страница №1
Джон Кольер. Сборник новелл "На полпути в ад"
Перевод с английского
ББК 84.4 Вл
К 62
"Художественная литература", М.: 1991
OCR Кудрявцев Г.Г.
JOHN COLLIER
1901-1980
Вступительная статья и составление В. СКОРОДЕНКО
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ МИР ДЖОНА КОЛЬЕРА
" - Умоляю вас, сэр, - воскликнула она... - вы мне одно скажите: куда я
попала?
- В Ад, куда же еще! - ответил он, рассмеявшись от всего сердца.
- Ох, вот счастье-то! - воскликнула девушка. - А я было решила, что это
Буэнос-Айрес.
- Они почти все так думают, - заметил наш герой, - из-за этого
лайнера".
Такой диалог происходит в новелле "Дьявол, Джордж и Рози" между двумя
последними персонажами, и он отражает принципы, с которыми ее автор подходил
к построению своих прихотливых, барочных, гротескных и большей частью
фантастических сюжетов. Писатель, как то типично для создателей английской
философско-нравоописательной притчи от Свифта до Мюриэл Спарк, брал за
основу либо чисто фантастическое допущение, либо ситуацию, вполне
правдоподобную и даже житейскую, однако напряженную до абсурда и гротескно
заостренную, как, например, в рассказах "Другая американская трагедия",
"Дождливая суббота" или "Бешеные деньги". Но в рамках фантасмагории или
абсурда действие развивалось в согласии с определенными закономерностями,
персонажи поступали именно так, как диктовали их характер и коллизия, в
которую они попадали по воле автора.
Старинная мудрость гласит, что в каждом безумии есть своя логика. Есть
она и в приведенном разговоре. Поскольку в наш просвещенный и
механизированный век ладья Харона превратилась в огромный лайнер, а
расстояние между Землей и Адом, как убедительно продемонстрировали читателю,
- немалое, Хароновы "пассажирки" логично заключают, что пересекли океан; а
Буэнос-Айрес мнится им потому, что для большинства из них он и вправду
равнозначен прельстительному раю - нечто вроде голубой мечты Остапа Бендера
о Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах: пошлый вариант -пошлого
счастья. И Рози, по природе чуждая пошлым идеалам, вполне естественно
радуется, что не угодила в Буэнос-Айрес: ад для нее предпочтительней. Можно
видеть, что тут все взаимообусловлено и вытекает одно из другого, так как
безумный фантастический мир кольеровского повествования существует по своим
законам, не менее строгим, нежели законы реального мира, даром что они
зачастую действуют по зеркальному принципу - с обратным знаком, как, скажем,
в рассказе "На полпути в ад", где над эскалатором в преисподнюю красуется
"наоборотное" табло "Держитесь неправой стороны". Да и фантастическая
вселенная новелл Кольера нередко не только выявляет и выражает реальность с
ее абсурдными несоответствиями, но суть та же реальность, однако увиденная в
немыслимом ракурсе и требующая совсем другой оценки. Так, ад как две капли
воды похож на серое жилое предместье большого промышленного города (в данном
случае Лондона), от какового уподобления читателю рукой подать до вывода,
что предместье-то и есть самый натуральный ад ("Дьявол, Джордж и Рози").
Легкость, с которой сосуществуют, сопрягаются, взаимопроникают и
отождествляются реальность и фантасмагория, пожалуй, самая примечательная
черта творческой манеры английского писателя Джона Генри Нойеса Кольера
(1901- 1980), чья литературная биография не лишена известной
парадоксальности, какой отмечено и его сравнительно небольшое наследие. Он
родился в семье потомственных интеллигентов, вхожих в великосветские круги,
получил прекрасное образование на дому, печататься начинал в частных или
малотиражных изданиях. Он долгое время (в 20-30-е годы) редактировал
поэтический раздел журнала "Тайм энд тайд", имевшего хождение
преимущественно в среде верхнего эшелона гуманитарной интеллигенции.
В определенном смысле Кольер был космополитической фигурой. Еще до
войны он побывал в Голливуде, где успешно сотрудничал в качестве сценариста
с середины 30-х годов (последний его сценарий относится к 60-м). В 1940 или
1941 году он уехал в США, спустя четверть века после войны перебрался во
Францию, затем вернулся на родину, где и умер. По всем объективным данным
он, таким образом, принадлежал к рафинированному кругу "высоколобых"
литераторов. Тем не менее писателем "для избранных" он не был.
Романы Кольера, получившие лестную оценку у знатоков и любителей
изящного, были в свое время достаточно популярны и выходили общедоступными
многотиражными изданиями, хотя теперь они скорее достояние истории
литературы - тонкие, острые и довольно смелые по тогдашним канонам
нравоописательные бурлески "Жена-обезьянка" (1930) и "Обори гнусного беса"
(1934), а также антиутюпия "Круг замкнулся" (1932), изображавшая разоренную
и разрушенную войной Англию 1995 года. Однако подлинную славу по обе стороны
Атлантики принесли ему рассказы, печатавшиеся в различных периодических,
преимущественно американских, изданиях и отдельными сборниками: "Еще никто
не вернулся" (1931; первая книга новелл, вышедшая ничтожным тиражом, "Дьявол
и прочие" (1934), "Весь секрет в мускатном орехе" (1943), "Выдумки на сон
грядущий" (1951). Новеллы Кольера пользовались таким успехом, что в
англоамериканской критике появился и какое-то время имел хождение термин "a
Collier story" ("рассказ в манере Кольера"), образованный по аналогии с
"well-made story" ("хорошо сработанный рассказ"). Следует признать - и
читатель настоящей книги с этим, надеемся, согласится, - что кольеровские
новеллы действительно "сработаны" на славу.
Одна из причин популярности рассказов Кольера, думается, та, что в его
творчестве слились английская и американская школы новеллы. Сгущенный
гротеск Э. По, "черный юмор" фантазий А. Бирса, невозмутимая интонация и
непредрекаемые скачки концовок, характерные для О. Генри, накладываются у
Кольера на свойственные английской новелле пристальное внимание к
материальному окружению персонажей, морализующую тенденцию, мастерство
комедии нравов, нередко переходящей в сатиру на нравы, и парадоксальное
"обыгрывание" обыденного с выворачиванием наизнанку привычных штампов,
шаблонов и стереотипов поведения и мышления, что с блеском делали Оскар
Уайльд или старший современник Кольера Олдос Хаксли.
Художественная дидактика Кольера, как и разоблачение им нормативных
шаблонов, - явление особого свойства. Он порой завершает свои микропритчи,
извлекая "мораль" и преподнося ее читателю, можно сказать, на блюдечке:
"Девушки, легкомысленно отказывающиеся от низкорослых голубоглазых мужчин,
рискуют остаться при собственном интересе" ("На полпути в ад"). Верить ему в
таких случаях не рекомендуется - он явно пародирует облегченное
душеспасительное чтиво. Речь в этом рассказе идет вовсе не об уроке
девушкам, а о несостоятельности самоубийства как выхода из жизненных
трудностей вообще и о глупости самоубийства на почве неразделенной любви в
частности. Банальная вроде бы самоочевидность, прописная истина, но истина
истине рознь. К прописям, выработанным человечеством за века социального и
нравственного взросления, писатель относился с полным уважением и доверием -
в отличие от истин мнимых, продиктованных нормативной моралью стяжательства
и эгоизма и освященных образом жизни двух стран, которые Кольер хорошо знал
и где, за редким исключением, разворачивается действие его произведений, -
Великобритании и США.
Героиня маленького романа Мюриэл Спарк "Умышленная задержка" (1981)
вспоминает, как в детстве ее заставляли для улучшения навыков чистописания
переписывать сентенции типа "Честность - Лучшая Политика" и "Не все то
Золото, что Блестит": "Приходится признать, что сии наставления, над
которыми я тогда не задумывалась по своему детскому легкомыслию, но в
которых усердно украшала завитушками прописные буквы, оказались, к моему
удивлению, совершенно истинными. Им, может быть, недостает великолепия
Десяти Заповедей, зато они ближе к существу дела".
Об истинности этих наставлений (как, впрочем, и библейских заповедей во
главе с первейшей из них - "Не убий") и о ложности софизмов, которыми их
подменяют, собственно, и писал Кольер, поскольку во всех его произведениях
толкуется о неотвратимом, пусть принимающем фантастические, если не
сказочные, формы воздаяния за отступление от истин и слепое следование
мнимостям. При этом трудно не заметить, что забвение общечеловеческих
нравственных норм, как правило, сопровождается у его персонажей истовой,
подчас до одурения, преданностью социальным фикциям и догмам, возводимым в
абсолют, как в рассказах "Без посредства Голсуорси" и "Каната хватает",
главные действующие лица которых прекрасно сочетают моральное бесстыдство с
нежно лелеемым комплексом британского "офицера и джентльмена" и "сахиба" на
службе в колониях.
По верному наблюдению американского литературоведа Г. X. Уоттса,
"рассказы Кольера лишь укрепляют в благоразумном читателе ощущение
морального и интеллектуального благополучия" {Contemporary novelists/ Ed. J. Vinson. - Lnd. : St. James Press, 1976, p. 295.}. Естественная, добавим,
реакция со стороны читателя благоразумного, с которым, понятно, ни
когда не случится того, что происходит с персонажами Кольера; эти
постоянно попадают в неприятные положения, терпят фиаско, губят других и
сами гибнут по причине своего неблагоразумия, а проще сказать - глупости,
открывающей дорогу пороку. Порок же у Кольера неизменно бывает наказан (что,
однако, далеко не всегда сопровождается торжеством добродетели), за
нарушение моральных истин и заповедей обязательно следует расплата.
И пороки, и грехи, и глупость, о которой говорится у Кольера, довольно
древнего происхождения, но с тех незапамятных времен, когда они были впервые
осознаны как таковые, человечество, обогатив их новыми формами, мало что
изменило в них по существу. "Не. убий" так и осталось "Не убий" (рассказы
"Перестраховка", "Другая американская трагедия", "Ночью все кошки черны",
"Ловец человеков", "Бешеные деньги", "До встречи на Рождество"), "Не укради"
осталось "Не укради" ("Вариации на тему", "Творческое содружество"), "Не
прелюбодействуй" осталось "Не прелюбодействуй" ("Всадница на сером коне",
"На добрую память", "Каната хватает", "В самом Аду нет фурии... ") и запрет
вожделеть к чужому тоже сохранил свой изначальный однозначный смысл
("Зеленые мысли", "Бешеные деньги", "Все отменяется", "Карты правду
говорят"). Глупость в рассказах Кольера предстает все той же глупостью, а
чванство - чванством, равно как вульгарность, тупая самовлюбленность,
торжествующее невежество и т. п. Его персонажи в буквальном смысле слова
ловятся на собственные пороки и на собственных пороках, пытаясь достичь
благополучия, успеха, богатства и прочего в обход нравственности, - "Ловец
человеков", "Все отменяется", "Карты правду говорят", "Каната хватает",
"Перестраховка", "Спящая красавица", "Дождливая суббота" и многие другие
новеллы.
Что там ни говори, а стойкий моральный подтекст изображаемого -
отличительное качество британской литературной традиции.
А так как пороки, с которыми имеет дело эта традиция, особой новизной
не отмечены, о чем уже говорилось, то и в сюжетах кольеровских новелл можно
иной раз распознать знакомые модели, хотя осмыслены они и представлены,
разумеется, в пародийном, гротескно стилизованном "ключе". В "Другой
американской трагедии" проглядывает история про Красную Шапочку, в рассказе
"Дьявол, Джордж и Рози" угадывается миф об Орфее и Эвридике, обрамляющая
новелла распространенного в литературах Востока цикла сказок (или рассказов)
Попугая присутствует в "Хищной птице", а сказочный сюжет о спящей красавице
очевиднейшим образом использован в одноименной новелле. Возникают и вполне
оправданные ассоциации с сюжетными и композиционными решениями,
предложенными в свое время другими авторами. Так, "Зеленые мысли" отчетливо
перекликаются с "Цветением странной орхидеи" Г. Дж. Уэллса, а
"Перестраховка" приводит на память классическую схему хрестоматийного
рассказа О. Генри "Дары волхвов".
Что касается нечистой силы, то она выступает у Кольера в полном
соответствии с амплуа, отведенным ей в фольклорной и литературной традиции:
как враг рода человеческого, обманутый и посрамленный лукавым смертным ("На
полпути в ад", "Кино горит", "Дьявол, Джордж и Рози", "Когда падает
звезда"), как коварный и красноречивый соблазнитель мефистофелевского толка
("Правильный шаг"), как орудие высшей справедливости и воздаяния по заслугам
("Придуманный мистер Вельзи").
Древние пороки, однако, предстают в рассказах Кольера в одеждах вполне
современных - и в переносном, и в прямом смысле: "Никогда еще желтый жилет
не овладевал самыми потаенными мыслями Генри; никогда прежде не олицетворял
он собой так явственно, как сегодня, независимость, положение в обществе,
обеспеченную жизнь, умение нравиться" ("Все отменяется"). Но и обряженные с
иголочки, они под пером Кольера выглядят не привлекательней, чем в
библейские времена, а то и еще уродливее, потому что измельчали. Соединение
тупости, глупости, беспардонности и веры в собственную непогрешимость,
известное под именем британского снобизма, явно не смотрится в сопоставлении
с образцами ветхозаветной гордыни и взывает не столько к праведному пафосу
изобличения, сколько к желанию изничтожить острым сатирическим пером, с чем
Кольер справляется весьма успешно ("Каната хватает"). А в одной из крайне
малочисленных у него новелл с открытой политической тенденцией объектом
сатиры становится качество, распространенное среди соотечественников
писателя и заключающееся в несколько параноидальном стремлении объяснять
собственные ошибки происками враждебных сил и "рукой Москвы" ("Без
посредства Голсуорси").
Придерживаясь истины, Кольер показывает древние грехи зависти и
вожделения трансформированными - в духе времени - в жадность к деньгам
вообще, а к чужим - в особенности; она становится сущностью его персонажей и
двигателем действия в таких рассказах, как "Бешеные деньги",
"Перестраховка", "Другая американская трагедия", "Ночью все кошки черны",
"Все отменяется", "Спящая красавица", "Зеленые мысли", "Карты правду
говорят", "Чудеса натурализма". Лики жадности весьма разнообразны, но
читатель не найдет среди них ни одного симпатичного; правда, столь же
малоприятны у Кольера и облики всех остальных пороков в их "оцивилизованном"
варианте.
Мишенью гротесков Кольера становятся не только современные нравы, но и
социальные явления - замкнутый на себя мир кинобизнеса ("Кино горит", "Все
отменяется", "Гей О'Лири"), индустрия производства бестселлеров и
литературных репутаций ("Вариации на тему", "Творческое содружество"),
самоновейшие помрачения разума типа возведенного в культ психоанализа
("Толкование сновидения"). А коль скоро исконные глупости человеческого рода
показаны автором в современном их бытовании, то и ведомство, в обязанности
которого от сотворения мира входит насаждать пороки и глупости, одновременно
их наказывая, тоже претерпевает существенную модернизацию. Фантазия Кольера
по части выдумки непередаваемо комичных и в то же время логически
обоснованных форм и признаков такой модернизации дьявольского промысла
неисчерпаема и парадоксальна. Ее венец - концепция ада как претворенного в
вечность образа существования мелкобуржуазного лондонского предместья
("Дьявол, Джордж и Рози") или как безостановочно, без перерывов и выходных,
работающего второразрядного танцевального зала ("Правильный шаг"). Точность
и расчетливая аккуратность в описаниях самых ничтожных мелочей свойственны
Кольеру, бесстрастно ироничному создателю своей фантастической реальности,
которую он выстраивает с учетом ее сказочных закономерностей и извращенной,
однако на свой лад последовательной логики - именно ею определены, скажем,
форма и направление зеленых (в буквальном значении) мыслей мистера
Маннеринга из одноименной новеллы или поведение орангутана-литератора
("Вариаций на тему").
Выраженное фантастическое начало или, на худой конец, незначительное
гротескное смещение действительности - а последнее показательно даже для
бесспорно реалистических рассказов "Бешеные деньги", "На добрую память" или
"Все отменяется" - служит у Кольера, помимо прочего, той же цели, достижению
которой способствует и его отточенный, сдержанный, описательный, чуть-чуть
манерный и окрашенный более или менее явной иронией стиль, - созданию
дистанции между автором и читателем. Фантастика Кольера качественно иного
порядка, чем, например, у Гоголя или Булгакова При всей невероятности,
непостижимости ситуаций в повести "Нос" и романе "Мастер и Маргарита"
фантастическое в них воспринимается как своеобразное продление реальности,
ее дополнительная модификация. Читатель способен отожествить себя с
персонажами Гоголя и Булгакова - не демонического ряда, конечно, а лицами
реального плана. У Кольера такое отожествление невозможно: его
интеллектуальные комедии нравов разыгрываются на замкнутой площадке
сконструированной художественной действительности, где реальное,
жизнеподобное и откровенно сказочное равно далеки от читателя.
Кольер строит свои новеллы как заведомые литературные опыты - не
изображение жизни, но иронический, граничащий с сарказмом комментарий к
несообразностям жизни, и от читателя он не ждет сопереживания изображенному
здесь читатель призван правильно осмыслить рассказанное и извлечь из притчи
надлежащий "урок". Этот подход, родственный брехтовскому принципу
отчуждения, показателен для английского эстетизма рубежа веков; среди
традиций, питавших творчество Кольера, ближайшим образом заявляет о себе
традиция О. Уайльда, автора "Кентервильского привидения".
Учитывая огромную популярность в Советском Союзе наследия О. Уайльда,
Э. По и О. Генри, остается пожалеть, что Джон Кольер приходит к русскому
читателю с большим опозданием. Но период наибольшего увлечения Кольером в
Англии и США пришелся на конец 30-х-40-е годы, время, когда советским людям
было не до изящных умозрительных фантазий. Когда же во второй половине 50-х
годов современная зарубежная литература вновь стала широко переводиться в
Советском Союзе, Кольер у себя на родине как-то незаметно выпал из
литературного обихода - как выпало его имя из престижного ежегодника "Кто
есть кто": в выпуске 1958 года статья о нем еще имелась, а в 1959 году ее
уже не было. И даже смерть писателя, на которую откликнулся американский
журнал "Тайм", британская "Тайме" обошла молчанием.
Писательская слава имеет свои приливы и отливы, но опыт показывает, что
меткое и талантливое слово, однажды произнесенное в литературе, в ней
остается и находит своего благодарного читателя. Рассказы Джона Кольера
вошли в классический фонд британской новеллы XX века. Пришел черед их автору
встретиться и со своим русским читателем.
В. Скороденко
НА ДНЕ БУТЫЛКИ
Перевод. Макарова М. , 1991 г.
Фрэнклин Флетчер мечтал пожить красивой жизнью: тигровые шкуры,
прекрасные женщины. Правда без шкур он, пожалуй, мог бы и обойтись. Но, увы,
прекрасные женщины тоже были недосягаемы. И на службе, и в доме, где он
снимал квартиру, все девушки напоминали ему то мышей, то котят или кошек и,
как правило, не очень стремились соответствовать рекламным образцам. Другие
никогда ему не встречались. В тридцать пять лет он покончил с бесплодными
мечтаниями и решил, что пора поискать утешение в хобби, в этом жалком
подобии счастья.
Он с хищным видом слонялся по глухим закоулкам, высматривая в витринах
у старьевщиков и антикваров, что бы ему, черт возьми, эдакое
поколлекционировать. На одной захудалой улочке он набрел на невзрачный
магазинчик, в чьей пыльной витрине одиноко красовалась бутыль с великолепной
моделью парусника внутри. Было в этом паруснике нечто родственное самому
Фрэнклину, и ему захотелось узнать, сколько эта бутыль стоит.
Магазинчик показался ему тесным и голым. Вдоль стен ютились несколько
обшарпанных полок, сплошь уставленных бутылками самой разной формы и
величины, внутри которых можно было разглядеть множество вещиц, интересных
лишь тем, что их упрятали в эти бутылки. Пока Фрэнклин их изучал, отворилась
боковая дверца, и, шаркая, вышел хозяин, морщинистый старичок в старомодной
шляпе. Появление покупателя, похоже, удивило его и обрадовало. Он показал
Фрэнку несколько букетов, райских птиц, панораму Геттиебергской битвы,
миниатюрные японские садики, даже высохшую человеческую голову-все, все в
бутылках.
- А что на той дальней полке? - спросил Фрэнк.
- Так, кое-какие безделицы. К обитателям тех бутылок принято относиться
весьма скептически. Но мне они нравятся.
Он извлек несколько из пыльного полумрака. В первой оказалась дохлая
муха, в других не то конские волосы, не то соломенные стебли, а в прочих и
вовсе ни на что не похожие клочья.
- Милости прошу, - предложил старик, - на любой вкус джинны, духи,
сивиллы, демоны и тому подобное. Полагаю, многих из них упрятать в бутылку
куда труднее, чем ваш парусник.
- Но позвольте! Джинны в Нью-Йорке... - перебил его Фрэнк.
- Именно. Именно здесь можно обнаружить бутылки с самыми незаурядными
джиннами. Минуточку терпения. Пробка очень тугая...
- Тут что, действительно один из... этих? - осторожно спросил Фрэнк. -
Вы хотите выпустить его?
- А почему бы нет? - сказал старик и, оставив в покое пробку, перенес
бутыль ближе к свету. - Ну да, один из "этих"... Силы небесные! Гм, "почему
бы нет"! Глаза у меня совсем уже не видят. Ведь чуть не откупорил. Здесь
обитает пренеприятнейший субъект, да-да! Надо же! Как хорошо, что я не сумел
вытащить пробку. Поставим его обратно. Так, в нижнем углу справа. Не забыть
бы сделать наклейку с надписью. Ну, а этот образчик уже не так опасен.
- И что там? - спросил Фрэнк.
- По моим данным, самая прекрасная девушка в мире, - ответил старик, -
не знаю, насколько это вас заинтересует. Сам я ни разу не выпускал ее из
бутылки. Давайте поищем что-нибудь более привлекательное.
- Почему же, с научной точки зрения, довольно любопытно... - попробовал
возразить Фрэнк.
- Наука наукой, а что вы на это скажете? - Старик вытащил пузырек с
крохотным, напоминающим насекомое существом, почти незаметным под слоем
пыли. - Послушайте.
Фрэнк приложил пузырек к уху. Кто-то слабеньким голоском шептал:
"Луизианец-Саратога, четыре-пятнадцать. Луизианец-Саратога,
четыре-пятнадцать", - без конца повторяя всего четыре слова.
- Боже, что это?
- Кумекая Сивилла собственной персоной. . Редчайший экземпляр. Слышите,
теперь она предсказывает результаты скачек.
- Действительно, редчайший, - согласился Фрэнк. - И все же хотелось бы
взглянуть на ту, которую вы отложили. Преклоняюсь перед красотой.
- И в душе художник, я? - улыбнулся старик. - В таком случае вам просто
нужно подобрать себе надежный, умелый, способный выполнить любое ваше
приказание экземпляр. Уж поверьте. Ну вот, например, этот. Рекомендую, не
раз его испытывал. Очень хорош. Обслужит по первому разряду.
- Если так, почему же у вас нет дворца, тигровых шкур и прочего, чем в
таких случаях обычно обзаводятся?
- Все это у меня уже было. Он устроил. Кстати, с этой бутылки и
началась моя коллекция. Все, что здесь собрано, тоже он достал. Сначала я
потребовал себе дворец, с картинами, мрамором, рабами и с упомянутыми вами
тигровыми шкурами. А потом приказал на одну из шкур уложить Клеопатру.
- Ну и что вы о ней скажете? - взволнованно спросил Фрэнк.
- Для человека разбирающегося очень недурна, - ответил старик. - Мне
все это очень скоро надоело. И я подумал: "Мне бы магазинчик, буду себе
торговать бутылками со всякой всячиной". Попросил своего малого. Он мне и
Сивиллу добыл, и того чуть было не выпущенного нами свирепого дружка. Все
остальное тоже он.
- Значит, он в этой бутылке? - спросил Фрэнк.
- В этой, в этой. Послушайте сами.
Фрэнк приложил ухо к стеклу. Надрывающий душу голос молил: "Выпустите
меня. Умоляю. Выпустите меня, пожалуйста. Исполню любое ваше желание. Только
выпустите. Я не причиню вам зла. Ну выпустите. Хоть ненадолго. Выпустите
меня. Исполню любое ваше желание. Ну, пожалуйста... ". Фрэнк взглянул на
старика.
- Надо же, он действительно здесь, в бутылке.
- Разумеется, здесь, - обиженно сказал старик. - Не стану же я
предлагать вам пустую бутылку. За кого вы меня принимаете, молодой человек?
По правде говоря, мне не хочется с ним расставаться, я к нему привязан, но
вы все же мой первый покупатель, я столько лет ждал.
Фрэнк снова поднес к уху бутылку: "Выпустите меня. Выпустите. Ну,
пожалуйста. Испо... "- Боже! - вырвалось у Фрэнка. - И он все время так?
- Наверное. Признаться, я редко его слушаю. Предпочитаю радио.
- Похоже, бедняге там несладко, - с сочувствием заметил Фрэнк.
- Возможно. Кажется, они не любят свои бутылки. А мне бутылки очень
нравятся. Есть в них некая притягательность. Помнится, я как-то...
Но тут Фрэнк его перебил: - Скажите, он действительно неопасен?
- Помилуйте, совершенно безвреден. Некоторые считают их коварными, -
дескать, сказывается восточная кровь, и вообще - никогда не замечал за ним
ничего подобного. Я часто его выпускал; он все как просишь выполнит-и опять
в бутылку. Должен сказать, это настоящий профессионал.
- Неужели может выполнить любое желание?
- Любое.
- И сколько вы за него возьмете? - спросил Фрэнк.
- Ну, не знаю. Миллионов десять.
- Ого! Я не миллионер. Но если он действительно так хорош, не уступите
ли вы его в рассрочку?
- Не волнуйтесь. Хватит и пяти долларов. У меня действительно есть все,
что я хотел иметь. Вам завернуть?
Фрэнк отсчитал пять долларов и поспешил домой, изо всех сил стараясь не
разбить драгоценную ношу. Войдя в комнату, он тут же вытащил пробку. Из
бутылки вырвалась мощная струя прогорклого дыма, который мгновенно
сгустился, превратившись в увесистого, шести с лишним футов великана типично
восточной наружности, со свисающими складками жира, крючковатым носом, с
мощным двойным подбородком и свирепо поблескивающими белками глаз - вылитый
кинорежиссер, только покрупней калибром.
Фрэнк, не сразу сообразив, что бы такое попросить, приказал принести
шашлык, кебаб и рахат-лукум. Через секунду все было перед ним.
Оправившись от изумления, Фрэнк отметил, что принесенные кушанья
отменного качества и к тому же искусно разложены на золотых, отполированных
до зеркального блеска блюдах с тончайшей гравировкой. Судя по всему, он
действительно получил первоклассного слугу. Фрэнк ликовал, но виду не
показывал.
- Золотые блюда превосходны, - небрежно обронил он. - А теперь
приступим к делам более важным. Мне необходим дворец.
- Слушаю и повинуюсь, - почтительно вымолвил смуглый великан.
- Солидный, построенный с соответствующим размахом, в удобном месте, с
соответствующей мебелью, соответствующими картинами, мраморными статуями,
драпировками и прочими соответствующими вещами. Побольше тигровых шкур. У
меня к ним слабость.
- Все будет исполнено, господин.
- Вообще я в душе художник, - пояснил Фрэнк. - Твой прежний хозяин это
сразу понял. Так вот, из любви к искусству я вынужден потребовать, чтобы на
каждой из шкур лежало по молодой женщине. Они могут быть блондинками,
брюнетками, пышными как Юнона и миниатюрными, томными и живыми, всякими - но
обязательно красивыми. И не стоит их одевать. Не выношу одежду, это такая
пошлость. Ну что, справишься?
- Справлюсь, господин.
- Я жду, действуй.
- Покорнейше прошу вас на минутку закрыть глаза, когда вы их откроете,
обнаружите все, что только что перечислили.
- Ладно, - согласился Фрэнки добавил: - Только без шуточек у меня.
Итак, он закрыл глаза. Со всех сторон доносилось приятное, с легким
присвистом жужжание. Отсчитав ровно минуту, Фрэнк открыл глаза и огляделся.
Над ним и впрямь возвышались своды дивного дворца, укомплектованного полным
набором колонн, статуй, картин и прочего доступного лишь воображению
великолепия, к тому же его взгляд то и дело упирался в тигровые шкуры, на
которых возлежали ослепительные юные красавицы в первозданном, не опошленном
одеждами виде.
Трудно передать восторг, охвативший Фрэнка. Он будто пчелка, ненароком
залетевшая в цветочный магазин, перепархивал от одной тигровой шкуры к
другой. И всюду его встречали чарующей улыбкой, и каждый взгляд манил смелым
или тайным призывом. Здесь легкая краска смущения и потупленные глаза, а
чуть поодаль жаркий румянец страсти. Вот плечо, оживший мрамор. А вот
призывающие к объятью руки, но какие! Кто-то пытается не выдать чувства,
напрасные старанья. Кто-то откровенно радуется его любви.
- Я прекрасно провел время, - признался Фрэнксвоему джинну час спустя.
- Лучше просто некуда.
- В таком случае осмелюсь попросить вас об одной милости, - сказал
великан, занятый в этот момент приготовлением собственного ужина. -
Назначьте меня дворецкими главным распорядителем развлечений, избавьте меня
от моей мерзкой бутылки.
- Что ж, я не против, - великодушно согласился Фрэнк. - Ты так
хлопотал, старался, у меня язык не повернется, чтобы приказать тебе убраться
обратно в бутылку. Изволь, дворецким так дворецким, только уговор - без
стука ко мне не входить, сам понимаешь. И еще - никаких шуточек.
Расплывшись в подобострастной улыбке, джинн исчез, а Фрэнк устремился к
своему гарему, где и провел вечер с не меньшей приятностью, чем
вышеупомянутый час.
В чудных наслаждениях мелькали неделя за неделей, но постепенно Фрэнк
сделался чуть blase {Пресыщенный (фр. )}, начал привередничать (от этого его
не спас бы и лучший из лучших джиннов), все чаще находил поводы для
недовольства.
- Слов нет, они необыкновенно милы, - однажды заявил он своему
дворецкому, - особенно для того, кто действительно умеет ценить такую
прелесть, но, видимо, все же далеки от совершенства, иначе бы они мне не
надоели. Да, я ценю красоту, но истинную; мне нужна бесспорно прекрасная
женщина. Забирай своих красавиц. Вместе с тигровыми шкурами. Оставь мне
только одну шкуру.
- Слушаю и повинуюсь, - сказал джинн. - Готово.
- И на эту шкуру помести саму Клеопатру. Не успел он моргнуть, перед
нам очутилась Клеопатра, и надо признаться, она была просто великолепна.
- Здравствуйте! - сказала царица. -Это я, и опять на какой-то тигровой
шкуре!
- Опять! - изумленно воскликнул Фрэнк, тут же вспомнив старика из
магазина. - Можешь ее унести. Елену Прекрасную, пожалуйста.
Через миг Елена Прекрасная была ему доставлена.
- Здравствуйте! - сказала Елена. - Это я, и опять на какой-то тигровой
шкуре!
- Опять! - снова воскликнул Фрэнк. - Проклятый старикашка! И эту
забирай. Королеву Гвиневеру.
Супруга короля Артура слово в слово повторила реплики своих
предшественниц; то же самое Фрэнк услышал от мадам Помпадур, леди Гамильтон
и прочих прославленных красавиц, которых ему удалось вспомнить.
- Теперь мне понятно, почему у этой старой развалины такой жалкий вид!
Старый греховодник! Загубил мне все удовольствие! Ну да, я ревнив; кому
охота быть вторым после какого-то старикашки. Где же мне отыскать существо,
достойное объятий ценителя совершенной красоты?
- Если вы удостоите вниманием вашего покорного слугу, - отозвался
джинн, - то я напомню вам об одной бутылочке, той самой, которую мой прежний
хозяин ни разу не откупоривал, ибо я принес ее, когда подобные вещи потеряли
для него всякую прелесть. А ведь считается, что в этой бутылке спрятана
прекраснейшая из всех земных красавиц.
- Да, да, припоминаю, - оживился Фрэнк. - Сейчас же принеси мне эту
бутылку.
Через несколько секунд бутылка стояла перед ним.
- Отпускаю тебя до вечера, - сказал Фрэнк своему дворецкому.
- Благодарю, мой господин. Я тогда слетаю в Аравию, навещу свое
семейство, давненько их не видел. - И он с поклоном растворился в воздухе. А
Фрэнк принялся сосредоточенно откупоривать бутылку, что почти сразу ему
удалось.
Перед ним предстала девушка невероятной красоты. Все его предыдущие
именитые гостьи выглядели бы рядом с ней сущими ведьмами.
- Где я? - изумленно промолвила красавица. - Что это за чудный дворец?
Почему подо мной расстелена тигровая шкура? И кто этот юный прекрасный
принц?
- Да ведь это я, - в восторге завопил Фрэнк, - я! День промелькнул как
одно райское мгновение. Фрэнк и не заметил, как снова появился джинн,
нагруженный провиантом для ужина. Конечно же, Фрэнк собирался разделить
трапезу со своей чаровницей, благодаря которой он узнал истинную любовь.
Даже джинн при виде такой красоты закатил свои свирепые глазищи.
Во время ужина взбудораженный любовью Фрэнк внезапно вскочил и помчался
в сад: сорвать для любимой розу. И тогда джинн подошел к гостье, вроде бы
долить в ее бокал вина, и зашептал ей в самое ухо: "Не знаю, помнишь ли ты
меня. Я из соседней бутылки. Как часто я любовался тобой сквозь стекло".
- О да, я хорошо вас помню. Тут вернулся Фрэнк. Джинн поспешно умолк и
старательно напряг литые мышцы, демонстрируя красу и мощь смуглого торса.
- Не бойся, милая. Это всего-навсего джинн. Не обращай на него
внимания. Скажи, ты действительно меня любишь?
- Ну конечно, - сказала красавица.
- Нет, ты скажи, что любишь. Почему ты не ответила мне "люблю"?
- Я так и сказала. Ну конечно. Как ты просил. Столь неопределенный
ответ, словно туча, омрачил все его счастье. Закравшиеся в душу сомнения
безжалостно отравляли минуты упоительного блаженства.
- О чем ты думаешь? - спрашивал Фрэнк.
- Так, ни о чем, - следовал ответ.
- Так-таки ни о чем? - не отступался Фрэнк, и начиналась очередная
ссора.
Раза два он даже прогонял ее в бутылку. И она подчинялась, с
загадочно-мстительной улыбкой.
- Почему она так улыбается? - спросил он у джинна, которому как-то
рассказал о своих мучениях.
- Кто ее знает, может, у нее там любовник.
- Ты шутишь! - воскликнул Фрэнк, холодея от ужаса.
- Да, просто диву даешься, насколько просторными бывают некоторые
бутылки, - сказал джинн.
- Выходи! - тут же заорал. Фрэнк. - Кому сказано, выходи!
Его возлюбленная послушно выбралась наружу.
- Есть там кто-нибудь, кроме тебя?
- А что, такое бывает? - спросила она с плохо разыгранным удивлением.
- Отвечай на мой вопрос, - требовал Фрэнк. - Отвечай: да или нет.
- Да или нет, - повторила она, доведя его до полного бешенства.
- Ах ты потаскушка, лживая, лицемерная потаскушка! - крикнул Фрэнк. -
Сейчас я сам туда влезу. И если кого-нибудь найду, моли Бога за себя и за
него.
С этими словами он невероятным усилием воли протиснулся в узкое
горлышко и внимательно изучил каждый сантиметр: никого не было. И вдруг
сверху донесся непонятный звук. Он поднял голову и увидел, как в горлышко
ввинчивается пробка.
- Что вы делаете? - закричал Фрэнк. - Закупориваем бутылку, - ответил
его джинн.
Фрэнк разразился проклятьями, потом перешел на просьбы и в конце концов
на униженные мольбы.
- Выпустите меня, - упрашивал он. - Выпустите меня, пожалуйста. Исполню
любое ваше желание. Только выпустите меня.
Однако у джинна нашлись другие неотложные дела. В чем Фрэнк тут же
убедился, имея горькую возможность наблюдать за ретивым их выполнением
сквозь прозрачные стены своей тюрьмы.
На следующий день его бутыль схватили, со свистом домчали до знакомого
грязного магазинчика и запихнули на полку с остальными, мало чем
отличающимися бутылками.
Там он и пробыл целую вечность, погребенный под толстым слоем пыли и
обессилевший от ярости, которая охватывала его при мысли о том, чем
занимаются его вероломная возлюбленная и джинн в его же собственном чудном
дворце.
Однажды в магазинчик забрели моряки, и, узнав, что в бутылке Фрэнка
находится прекраснейшая в мире девушка, они скинулись всей командой и
выкупили ее. Откупорив бутыль уже в открытом море и обнаружив там всего лишь
бедолагу Фрэнка, матросы были разочарованы неописуемо и тут же весьма грубо
им воспользовались.
НИЧЕГО, КРОМЕ ХОРОШЕГО
Перевод. Загот М. , 1991 г.
Доктор Рэнкин был крупным мосластым мужчиной, из тех, на ком даже
новенький костюм кажется старомодным, - так выглядят костюмы на фотографиях
двадцатилетней давности. Это объяснялось тем, что туловище у него было
широким и плоским, будто составленным из упаковочных коробок. Лицо со
взглядом деревянной статуи тоже было словно из-под топора; волосы, не
ведавшие расчески, походили на парик. Огромные ручищи отнюдь не были
изящными, такие записываются в плюс доктору небольшого провинциального
городка, где жители и поныне сохранили типичную для селян склонность к
парадоксам, полагая: чем больше твои лапы схожи с обезьяньими, тем легче
тебе сделать какую-нибудь тонкую работу, например, удалить миндалины.
Доктор Рэнкин как раз и был прекрасной иллюстрацией данной теории.
Скажем, в это конкретное ясное утро он просто цементировал большой кусок
пола в погребе - не бог весть какая ювелирная работа, - но его огромные
неизящные ручищи трудились размеренно и неторопливо, и было ясно: они
никогда не оставят в теле пациентов тампон, а шрам на теле никогда не будет
уродливым.
Доктор оглядел дело рук своих со всех сторон. Что-то подровнял тут,
что-то пригладил здесь и, наконец, убедился, что заплата сработана на
совесть, профессионал не сделает лучше. Он подмел остатки осыпавшейся земли,
бросил в огонь. Уже хотел убрать инструмент, но еще раз прошелся по
поверхности рукой мастера, то бишь мастерком, и заплатка стала совершенно
заподлицо с остальным полом. В эту минуту высшей сосредоточенности хлопнула
дверь веранды - будто выстрелила маленькая пушка, - доктор Рэнкин, вполне
понятно, подскочил как ужаленный.
Он нахмурил брови, навострил уши. Две пары тяжелых ног затопали по
вибрирующему полу веранды. Открылась дверь в дом, и посетители вошли в холл,
с которым погреб был связан напрямую одним лестничным пролетом, к тому же
весьма коротким. Он услышал посвистывание, потом Бак и Бад закричали: - Док!
Эй, док! Клюет!
То ли доктор не был в тот день расположен к рыбалке, то ли, как
свойственно людям крупным и грузным, от неожиданного испуга у него начисто
пропала жажда общения, то ли ему просто хотелось спокойно довершить работу и
посвятить себя делам более важным, нежели рыбалка, - так или иначе, на
призывный клич друзей он не отозвался. Вместо этого он весь превратился в
слух - друзья еще немного покричали, потом, естественно, оставили это
занятие и перешли на диалог - в голосах зазвучали раздраженные и удивленные
нотки.
- Наверное, куда-то смылся.
- Оставим записку - мы у ручья, приходи.
- Можно сказать Айрин.
- Но ее тоже нет. Уж она-то куда подевалась?
- По идее, должна быть дома.
- По идее! До чего ты, Бад, наблюдательный. Посмотри на этот стол.
Столько пыли, что расписаться можно...
- Т-с-с! Смотри!
Видимо, последний из говорящих заметил, что дверь в погреб приоткрыта и
внизу горит свет. В следующую секунду дверь широко распахнулась, и Бад с
Баком глянули вниз.
- Док! Вон ты где!
- Ты что, не слышал, как мы тут глотки драли? Подслушанное не сильно
обрадовало доктора, тем не менее он улыбнулся своей деревянной улыбкой,
глядя, как его друзья спускаются по ступенькам.
- А я еще подумал - неужели кто-то пришел, - сказал он.
- Да мы орали как резаные, - возмутился Бак. - Думали, никого дома нет.
uде Айрин?
- В гостях, - ответил доктор. - В гости уехала.
- Эй, а это что? - спросил Бад. - Чем ты тут занимаешься? Закапываешь
одного из своих пациентов?
- Вода через пол сочится, - объяснил доктор. - Наверное, какой-нибудь
ключ забил неподалеку.
- Не может быть! - воскликнул Бад, в котором тут же проснулся агент по
продаже недвижимости с его высокоэтическими принципами. - Док, между прочим,
этот дом тебе продал я. Не хочешь ли ты сказать, что я подсунул тебе
рухлядь, из-под которой бьет источник?
- Вода была, это факт, - буркнул доктор.
- Док, можешь посмотреть на геологическую карту местности в клубе
"Кивание". Лучшей подпочвы нет во всем городе.
- Похоже, он продал тебе товар с гнильцой, - вставил Бак, ухмыляясь.
- Ни в коем случае! - вскричал Бад. - Ты вспомни. Когда док сюда
приехал, он в недвижимости ни черта не смыслил. Факт, разве нет? Тыкался,
как слепой котенок!
- А какой драндулет он купил у Теда Уэббера! - заметил Бак.
- Он бы и дом Джессопа купил, если бы я ему позволил, - сказал Бад. -
Но я не из тех, кто втирает очки клиенту.
- Даже последнему лопоухому обормоту-горожанину, - уточнил Бак. - Кто
другой обязательно его надул бы, - продолжал Бад. - Может, кто-то и надул.
Только не я. Я рекомендовал им этот дом. Он и Айрин въехали сюда сразу, как
только поженились. Разве я стал бы селить дока в рухлядь, у которой под
фундаментом бьет ключ?
- Ладно тебе, - отмахнулся доктор, придя в смущение от такой
совестливости. - Наверное, сильные дожди прошли, вот и все.
- Ух ты! - воскликнул Бак, глядя на вымазанный конец кирки. - Глубоко
копнул! До глины добрался?
- До глины четыре фута, - сказал Бад.
- Восемнадцать дюймов не хочешь? - спросил доктор.
- Четыре фута, - повторил Бад. - Могу показать карту.
- Ладно. Хватит спорить, - остановил их Бак. - Так что, док? Как насчет
порыбачить, а? Клев нынче что надо.
- Не могу, ребята, - сказал доктор. - К больным надо идти.
- Э-э, док, живи и жить давай другим, - процитировал Бад. - Пусть
отдохнут от твоего лечения, глядишь, выздоровеют. Или ты весь город решил
уморить?
Всякий раз, когда на свет божий извлекалась эта шутка, доктор опускал
глаза долу и с улыбкой бурчал себе под нос: - Извините, братцы, но не могу.
- Ну, что ж, - с разочарованием в голосе проговорил Бад. - Коли так,
мы, пожалуй, пойдем. Как Айрин?
- Айрин? - переспросил доктор. - Лучше не бывает. Уехала в гости. В
Олбени. Поездом, в одиннадцать часов.
- В одиннадцать часов? - повторил Бак. - В Олбени?
- Я сказал Олбени? - удивился доктор. - Я имел в виду Уотертаун.
- У нее там друзья? - спросил Бак.
- Миссис Слейтер, - ответил доктор. - Мистер и миссис Слейтер. Айрин
девчонкой жила с ними по соседству, на Сикамор-стрит.
- Слейтер? - теперь удивился Бад. - По соседству с Айрин? В Уотертауне
таких нет.
- Что значит "нет"? - возмутился доктор. - Айрин мне вчера весь вечер
только про них и говорила. Получила от них письмо. Вроде бы эта миссис
Слейтер ухаживала за Айрин, когда ее матушку положили в больницу.
- А я говорю "нет", - стоял на своем Бад.
- Ну, так она мне сказала, - заявил доктор. - Конечно, с тех пор много
лет прошло.
- Послушай, док, - сказал Бак. - Мы с Бадом там выросли. Родственников
Айрин знаем всю свою жизнь. Бывало, из их дома просто не вылезали. Так вот,
никаких Слейтеров по соседству никогда не было.
- Может, эта женщина снова вышла замуж, - предположил доктор. - А
раньше жила под другой фамилией.
Бад покачал головой.
-Когда Айрин ушла на станцию? -спросил Бак.
- С четверть часа, - ответил доктор.
- Ты ее не подвез? - спросил Бак.
- Она захотела прогуляться, - сказал доктор.
- Мы шли со стороны Мейн-стрит, - сообщил Бак. - И с ней не
встретились.
- Может, она пошла через пастбище, - предположил доктор.
- Ну, это все ноги собьешь, да еще с чемоданом, - усомнился Бак.
- У нее небольшая сумка с одежонкой, вот и все, - уточнил доктор.
Бад продолжал качать головой.
Бак посмотрел на Бада, потом на кирку, на свежий, еще не застывший
цемент.
- Боже правый! - воскликнул он.
- Господи, док! - поразился Бад. - Чтобы ты пошел на такое?
- Что вы несете, черт вас дери, шуты безмозглые! - взъярился доктор. -
Вы на что намекаете?
- Источник! - пробурчал Бад. - Как это я сразу не понял, что источником
тут и не пахнет.
Доктор взглянул на цементную заплату, на кирку, на вытянувшиеся лица
друзей. Его собственное лицо побагровело.
- Уж не спятил ли я? - вопросил он. - Или это спятили вы? Вы намекаете
на то, что я... что я Айрин... мою жену... так, ну ладно! Идите отсюда! Да,
идите и зовите шерифа. Скажите, пусть явится сюда и начнет копать. Давайте,
шагом марш!
Бад и Бак переглянулись, переступили с ноги на ногу и снова застыли.
- Идите, идите, - настаивал доктор.
- Прямо не знаю, - вымолвил Бад.
- Ну, вообще-то побудительные мотивы у него были, - заметил Бак.
- Бог свидетель, - согласился Бад.
- Бог свидетель, - подтвердил Бак. - И ты свидетель. И я. И весь город.
Только докажи это суду присяжных.
Доктор приложил руку к голове.
- Что такое? - воскликнул он. - Это еще что? Куда вы клоните? На что
намекаете?
- Вот тебе и на, оказались на месте преступления! - задумчиво произнес
Бак. - Сам видишь, док, как вышло. Тут надо как следует мозгами пошевелить.
Мы ведь с тобой давние дружки. Кореша, можно сказать.
- Кореша-то кореша, но подумать надо, - подхватил Бад. - Дело ведь
серьезное. Да, были побудительные мотивы, но закон есть закон. И по закону
могут привлечь за соучастие.
- Ты что-то сказал про побудительные мотивы, - непонимающе произнес
доктор.
- Сказал, - согласился Бак. - И ты - наш друг. Если считать, что у тебя
смягчающие вину обстоятельства...
- Надо тебя как-то выручать, - сказал Бад.
- Смягчающие вину обстоятельства? - переспросил доктор.
- Раньше или позже, кто-нибудь все равно бы тебя просветил, - заверил
его Бак.
- Могли просветить и мы, - признал Бад. - Только... Знаешь, думали, а
за каким чертом?
- Могли, - подтвердил Бак. - И едва не просветили. Пять лет назад.
Когда ты на ней еще не женился. И полгода не прошло, как ты здесь поселился,
но мы как-то к тебе прониклись. Думали, надо бы тебе намекнуть. Говорили
между собой об этом. Помнишь, Бад?
Бад кивнул.
- Вот ведь как бывает, - сказал он. - Насчет дома Джессопа я тебе сразу
все выложил на тарелочке, все как есть. Ни за что бы не позволил, док, чтобы
ты его купил. Ну, а женитьба-это штука деликатная. Могли сказать, да не
сказали. . - Да, тут мы виноваты, - откликнулся Бак.
- Мне уже пятьдесят, - сказал доктор. - Наверное, для Айрин я староват.
- Да будь тебе хоть двадцать один, будь ты хоть Джонни Вейсмюллер
{Вейсмюллер Джонни - прославленный исполнитель роли Тарзана. (Здесь и далее
примеч. переводчиков. )}, ни черта бы не изменилось, - уверил его Бак.
- Я знаю, многие считают, что идеальной женой ее не назовешь, - сказал
доктор. - Может, так оно в есть. Она молода. Полна жизни.
- Да перестань ты! - резко бросил Бак, глядя на сырой цемент. - Ради
бога, док, перестань. Доктор провел рукой по лицу.
- Не всем нужно одно и то же, - сказал он. - Я суховат. Про меня не
скажешь, что у меня душа нараспашку. А Айрин - она человек живой,
общительный.
- Это точно, - согласился Бак.
- А хозяйка из нее никудышная, - продолжал доктор. - Сам знаю. Но ведь
мужчине не только это требуется. Она умеет наслаждаться жизнью.
- Угу, - поддакнул Бак. - Что было, то было.
- Это меня в ней и привлекает, - пояснил доктор. - Потому что самому
мне этого не дано. Ну, хорошо, нельзя сказать, что она очень умна. Пусть
даже она дурочка. Мне все равно. Пусть лентяйка. Пусть она неорганизованная,
у нее семь пятниц на неделе - пусть! Я сам организован так, что дальше
некуда. Зато она умеет наслаждаться жизнью. И это прекрасно. Значит, она
сохранила детскую наивность.
- Да. Если бы это было все, - сказал Бак.
- Но, - продолжал доктор, выкатывая на него глаза, - тебе, похоже,
известно что-то еще.
- Это известно всем, - уточнил Бак.
- Скромный, приличный человек приезжает сюда и берет в жены местную
потаскушку, - с горечью произнес Бад. - И никто ему ни слова. Все просто
наблюдают.
- И посмеиваются, - добавил Бак. - А мы с тобой, Бад, вместе с
остальными.
- Мы ей сказали, чтобы наперед поостереглась, - вспомнил Бад. - Мы ее
предупредили.
- Кто ее только не предупреждал, - сказал Бак. - Но потом всем
опостылело. Когда дело дошло дошоферни...
- Но мы, док, мы никогда, - взволнованно доложил Бак. - Особенно после
твоего приезда.
- Город будет за тебя, - заверил Бак.
- Толку от этого, если судить будут в суде графства, - заметил Бад.
- Господи! - внезапно воскликнул доктор. - Что же мне делать? Что же
мне делать?
- Давай как-нибудь ты, Бад, - сказал Бак. - У меня звонить в полицию
рука не поднимется.
- Спокойно, док, - заговорил Бад. - Не убивайся. Слушай, Бак. Когда мы
сюда вошли, на улице никого не было, верно?
- Вроде никого, - подтвердил Бак. - Но что мы в погреб спустились,
этого точно никто не видел.
- Значит, в погреб мы не спускались, - подытожил Бад, подчеркнуто
обращаясь к доктору. - Ты понял, док? Мы покричали наверху, покрутились в
доме минуту-другую и убрались восвояси. А в погреб не спускались.
- Если бы это было так, - с тяжелым сердцем выдавил из себя доктор.
- Ты просто скажешь, что Айрин пошла прогуляться и так и не вернулась,
- поучал Бак. - А мы с Бадом поклянемся, что видели, как она ехала из города
с каким-то типом... ну, допустим, в "бьюике". Все поверят, не сомневайся. Мы
это провернем. Только попозже. А сейчас нам надо смываться.
- Главное...
