любви,
чистого чувства к ближнему. Тут уж ничего не мешало, тут ничего не
звучало фальшиво. Они сплелись друг с другом в тесном объятии, и их дыхание
сливалось воедино.
Это были прекрасные и долгие минуты, а потом Ольга шепнула ему на ухо
скабрезное слово. Она прошептала его раз, другой, а потом снова и снова,
возбуждаясь сама этим словом.
И тут вдруг волны доброты расступились, и Якуб с девушкой оказался
посреди пустыни.
Нет, случалось, отдаваясь любви, он не противился скабрезностям. Они
будили в нем чувственность и жесткость. Так женщины становились приятно
чужими его душе и приятно желанными его телу.
Но скабрезное слово в устах Ольги вмиг разрушило всю сладостную
иллюзию. Оно пробудило его ото сна. Облако доброты рассеялось, и он вдруг
обнаружил в своих объятиях Ольгу такой, какой за минуту до этого видел: с
большим цветком головы, под которым дрожит тонкий стебель тела. Это
трогательное существо вело себя вызывающе, точно потаскушка, но не
переставало при этом быть трогательным, и потому скабрезные слова звучали
комично и печально.
Но Якуб знал, что ничем не смеет обнаружить это, что должен выдержать,
испить горькую чашу доброты до дна, поскольку это бессмысленное объятие --
его единственный добрый поступок, его единственное искупление (его ни на
минуту не оставляла мысль о яде в чужой сумке), его единственное спасение.
29
Словно большая жемчужина в двух створках раковины, роскошные
апартаменты Бертлефа зажаты с обеих сторон менее роскошными комнатами, в
которых живут Якуб и Клима. Но в обеих крайних комнатах уже давно тишина и
покой, тогда как Ружена в объятиях Бертлефа простанывает свой последний
оргазм.
А потом она тихо лежит рядом с ним, и он гладит ее по лицу. Минуту
спустя она начинает рыдать. Плачет долго, уткнувшись головой в его грудь.
Бертлеф гладит ее, как маленькую девочку, и она в самом деле чувствует
себя маленькой. Маленькой, как никогда прежде (она никогда так не пряталась
на чьей-то груди), но и большой, как никогда прежде (она никогда не
испытывала стольких оргазмов, как сегодня). И плач порывистыми всхлипами
возносит ее к чувству блаженства, какого она также до сих пор еще не
познала.
Где сейчас Клима и где Франтишек? Они где-то в далеких туманах, их
фигуры, удаляющиеся к горизонту, легче пуха. И где же ее упорное желание
завладеть одним и избавиться от другого? Где ее судорожные приступы злости,
ее оскорбленное молчание, в какое она сегодня с утра замкнулась?
Она лежит, все еще всхлипывая, а он гладит ее по лицу и говорит, что ей
надо уснуть, что в соседней комнате у него своя спальня. И Ружена, открыв
глаза, смотрит на Бертлефа: нагой, он идет в ванную (слышно, как течет
вода), по-
том возвращается, открывает шкаф, вынимает оттуда одеяло и нежно
прикрывает ее тело.
Ружена видит на его икрах варикозные вены. Когда он наклонялся к ней,
она заметила, что его волнистые с проседью волосы поредели и сквозь них
просвечивает кожа. Да, Бертлефу шестьдесят, а то и шестьдесят пять, но для
Ружены это не имеет значения. Напротив, его возраст успокаивает ее, его
возраст бросает ослепительный свет на ее молодость, до сих пор серую и
невыразительную, и потому она чувствует себя полной жизни и почти в самом
начале пути. Сейчас в его присутствии она вдруг понимает, что еще долго
будет молодой и ей никуда не надо спешить. Бертлеф снова подсаживается к
ней, гладит ее, и она чувствует себя защищенной не только успокаивающими
ласками его пальцев, но и утешительным объятием его лет.
А потом он внезапно исчезает, в голове ее проносятся сумбурные образы
первого неглубокого сна. Она снова пробуждается, и ей кажется, что вся
комната залита странным голубым сиянием. Что это за удивительное сияние,
которого она никогда прежде не видела? Может, сюда сошла луна, окутанная
голубоватой пеленой? Или она спит с открытыми глазами?
Бертлеф улыбается ей и непрестанно гладит по лицу.
И она окончательно закрывает глаза, уносимая сном.
День пятый
1
Было еще темно, когда Клима пробудился от тревожного сна. Он хотел
застать Ружену дома до ее ухода на работу. Но как объяснить Камиле, что ему
надо куда-то уйти еще до рассвета?
Он взглянул на часы: было пять. Чтобы не разминуться с Руженой, уже
сейчас нужно встать, но какую придумать отговорку? От волнения сильно
стучало сердце, однако делать было нечего — он встал и начал одеваться,
тихо, чтобы не разбудить Камилу. Он уже застегивал пиджак, когда услышал ее
голос. Высокий голосок, говорящий со сна:
— Ты куда?
Он подошел к кровати и нежно поцеловал ее в губы:
— Спи, я сейчас вернусь.
— Я пойду с тобой, — сказала Камила, но тотчас снова уснула.
Клима быстро вышел за дверь.
2
Возможно ли? Он все еще ходит взад и вперед?
Да. Но сейчас он остановился, увидев в воротах Ричмонда Климу.
Спрятался, потом при-
пустил за ним к дому Маркса. Прошел мимо привратницкой (привратник
спал) и притаился за углом коридора, где была комната Ружены. Увидел, как
трубач стучится в ее дверь. Но ему никто не открывал. Клима постучал еще
раз, другой, повернулся и пошел прочь.
Франтишек выбежал за ним. Трубач по длинной улице шел в сторону
водолечебницы, где у Ружены через полчаса начиналась смена. Он снова вбежал
в дом Маркса, постучал в ее дверь и громко зашептал в замочную скважину:
— Это я! Франта! Меня нечего бояться! Мне ты можешь открыть!
Никто не ответил.
Когда Франтишек выходил, привратник уже проснулся.
— Ружена дома? — спросил он.
— Со вчера ее тут не было, — сказал привратник.
Франтишек вышел на улицу. Вдалеке увидел 1 Климу, входящего в курортное
здание.
3
Ружена всегда просыпалась в половине шестого. И сегодня, когда так
чудесно нисходил к ней сон, она не спала ни на минуту дольше. Она встала,
оделась и на цыпочках вошла в соседнюю комнату.
Бертлеф лежал на боку, глубоко дышал, и волосы, тщательно причесанные
днем, сейчас рас-
трепались и обнажали кожу на черепе. Во сне его лицо казалось более
серым и старым. На ночном столике стояло несколько пузырьков с лекарствами,
напомнивших Ружене больницу. Но это не мешало ей. Она смотрела на него и
чувствовала, как к глазам подступают слезы. Она не знала вечера более
прекрасного, чем вчерашний. У нее было странное желание встать перед ним на
колени. Она не сделала этого, лишь нагнулась и нежно поцеловала его в лоб.
А на улице, уже приближаясь к водолечебнице, увидела шедшего ей
навстречу Франтишека.
Еще вчера эта встреча встревожила бы ее. Хотя она и любила трубача,
Франтишек значил для нее многое. Он составлял с Климой нерасторжимую пару.
Один означал обыденность, другой — мечту, один хотел ее, другой не хотел,
от одного она стремилась избавиться, по другому тосковала. Один определял
смысл существования другого. Даже решив, что беременна от Климы, она не
вычеркнула Франтишека из своей жизни; напротив, Франтишек оставался
постоянным поводом для такого решения. Она стояла между ними, как между
двумя полюсами своей жизни; они создавали север и юг ее планеты, и никакой
другой она не знала.
Но сегодня утром она неожиданно поняла, что это не единственная
планета, на которой можно жить. Она поняла, что можно существовать без
Климы и без Франтишека, что незачем спешить, что времени достаточно, что
можно
позволить умным и зрелым мужчинам вывести ее из этой заколдованной
территории, где так быстро приходит старость.
— Где ты была ночью? — накинулся на нее Франтишек.
— А тебе что до этого!
— Я был у тебя. Тебя не было дома.
— Тебе нет дела, где я была, — сказала Ружена и, не останавливаясь,
прошла к воротам водолечебницы. — И не ходи ко мне. Не хочу, чтобы ты ходил
ко мне.
Франтишек остался один перед водолечебницей, а поскольку после целой
ночи хождения болели ноги, он сел на лавочку, откуда удобно было наблюдать
за входом.
Ружена вбежала по лестнице на второй этаж, вошла в просторную приемную,
вдоль стен уставленную скамьями и креслами для пациентов. Перед дверью в ее
отделение сидел Клима.
— Ружена! — Он встал и смотрел на нее отчаянными глазами. — Прошу
тебя. Ну прошу, образумься, и пойдем туда вместе.
Его страх был обнаженным, очищенным от всякой любовной демагогии, к
которой он так упорно стремился все эти дни.
Ружена сказала:
— Ты хочешь избавиться от меня. Он испугался:
— Я вовсе не хочу избавиться от тебя. Наоборот. Все это ради того,
чтобы мы могли еще больше любить друг друга.
— Не лги, — сказала Ружена
— Ружена, прошу тебя! Будет ужасно, если ты не пойдешь!
— Кто сказал, что я не пойду? У нас еще три часа впереди. Ведь сейчас
только шесть. Ступай к своей жене и выспись как следует!
Она закрыла за собой дверь, надела белый халат и сказала
тридцатипятилетней:
— У меня к тебе просьба. В девять мне придется уйти. Не могла бы ты
побыть здесь часок вместо меня?
— Значит, ты поддалась на его уговоры, — сказала сослуживица
укоризненно.
— Нет, не поддалась. Я влюбилась, — сказала Ружена.
4
Якуб подошел к окну, открыл его. Он думал о голубой таблетке и не мог
поверить, что вчера действительно дал ее посторонней женщине. Он смотрел на
голубизну неба и дышал свежим воздухом осеннего утра. Мир, который он видел
в окне, был нормальным, спокойным, естественным. Вчерашнее приключение с
медсестрой вдруг представилось ему бессмысленным и неправдоподобным.
Подняв телефонную трубку, он набрал номер водолечебницы. Сказал, что
хотел бы поговорить с сестрой Руженой из женского отделения. Ждал довольно
долго. Потом раздался женский голос. Он повторил свою просьбу. Голос
ответил, что сестра Ружена сейчас занята в бассейне
и подойти к телефону не может. Он поблагодарил и повесил трубку.
О, какое он почувствовал облегчение: медсестра жива! Таблетки из
тюбика принимают три раза в день, она должна была принять их вчера вечером и
сегодня утром и, значит, его таблетку уже давно проглотила. Вдруг все перед
ним прояснилось: голубая таблетка, которую он носил в кармане как гарантию
своей свободы, была обманом. Его друг преподнес ему таблетку иллюзии.
Боже правый, как случилось, что до сих пор это не осенило его? Он снова
припомнил тот давнишний день, когда он попросил друзей достать ему яд. Он
вернулся как раз тогда из тюрьмы и сейчас, по истечении стольких лет,
понимает, что каждый из них счел его просьбу всего лишь театральным жестом,
каким он хотел уже задним числом обратить внимание на пережитые муки. Но
Шкрета без колебаний пообещал выполнить его просьбу и действительно через
несколько дней принес ему блестящую голубую таблетку. Да и зачем было ему
колебаться и в чем-то разубеждать его? Он поступил гораздо мудрее тех, кто
отверг его просьбу. Он дал ему безобидную иллюзию покоя и уверенности и тем
самым еще и купил его на всю жизнь.
Как же это ни разу не приходило ему в голову? Он тогда несколько
удивился, что Шкрета дал ему яд в виде обыкновенной, фабричным способом
изготовленной пилюльки. Он знал, правда, что Шкрета как биохимик имеет
доступ к ядам, но не мог понять, как ему удалось подобраться к фабричным
автоматам, штампую-
щим таблетки. Да он особенно и не задумывался над этим. И хотя все на
свете подвергал сомнению, в таблетку верил как в Евангелие.
Сейчас, в минуты бесконечного облегчения, он был, конечно, благодарен
другу за его обман. Он был счастлив, что медсестра жива и что вся вчерашняя
бессмысленная история обернулась всего лишь кошмаром и дурным сном. Но ничто
на свете не длится слишком долго, и вслед за слабеющими волнами чувства
успокоенности зазвучал тоненький голосок сожаления:
Как это смешно! Таблетка в кармане сообщала каждому его шагу
театральный пафос и дала ему возможность сотворить из своей жизни
возвышенный миф! Он был убежден, что носит в шелковистой бумажке смерть, а
на самом деле там затаился лишь тихий смех Шкреты.
Якуб понимал, что его друг в конечном счете действовал правильно, но
все-таки ему казалось, что тот самый Шкрета, которого он так любил,
превратился вдруг в обыкновенного эскулапа, каких тринадцать на дюжину. Той
естественностью, с какой тогда Шкрета, нимало не колеблясь, вручил ему яд,
он полностью исключал себя из того круга людей, которых Якуб знал. В его
поведении было нечто невообразимое. Он поступал не так, как поступают люди
с себе подобными. Он был далек от мысли, что Якуб может воспользоваться
ядом в приступе истерии или депрессии. Он обращался с ним как с человеком,
полностью владеющим своей судьбой и не подверженным человеческим слабостям.
Они действовали вместе, как два бога, вынужденных жить
среди людей, — и это было прекрасно. Это было незабываемо. И вдруг все
исчезло.
Якуб смотрел на голубизну неба и говорил себе: "Он подарил мне сегодня
облегчение и покой. И вместе с тем отобрал у меня самого себя, моего
Шкрету".
5
Клима был сладко опьянен согласием Ружены, но даже самая большая
награда не выманила бы его из этой приемной. Вчерашнее необъяснимое
исчезновение Ружены угрожающе запечатлелось в его памяти. Он принял решение
терпеливо ждать ее здесь, чтобы никто не сумел разубедить ее, увести или
похитить.
Мимо него сновали пациентки и входили в дверь, за которой исчезла
Ружена; одни оставались там, другие снова выходили в коридор и, усевшись в
расставленные вдоль стен кресла, не сводили вопросительного взгляда с
Климы, ибо в приемную женского отделения мужчинам хода не было.
Из одной двери выглянула толстая женщина в белом халате; она долго
смотрела на него, а затем подошла и спросила, не ждет ли он Ружену.
Покраснев, он утвердительно кивнул.
— Вам незачем ждать. До девяти у вас есть время, — сказала она с
назойливой доверительностью, и Климе показалось, что все женщины вокруг
слышат это и знают, о чем идет речь.
Было примерно без четверти девять, когда на пороге показалась Ружена,
одетая в обычное пла-
тье. Он присоединился к ней, и они молча вышли на улицу. Оба были
погружены в свои мысли и потому не заметили, что Франтишек, скрываясь за
порослью парка, идет за ними следом.
6
Якубу остается лишь проститься с Ольгой и Шкретой, но прежде хочется
еще пройтись (напоследок) по парку и ностальгически полюбоваться
деревьями, похожими на языки пламени.
Он вышел в коридор в ту самую минуту, когда за собой закрывала дверь
противоположной комнаты молодая женщина — ее высокая фигура привлекла его
внимание. Когда она повернула к нему лицо, он изумился его красоте.
— Вы знакомая доктора Шкреты? — спросил он.
Женщина приветливо улыбнулась:
— Откуда вы знаете?
— Вы вышли из комнаты, которую доктор Шкрета использует для своих
друзей, — сказал Якуб и представился.
— Очень приятно. Я Климова. Пан доктор поселил здесь моего мужа. Я как
раз ищу его. Он, наверное, с паном доктором. Не подскажете, где я могла бы
найти их?
Якуб смотрел в лицо молодой женщины с неутолимым наслаждением, и у него
мелькнула мысль (снова!), что, поскольку он здесь последний день, каждое
событие приобретает особый смысл и становится символическим посланием.
Но что говорит ему это послание?
— Я могу проводить вас к доктору Шкрете, — сказал он.
— Я была бы вам очень благодарна, — ответила она.
Да, что говорит ему это послание?
Прежде всего, что это только послание, и ничего больше. Через два часа
Якуб уедет, и это прекрасное создание исчезнет для него навсегда. Эта
женщина пришла явить ему образ отречения. Он встретил ее лишь затем, чтобы
понять, что она никогда не будет принадлежать ему. Он встретил ее как образ
всего того, что он, уезжая, теряет.
— Удивительно, — сказал он. — Сегодня я буду беседовать с доктором
Шкретой, верно, в последний раз в жизни.
Но послание, которое приносит ему эта женщина, говорит о чем-то
большем. Оно пришло в последнюю минуту возвестить ему о красоте. Да, о
красоте, и Якуб едва ли не с испугом осознал, что, по существу, он не имел о
ней никакого понятия, что пренебрегал ею и никогда ради нее не жил. Красота
этой женщины завораживала его. У него вдруг возникло ощущение, что во всех
его решениях всегда была какая-то погрешность. Что он забывал учитывать
нечто важное в жизни. Ему показалось, что, знай он эту женщину, его решения
были бы иными.
— Почему это вы будете беседовать с ним в последний раз?
— Я уезжаю за границу. И надолго.
Нет, не то чтобы у него никогда не было красивых женщин, но к их
очарованию он относился как к чему-то сопутствующему. То, что толкало его к
женщинам, было жаждой мести, тоской, неудовлетворенностью, а подчас
жалостью и состраданием, женский мир сливался у него с горькой драмой этой
страны, где он был преследователем и преследуемым и где пережил много
раздоров и мало идиллий. Но эта женщина вдруг предстала перед ним
отделенная от всего этого, отделенная от его жизни, она пришла откуда-то
извне, она явила себя, явила себя не только как красивая женщина, но и как
красота сама по себе и сообщила ему, что и здесь можно было жить иначе и во
имя чего-то другого, что красота больше справедливости, что красота больше
правды, что она реальнее ее, бесспорнее и даже доступнее, что красота надо
всем прочим и что в эту минуту она потеряна для него навсегда. Что она
пришла явить ему себя в последнюю минуту лишь затем, чтобы он не думал, что
познал все и прожил здесь свою жизнь, исчерпав до дна ее возможности.
— Завидую вам, — сказала она.
Они шли вместе по парку, небо было голубым, кусты — желтыми и
красными, и Якубу снова представилось, что это образ огня, в котором
сгорают его прошлые истории, воспоминания и обстоятельства.
— Вам нечему завидовать. В эту минуту мне кажется, что я не должен был
бы никуда уезжать.
— Почему? В последнюю минуту вам здесь понравилось?
— Вы мне понравились. Вы мне ужасно понравились. Вы невероятно
красивы.
Он высказал это, даже не ведая как, и тут же мелькнула мысль, что он
может говорить ей все, ибо через несколько часов его здесь не будет и его
слова не возымеют никаких последствий ни для него, ни для нее. Эта нежданно
обретенная свобода опьяняла его.
— Я жил как слепой. Как слепой. Впервые сегодня я понял, что
существует красота. И что я проворонил ее.
Она сливалась у него с музыкой и картинами, с тем царством, в которое
он никогда не вступал, она сливалась у него с разноцветными деревьями
вокруг, и он уже не видел в них ни посланий, ни смыслов (образ огня или
сгорания), а прозрел лишь экстаз красоты, загадочно пробужденный касанием
ее стоп, ударом ее голоса.
— Я сделал бы все для того, чтобы завоевать вас. Я хотел бы все
бросить и прожить всю свою жизнь иначе — лишь ради вас и для вас. Но я не
могу, поскольку в эту минуту меня, по существу, здесь уже нет. Я должен был
уехать еще вчера, а сегодня я здесь лишь в качестве собственного опоздания.
Ах да, только сейчас он понял, почему он должен был встретить ее. Эта
встреча произошла за пределами его жизни, где-то по другую сторону его
судьбы, на обороте его биографии. Но тем раскованнее он говорил с ней, пока
на-
конец не почувствовал, что все равно не сможет сказать ей то, что хотел
бы.
Он коснулся ее руки и указал:
— Здесь принимает доктор Шкрета. Поднимитесь на второй этаж.
Пани Климова долго смотрела на Якуба, и он впивал ее взгляд, влажный и
мягкий, как даль. Он еще раз коснулся ее руки, повернулся и пошел прочь.
А оглянувшись, увидел, что пани Климова стоит и смотрит ему вслед. Он
оглянулся еще несколько раз, а она все стояла и смотрела ему вслед.
7
В приемной сидело примерно двадцать женщин, заметно нервничавших;
Ружене и Климе уже негде было сесть. Напротив них на стене висели плакаты, с
помощью картинок и лозунгов призывавшие женщин не делать абортов.
"Мамочка, почему ты не хочешь меня?" — было написано большими буквами
на плакате, с которого улыбался младенец в одеяльце; под младенцем такими же
буквами было напечатано стихотворение про то, как нерожденное дитя просит
маму не выскабливать его и за это сулит ей море радостей: "В чьих ты,
мамочка, объятиях умрешь, если, нерожденного, меня убьешь?"
На других плакатах были увеличенные фотографии смеющихся матерей,
сжимающих ручки колясок, и фотографии писающих мальчи-
ков. (Климе пришло в голову, что писающий мальчик — неопровержимый
аргумент в пользу деторождения. Он вспомнил, как однажды в кинохронике был
показан писающий мальчик и как весь зал зашелестел счастливыми женскими
вздохами.)
После некоторого ожидания Клима постучал в дверь; вышла сестричка, и
Клима назвал имя доктора Шкреты. Через какое-то время доктор появился и,
протянув Климе бланк, попросил заполнить его и потом терпеливо подождать.
Клима прижал бланк к стене и стал заполнять отдельные графы: имя, дату
рождения, место рождения. Ружена подсказывала ему. Затем дошла очередь до
графы, где стояло: имя отца. Он смешался. Ужасно было видеть черным по
белому это постыдное звание и приписывать к нему свое имя.
Ружена, глядя на руку Климы, заметила, как она дрожит. Это доставило ей
удовольствие.
— Ну пиши, — сказала она.
— Кого я тут должен вписать? — прошептал Клима.
Сейчас он казался ей трусливым и испуганным, она презирала его. Всего
боится, боится ответственности, боится даже собственной подписи на
официальном бланке.
— Извини, но, по-моему, совершенно ясно, кого ты там должен вписать,
— сказала она.
— Я думал, что это не имеет значения, — сказал Клима.
Даже потеряв к нему интерес, она все-таки в душе была глубоко убеждена
в том, что этот
трус виноват перед ней; ей было приятно его наказывать:
— Если тебе угодно врать, то вряд ли со мной договоришься.
Когда он вписал в графу свое имя, она присовокупила со вздохом:
— Все равно еще не знаю, как поступлю...
— В каком смысле?
Она смотрела в его испуганное лицо:
— Пока из меня его не вынули, я могу еще и передумать.
8
Она сидела в кресле, положив ноги на стол, и смотрела в детектив,
купленный на случай курортной скуки. Но читала она весьма рассеянно, так
как в голову ей поминутно лезли ситуации и слова минувшего вечера. Вчера ей
нравилось все, но более всего — она сама. Наконец она была такой, какой
мечтала быть всегда; никоим образом не жертвой мужских помыслов, а
единственным творцом своей судьбы. Она решительно отбросила роль
воспитанницы, отведенную ей Якубом, и, наоборот, сама сотворила его по
своему желанию.
Она казалась себе элегантной, независимой и смелой. Она сидела и
смотрела на свои ноги, положенные на стол, туго обтянутые белыми джинсами, и
когда раздался стук в дверь, весело крикнула:
— Входи, я жду тебя!
Якуб вошел, вид у него был опечаленный.
— Привет! — сказала она, все еще не спуская со стола ноги.
Ей показалось, что Якуб смущен, это доставило ей удовольствие. Потом
она подошла к нему и чмокнула в щеку.
— Останешься нанемного?
— Нет, — сказал Якуб грустным голосом. — На этот раз я действительно
прощаюсь с тобой. Уезжаю. Решил напоследок еще раз проводить тебя до
водолечебницы.
— Отлично, — весело сказала Ольга, — можем пройтись.
9
Якубу, целиком захваченному образом прекрасной пани Климовой, пришлось
преодолеть определенную неприязнь, чтобы прийти проститься с Ольгой,
оставившей в его душе после вчерашней встречи ощущение растерянности и
грязи. Но он никогда не дал бы ей это понять. Он заставил себя держаться с
ней с исключительным тактом, чтобы она и заподозрить не могла, сколь мало
наслаждения и радости получил он от их вчерашней любовной близости — пусть
она сохранит об этом самые лучшие воспоминания. Он делал серьезный вид,
ничего не значащие фразы бросал с печальным придыханием, слегка касался ее
руки, временами гладил по волосам, а когда она засматривала ему в глаза,
отвечал грустным взглядом.
По дороге она предложила ему еще заскочить куда-нибудь на бокал вина,
но Якуб, тяготясь этой последней их встречей, старался по возможности
сократить ее.
— Прощание — слишком печальная вещь, я не хочу продлевать его, --
сказал он.
Перед входом в курортное здание он взял ее за обе руки и заглянул в
самую глубину глаз.
Ольга сказала:
— Якуб, ты молодец, что приехал. Вчера был потрясающий вечер. Я рада,
что ты наконец перестал играть роль папеньки и стал Якубом. Было
по-настоящему здорово. Правда, здорово?
Якуб понял, что до нее ничего не доходит. Неужто эта утонченная девушка
воспринимает их вчерашнюю близость всего лишь как пустую забаву? Неужто ее
толкнула к нему чувственность, лишенная чувства? Неужто радостное
воспоминание об единственном любовном вечере перевесило печаль прощания на
всю оставшуюся жизнь?
Он поцеловал ее. Она пожелала ему счастливого пути и повернулась к
широким воротам водолечебницы.
10
Он ходил часа два перед зданием поликлиники, теряя терпение. И хотя
без конца убеждал себя, что не смеет устраивать сцены, он чувствовал, как
самообладание покидает его.
Он вошел в поликлинику. Курортный городок был невелик, и здесь все его
знали. Он спросил привратника, не видел ли он, как вошла внутрь Ружена.
Привратник утвердительно кивнул и сказал, что она поднялась на лифте.
Поскольку лифт ходил только на четвертый этаж, а на нижние этажи люди
поднимались пешком, он решил ограничить свои поиски лишь двумя коридорами в
самой верхней части здания. Он прошел первым коридором, где были канцелярии
(он был пуст), а во второй коридор (где помещалось гинекологическое
отделение) вошел с чувством неловкости, ибо мужчинам вход туда был заказан.
Увидел санитарку, знакомую на вид. Спросил о Ружене. Она кивнула на дверь в
конце коридора. Дверь была открыта, и возле нее стояло несколько мужчин и
женщин. Франтишек вошел внутрь, там сидели еще несколько женщин, но ни
трубача, ни Ружены не было.
— Вы не видели здесь девушку, такую блондинку?
Женщина указала на закрытую дверь:
— Они там.
"Мамочка, почему ты не хочешь меня?" — прочел Франтишек, а на других
плакатах увидел писающих мальчиков и младенцев. Он стал осознавать, о чем
идет речь.
11
В помещении стоял продолговатый стол. С одной стороны сидели Клима с
Руженой, против них
восседал доктор Шкрета, а рядом с ним — две коренастые женщины.
Доктор Шкрета посмотрел на обоих заявителей и неприязненно покачал
головой:
— Мне грустно смотреть на вас. Вы знаете, какие мы здесь прилагаем
усилия, чтобы вернуть несчастным бесплодным женщинам способность иметь
детей? А вы, люди молодые, здоровые и рослые, добровольно избавляетесь от
самого ценного в жизни. Я настоятельно обращаю ваше внимание на то, что
наша комиссия создана не для содействия абортам, а для их упорядочения.
Обе женщины утвердительно замурлыкали, а доктор Шкрета продолжал
наставлять обоих заявителей. У Климы громко стучало сердце. Хотя он и
понимал, что доктор Шкрета адресует свои речи вовсе не ему, а двум членам
комиссии, которые всей мощью своих материнских животов ненавидели молодых,
не желающих рожать женщин, но он до ужаса боялся, что эти слова собьют с
толку Ружену. Разве минуту назад она не сказала ему, что все еще не приняла
окончательного решения?
— Ради чего вы собираетесь жить? — продолжал доктор Шкрета. — Жизнь
без детей что дерево без листвы. Будь моя воля, я запретил бы аборты. Разве
вас не пугает, что год от года популяция сокращается? И это у нас, где
забота о матери и ребенке возведена на такой уровень, как нигде в мире! У
нас, где никто не должен бояться за свое будущее!
Обе женщины опять утвердительно замурлыкали, а доктор Шкрета гнул
свое:
— Товарищ женат и теперь боится взять на себя все последствия
безответственной сексуальной связи. Однако вам следовало бы думать об этом
раньше, товарищ!
Доктор Шкрета чуть помолчал и снова обратился к Кли...
