Ясунари Кавабата. Мэйдзин
страница №3
...ния Партии снова лечь в больницу, иликак всегда, поедет в Атами. Мэйдзин ответил мне с неожиданной
откровенностью:
- М-да, дотяну я до конца партии или нет, - это еще вопрос. Вообще-то я
и сам удивляюсь, что еще жив. Ведь я не размышляю ни о чем серьезном,
верующим себя тоже не назову... долг профессионала? На этом одном далеко не
уедешь. О какой-то необычной душевной силе тоже говорить вряд ли
приходится... - он произносил слова медленно, слегка склонив голову.
- А может быть, все дело в том, что у меня крепкие нервы? Легкость?
Легкомыслие? Пожалуй, может быть, добрую службу мне сослужило легкомыслие...
Вы знаете, что в Токио и в Осака в это слово вкладывает разный смысл. В
Токио "легкий" означает "дурачок", а вот в Осака так говорят о живописи -
"написано легко", и это означает "с изящной легкостью, без натуги". Об
игроке в Го тоже так говорят: "играет легко".
Мэйдзин говорил не спеша, словно смакуя слова. Я с удовольствием слушал
его.
Мэйдзин редко позволял себе выражать какие-либо чувства. Не в его
характере было придавать какое-нибудь особое выражение своему лицу или
голосу. Газета поручила мне вести репортаж - и я общался с Мэйдзином долгое
время. И чем больше я наблюдал его, тем больше мне нравились внешне
невыразительные позы и слова Мэйдзина.
С тех пор, как Сюсай в 1908 году завоевал право на фамилию Хонинбо, его
поклонник Хиросэ Дзэккан стал поддерживать его во всех начинаниях и даже
работал у него секретарем. Он писал, что за тридцать с лишним лет работы он
ни разу не слышал от Мэйдзина ни одной вежливой просьбы, ни благодарности.
Из-за этого Мэйдзин прослыл холодным. И жестким человеком. Все тот же
Дээккан вел его денежные дела, и как-то пронесся слух о том, что Мэйдзин
считает такие дела ниже своего достоинства. Дзэккан пишет, что все слухи о
недостаточной щепетильности Мэйдзина в денежных делах - выдумка, и он может,
доказать это.
Во время Прощальной партии Мэйдзин тоже не проявлял особой
приветливости, и все это брала на себя его супруга. Но это вовсе не
означало, что он кичится своим титулом. Просто таков его характер.
Когда люди, причастные к миру Го, приходили за советом, Мэйдзин бывало
лишь протянет: "М-да-а..." и надолго замолчит в задумчивости; что он имел в
виду - приходилось только догадываться. Я подумал, что эта манера должна
порождать уйму недоразумений: ведь на человека, носящего высший титул, не
очень-то повлияешь. Его супруге часто приходилось выступать перед гостями в
роли не то помощника, не то посредника. Когда Мэйдзин замолкал и сидел с
отсутствующим видом, его супруга сразу принималась хлопотать, стараясь
сгладить неловкость положения.
Такая черта Мэйдзина, как притупленность нервной системы и интуиции,
медлительность или, как он сам сказал "легкомыслие", часто проявлялась в его
отношении к партиям, игранным для развлечения. Я уж не говорю о сеги или
шашках рэндзю, но даже играя на бильярде или в мадзян, он думал так долго,
что наводил уныние на самых терпеливых партнеров.
Мне довелось несколько раз наблюдать, как в гостинице "Хаконэ" Мэйдзин
и Отакэ Седьмой дан играли на бильярде. Мэйдзину случалось набирать и по
семьдесят очков. Отакэ Седьмой дан скрупулезно вел счет, как это подобает
профессионалу по Го. При этом он все время приговаривал: "У меня - сорок
два, у господина Ву Циньюаня - четырнадцать...". Мэйдзин же бесконечно
раздумывал перед каждым ударом, но, даже встав в позицию, он подолгу вертел
в руках кий, примериваясь и так, и эдак. Считается, что в игре на бильярде
проявляется темперамент человека: это видно и по его движениям, и по
скорости бегущих шаров. Но вот беда, Мэйдзин почти не двигался. Кончик его
кия ползал еле-еле, и это только раздражало зрителей. Однако я, наблюдая эту
картину, проникся еще большей симпатией к Мэйдзину.
А когда он играл в мадзян, то все время делал себе длинные полоски,
сгибая вдоль по несколько раз бумажные салфетки. На эти полоски он выставлял
костяшки. Я разглядывал эти ровнехонькие полоски и безупречные ряды
костяшек, затеи спросил у Мэйдзина, к чему такая аккуратность. Он ответил:
- Знаете ли, когда расставишь их вот так, на белой бумаге, все костяшки
хорошо видны. Попробуйте-ка сами.
Казалось, что быстрый темп, с которым обычно играют в мадзян, должен
был бы расшевелить Мэйдзина. Однако тот все равно думал невероятно долго и
ходил так медленно, что его партнеры скучали и, наконец, теряли всякий
интерес к игре. Тем не менее, Мэйдзин не обращал внимания на всеобщую скуку
- он всецело был погружен в свои думы. Не замечал он также и того, что
играть-то с ним садились зачастую без особой охоты.
19
Мэйдзин как-то раз отозвался об игре любителей:
- В сеги или, скажем, в Го характер человека по игре не поймешь. А ведь
говорят, что игра раскрывает характер партнера... Если разбираешься в Го, то
такая чепуха и в голову не придет.
Мэйдзин не любил всех тех полузнаек, которые брались рассуждать о
стилях Го.
- Я, например, никогда не интересуюсь своим партнером, для меня главное
- игра, и я думаю только о ней.
В год смерти Мэйдзина второго января, лишь за полмесяца до своей
кончины, он участвовал в открытии турнира в Ассоциации Го, где надо было
сделать несколько ходов в коллективной партии. Собравшиеся в тот день в
Ассоциации профессионалы подходили по очереди к доске, делали по пять ходов
и уходили домой.
Эта церемония была чем-то вроде оставления визитной карточки. Однако,
все это грозило затянуться надолго, поэтому рядом начали еще одну такую же
партию. На второй доске уже было сделано двадцать ходов, перед доской в
ожидании партнера стоял Сэо Первый дан. И тут к доске подошел Мэйдзин.
Каждому из партнеров предстояло сделать по пять ходов - с двадцать пятого по
тридцатый. Когда они закончили, продолжать игру было уже некому - она так и
была оставлена при ходе Мэйдзина. Достаточно сказать, что последний,
тридцатый ход Мэйдзин обдумывал сорок минут. А ведь партия была несерьезная,
затеяли ее лишь ради церемонии, от игрока всего-то требовалось - легко, без
напряжения отыграть свои ходы.
В середине Прощальной партии Мэйдзина положили в больницу Святого Луки,
и я навестил его там. В этой больнице мебель в палатах была больших
размеров, рассчитанная на рослых американцев. Вид щуплой фигурки Мэйдзина,
чинно сидящего на огромной кровати, вселял смутную тревогу. Лицо у него было
уже не таким отечным, как раньше, щеки чуть порозовели, во всем его облике
чувствовалась какая-то легкость, будто он снова обрел душевный покой; и
теперь он казался просто добрым старичком, совсем не похожим на того
Мэйдзина, каким его знают все.
Тогда же в больницу пришли и другие корреспонденты из газет, также
освещавших ход Прощальной партии. Они рассказали о том, какой огромный
интерес вызвал у читателей еженедельный конкурс, победители которого
получали премию. В субботних выпусках газеты предлагали читателям угадать
следующий ход и просили присылать свои прогнозы. Я тоже вступил в разговор:
- На этой неделе задача - угадать 91 ход черных.
- Девяносто первый? - Мэйдзин внезапно преобразился. Вот досада! Ведь
не следовало и заводить разговор о Го, а я не удержался...
- Перед этим белые прыгнули через один пункт, а черным, говорят, надо
делать ход вверх, наискосок.
- А-а..., там? Да там всего два хода - косуми и ноби. Кто-нибудь
обязательно угадает, - как только Мэйдзин заговорил об игре, он как-то вдруг
сразу выпрямился, поднял голову, подравнял колени. Да, это была поза бойца
за доской. В ней явно чувствовался безукоризненный, холодный авторитет.
Обратившись в уме к отложенной партии, Мэйдзин надолго забыл обо всем. И
сейчас, как и во время январской коллективной партии, в его поведении не
было и тени фальши. В этой-то естественности и было все дело, а вовсе не в
боязни уронить свой авторитет из-за неудачного хода или в упоении своим
высоким статусом.
Что и говорить, не позавидуешь молодому игроку - партнеру Мэйдзина хотя
бы в шахматы сеги, - он вставал из-за стола вконец обессиленным. Я имел
несколько случаев убедиться в этом. Взять хотя бы партию с Отакэ Седьмым
даном в Хаконэ - эта партия с форой в ладью тянулась с десяти утра до шести
часов вечера.
Второй случай произошел уже после Прощальной партии. Все та же
токийская газета "Нити-нити симбун" устроила матч из трех партий между Отакэ
Седьмым даном и Ву Циньюанем, мастером пятого дана. Мэйдзин взял на себя
комментарий, а я был секундантом во второй партии. Как раз в это время
посмотреть игру приехал Фудзисава Кураносакэ Пятый дан и тут же "попал в
плен" к Мэйдзину, который усадил его играть в сеги. Их партия началась
утром, протянулась до поздней ночи и закончилась в три часа утра следующего
дня. Говорили, что на следующее утро, увидав Фудзисаву, Мэйдзин тотчас снова
извлек откуда-то доску для шахмат сеги.
Когда Прощальная партия переехала в Хаконэ, однажды вечером, накануне
очередного доигрывания, спортивный обозреватель нашей "Нити-нити симбун" по
имени Сунада, который опекал Мэйдзина и жил в той же гостинице Нарая, смеясь
рассказывал:
- Я до смерти надоел Мэйдзину. Вот уже четыре дня только встану -
приходит Мэйдзин и зовет погонять шары на бильярде. И гоняем, гоняем весь
день. Гоняем до поздней ночи. И так каждый день. Вот все говорят, что он
гений. Нет, он не гений, он - сверхчеловек.
Как бы ни уставал от игры, как бы ни выматывался Мэйдзин, никто от него
не слышал жалоб, даже жена. Она как-то рассказала о том, как Мэйдзин умеет
погружаться в себя. Мне тоже довелось слышать этот рассказ в гостинице
Нарая.
- Это было, когда мы еще жили в квартала Когаи-те домик был крошечный,
поэтому все игры устраивали в комнатушке на десять циновок, а соседняя,
поменьше, служила нам гостиной, хотя это было неудобно. Ведь среди гостей
попадались и любители громко посмеяться, пошуметь... Но вот однажды мой
супруг как раз играл с кем-то турнирную партию, вдруг приходит моя сестра
показать своего новорожденного. Известное дело, малыш кричал без конца. Я
места себе не находила и уж хотела попросить сестру уйти пораньше, но мы так
давно не виделись. Сказать ей сразу "уходи" я никак не могла. Только сестра
ушла - я к мужу с извинениями, дескать, мы шумели, мешали вам..., а он,
оказывается, ничегошеньки не заметил - ни прихода сестры, ни рева ребенка,
ну, совершенно ничего.
Помолчав супруга Мэйдзина добавила:
- Покойный Когиси все говорил, что хочет поскорее стать таким, как
сэнсэй, и каждый вечер перед сном садился на пол и занижался медитацией.
Кажется, по системе Окада.
Когиси, о котором упомянула супруга Мэйдзина, - это был Когиси Содзи,
мастер шестого дана, любимый ученик Сюсая. Мэйдзин хотел сделать его
официальным наследником дома Хонинбо. "Только он достоин!". Но в январе 1924
года Когиси умер в возрасте 27 лет. Часто и по разным поводам вспоминал
своего любимого ученика престарелый Мэйдзин.
Нодзава Такэаса, еще имея четвертый дан, играл с Мэйдзином у него дома.
Он тоже рассказывал похожую историю. Как-то раз в кабинете расшумелись
ученики-подростки, и этот ужасный шум доносился до комнаты, где проходила
игра. Нодзава вышел к мальчикам и пригрозил им: "Смотрите, Мэйдзин вас потом
отругает". Однако Мэйдзин этого тарарама даже не заметил.
20
- Сидим за обедом, например. Он ест рис, а сам смотрит куда-то в
пространство, внимательно смотрит - и ни слова. Наверное, размышляет над
каким-нибудь трудным ходом, - говорила нам супруга Мэйдзина в день
четвертого доигрывания в Хаконэ, 26 июля.
- Когда ешь, а сам не думаешь о том, что делаешь, то еда не пойдет
впрок. Говорят же, что если за едой не думать о еде, то еда станет ядом.
Скажешь об этом мужу, а он только хмыкнет и снова мыслями уже где-то далеко.
Жестокая атака черных на 69 ходу, похоже, застала врасплох даже
Мэйдзина - он думал над ответным ходом 1 час 44 минуты. У него этот ход
занял больше всего времени с начала партии.
Однако, у Отакэ Седьмого дана эта атака, видимо, была запланирована еще
пять дней тому назад. Когда началось доигрывание, он думал минут двадцать,
сдерживаясь изо всех сил - в нем так и бурлила энергия, искавшая выхода. Он
прямо навис над доской. Сделав 67 ход, он на 69 ходу с размаху поставил свой
камень на доску со словами;
- "Дождь ли это? Буря ли?", - и громко захохотал.
И словно нарочно в ту же секунду хлынул ужасный ливень - газон во дворе
намок в одно мгновение, дверь едва успели закрыть - в нее тут же
забарабанили тяжелые капли. Седьмой дан довольно удачно пошутил, но
по-моему, в его смехе была различима и нотка торжества.
Мэйдзин, увидев 69 ход черных, вдруг неуловимо изменился в лице, словно
по нему промелькнула тень птицы: оно стало чуть растерянным и симпатичным.
Такое выражение на лице Мэйдзина не часто доводилось видеть.
Позднее, при доигрывании в Ито был момент, когда Мэйдзин вдруг сильно
рассердился, увидев неожиданный ход черных, ход, который не годился для
записи при откладывании. Мэйдзин и раньше-то считал партию испорченной, но
тут он даже решил было бросить ее не доигранной. Он все не мог дождаться
перерыва и, как мне казалось, сам давал понять, что гневается. Но даже тогда
Мэйдзин, сидя за доской, ничуть не изменился в лице. И никто не заметил, что
он вне себя от ярости.
Зная все это, нетрудно представить, каким показался Мэйдзину 69 ход
черных, наверное, похожим на блеск кинжала. Он сразу погрузился в раздумье.
Подошло время обеда. Когда Мэйдзин вышел из игровой комнаты, Отакэ Седьмой
дан, стоя над доской с камнями, сказал:
- Ход - лучше не придумаешь! Вершина! - и посмотрел на доску с
сожалением, как смотрят на руины, оставшиеся от былого великолепия.
Когда я заметил, что ход действительно жестокий. Седьмой дан весело
засмеялся и сказал:
- Ну почему в жестокости всегда упрекают только меня?!
После обеда, не успев сесть за доску, Мэйдзин тут же сделал ответный
ход. Время на обед и послеобеденный отдых в контроль времени, разумеется, не
засчитывается, но и так было ясно, что Мэйдзин не переставал думать над
ходом. Но показать, что это не так, посидеть для виду над доской, словно в
раздумье, - такие уловки были чужды Мэйдзину. Весь обед он просидел, глядя
куда-то в пространство.
21
69 ход, которым началась атака, позднее получил название
"дьявольского". Потом Мэйдзин сам признал, что это был один из тех
знаменитых жестоких ходов, которыми славился Отакэ Седьмой дан. Ошибись
белые в ответе - им бы не собрать свои разрозненные силы, поэтому Мэйдзин
потратил на обдумывание ответного 70 хода 1 час 46 минут. Десять дней
спустя, 5 августа, он думал над 90 ходом 2 часа 7 минут, и этот ход оказался
самым долгим во всей партии, однако 70 ход ненамного уступал ему.
Если 69 ход черных был "дьявольским ходом", то 70 ход белых, как
заметил судья Онода Шестой дан, - был "чудом борьбы за выживание". Этим
ходом Мэйдзин сумел предотвратить опасность. Отступив на шаг, Мэйдзин
устранил всякую угрозу. Найти такой ход, должно быть, было нелегко. Белые
сразу ослабили натиск черных, который грозил решить исход игры. Черные,
правда, успели кое-что урвать, но белые, несмотря на сваю "рану", казалось,
почувствовали облегчение.
Ненастье, о котором Отакэ Седьмой дан отозвался стихами "Дождь ли это?
Буря ли?", оказалось шквалом - небо быстро потемнело, включили свет.
Стоявшие на доске белые камни отражались в нем, как в зеркале, сливаясь с
отражением фигуры Мэйдзина. Неистовство бушевавшего на дворе шквала лишь
подчеркивало уют комнаты, где ила игра.
Ливень закончился так же внезапно, как и начался. По горе еще полз
туман, а со стороны Одавара ниже по реке небо уже прояснилось. Горы по ту
сторону долины осветились солнцем, послышались голоса цикад, кто-то
распахнул двери веранды. Когда Седьмой дан делал 73 ход, на газоне резвились
четыре черных щенка. Потом небо вновь затянулось легкими облаками.
Рано утром снова пошел дождь. Незадолго до обеда Кумэ Масао, сидя в
кресле на веранде, проникновенно прошептал: "Как здесь хорошо! Даже на душе
становится чище".
Кумэ недавно назначили заведующим отделом науки и искусства в токийской
"Нити-нити симбун", и он прошлой ночью приехал на игру. Приход писателя на
такую должность в газету для последнего времени неслыханное событие. Игра Го
находилась в ведении этого отдела.
Кумэ слабо разбирался в Го, поэтому он большей частью сидел в коридоре,
разглядывал горы, изучал соперников. Однако волны нервной напряженности
игроков передавались и ему - когда Мэйдзин глубоко задумывался с выражением
муки на лице, такое же точно выражение муки появлялось и на добром, всегда
улыбающемся лице Кумэ Масао.
В понимании игры Го я недалеко ушел от Кумэ, но постоянно сидя и
всматриваясь в игру, я порой терял ощущение реальности - мне казалось, что
стоящие на доске камни вот-вот заговорят, будто живые существа. Стук камня,
когда его ставили на доску, давал отзвук, похожий на эхо из другого мира.
Игры проходили во втором флигеле. Там было три отдельных комнаты - в
одной помещалось десять соломенных матов, татами, в двух других - по девять.
В комнате, что побольше, на полу стояла икэбана из шелковой акации.
"Ветки того гляди упадут", - заметил Отакэ Седьмой дан.
В этот день партия продвинулась на пятнадцать ходов и записан был 60
ход белых.
Пробило четыре часа - время откладывания, но Мэйдзин, казалось, не
слышал ни боя часов, ни голоса объявившей об этом девушки-секретаря. Она
наклонилась в сторону Мэйдзина и не решалась повторить свои слова. Вместо
нее мягко, как будят ребенка, заговорил Седьмой дан: "Сэнсэй, вы уже решили,
какой ход записать?".
Мэйдзин, похоже, на этот раз услышал и что-то проворчал. Он охрип,
голоса не было, и никто не понял, что именно он сказал. Решив, что ход для
записи уже готов, секретарь Ассоциации достал конверт, но Мэйдзин еще долго
и безучастно сидел и смотрел на доску.
Затем проговорил с видом человека, медленно приходящего в себя:
- "Нет, хода еще нет".
После этого он думал еще шестнадцать минут. Всего же 80 ход белых
потребовал 44 минуты.
22
Очередная игра 31 июля проходила уже в другой комнате, на этот раз
наверху. Точнее сказать, это была анфилада комнат в восемь, восемь и шесть
татами. В одной из них висела картина кисти Рай Санъе, в другой - Ямаока
Тэссю, в третьей - Ёда Гаккай. Игровые комнаты располагались как раз над
номером Мэйдзина.
На веранде возле комнат Мэйдзина пышно цвела гортензия. Сегодня опять к
этим цветам прилетела черная бабочка - ее четкое отражение виднелось в воде.
Возле козырька над входной дверью висели тяжелые листья глицинии.
Когда Мэйдзин задумался над 82 ходом, до игровой комнаты донесся плеск
воды. Я выглянул в окно и увидел супругу Мэйдзина - она стояла на камнях, по
которым переходили через пруд, и бросала в воду кусочки хлеба. В воде,
борясь за добычу, плескались карпы.
В то утра супруга Мэйдзина сказала мне: "К нам приехали гости из Киото,
вот я и ездила в Токио встречать их. Там сейчас прохладно, хорошо. Но из-за
этой же прохлады я беспокоилась, как бы он здесь не простудился".
Супруга Мэйдзина еще стояла на камнях, как начал накрапывать дождь.
Вскоре он превратился в ливень.
Отакэ Седьмой дан не заметил, что пошел дождь, и когда ему сказали об
этом, он пошутил:
У неба, должно быть, тоже почки шалят, - и выглянул в сад.
Лето было на редкость дождливое. С момента нашего приезда в Хаконэ ни
один игровой день не обходился без дождя. Ясная погода и дождь непрерывно
сменяли друг друга. Вот и сегодня: пока Седьмой дан размышлял над 83 ходом,
цветы гортензии купались в лучах солнца, кромки гор сияли, как свежевымытые;
но тут же вновь подул ветер и принес с собой очередной дождь.
83 ход черных занял 1 час 46 минут и побил прежний рекорд белых - 1 час
46 минут, поставленный на 70 ходу. Седьмой дан, упираясь руками в пол,
неотрывно смотрел на позицию с правой стороны доски, его колено сползло на
пол вместе с подушечкой. Затем он сунул руку за пазуху кимоно и застыл в
напряженной позе. Это был признак долгого раздумья.
Партия подошла к срединной стадии. На этой стадии каждый ход труден.
Хотя территории белых и черных более или менее определились, точно
подсчитать очки было пока невозможно. И сейчас подошло время делать ходы,
придающие границам четкие формы, после чего уже можно вести подсчет. На этой
стадии нужно решать, что делать дальше - переходить к есэ (завершающей
стадии) и округлять свои территории, вторгаться в территорию противника или
же навязать ему борьбу на границах. Именно на этой стадии оценивают партию в
целом и в зависимости от этой оценки выбирают тактику на дальнейшие этапы
игры.
Мэйдзину прислал поздравительную телеграмму доктор Дюваль, который
изучал Го в Японии и увез в Германию прозвище "немецкий Хонинбо". В то утро
в газете появилось фото: оба партнера читают поздравление доктора.
Откладывание пришлось на 88 ход белых, поэтому секретарь Явата быстро
проговорил:
- Сэнсэй, юбилейный ход!
Мэйдзин выглядел похудевшим, хотя казалось, что и щекам его, и шее уже
некуда было худеть, но с того жаркого дня 16 июля он чувствовал себя бодро.
В таких случаях говорят "с тела спал, кости да кожа - духу легче воспарить".
Никто не ожидал, что через пять дней мы увидим Мэйдзина прикованным к
постели.
Впрочем, когда черные сделали 83 ход, Мэйдзин вдруг вскочил, будто
потерял терпение. Видимо, ему была нужна разрядка от усталости. Было 12.27 -
время обеда, но впервые Мэйдзин так встал из-за доски: он словно оттолкнул
ее от себя.
23
- Я изо всех сил молилась богам, чтобы он не заболел, но видно не
хватило мне веры, - сказала мне супруга Мэйдзина утром 5 августа. - Я так
боялась, что он заболеет. Может быть, слишком боялась - оттого и вышло
наоборот... Теперь только на богов надежда... - добавила она.
Мое внимание - внимание любопытного журналиста - всецело было приковано
к герою матча - к Мэйдзину. И когда я услышал слова его жены, его
долголетней спутницы, они прозвучали для меня так неожиданно, что я не
нашелся, что сказать.
Должно быть, напряжение, в котором находились участники партии,
обострило хроническую болезнь Мэйдзина, так как уже давно он чувствовал боли
в груди. Но об этом никому и словом не обмолвился.
Примерно со 2 августа у него на лице появилась отечность, заболела
грудь.
По регламенту 5 августа было игровым днем, однако игра длилась всего
два часа с утра. Мэйдзина перед игрой должен был осмотреть врач.
- Что врач? Вызвали? - спросил Мэйдзин, и когда услышал, что врач ушел
по срочному вызову в поселок Сэнгокухара, добавил: "Ну что ж, тогда начнем".
Усевшись за доску, Мэйдзин спокойно взял в руки чашку и принялся пить
теплый чай. Потом он сел прямо, сцепил руки и положил их на колени. Как
всегда его поза была исполнена достоинства. Однако на лице его промелькнуло
выражение, которое бывает у ребенка, готового расплакаться, если ему в
чем-то откажут. Он выпятил напряженные губы; щеки у него слегка отекли, веки
распухли.
Игра началась почти вовремя - в 10.17 утра. Сегодня, как часто бывало
прежде, утренний туман сменился проливным дождем, но вскоре со стороны
низовьев реки начало светлеть.
Распечатали записанный 68 ход белых. Отакэ Седьмой дан сделал 89 ход в
10.40, а вот 90 ход белых задержался. Миновал полдень, приближалась половина
первого, а ход все еще не был сделан. Раздумья длились 2 часа 7 минут -
Мэйдзин думал, стараясь превозмочь боль. За все время он ни разу не
шевельнулся. Отечность на лице исчезла. Вдруг все спохватились, что пора
обедать.
Вместо часа, как обычно, в этот день обед тянулся два часа -Мэйдзина
осматривал врач.
Отакэ Седьмой дан тоже плохо себя чувствовал - он рассказывал, что
принял подряд три лекарства. Он выпил также сосудорасширяющее. Был даже
случай, когда Отакэ Седьмой дан потерял сознание за доской и упал.
- Мозг плохо снабжается кровью... Так бывает, когда плохо идет игра,
когда попадаешь в цейтнот, когда скверно себя чувствуешь или, когда одно,
другое и третье навалится сразу.
О болезни Мэйдзина он сказал так: "Я вообще-то не хотел играть, но
сэнсэй заявил, что будем играть во что бы то ни стало".
После обеда перед возвращением в игровую комнату Мэйдзин, наконец,
придумал свой 90 ход, который надо было записать при откладывании. Когда
Отакэ Седьмой дан зашел проведать его и сказал: "Сэнсэй, должно быть, очень
устал", Мэйдзин неожиданно извинился:
"Я только и делаю, что привередничаю".
И игру возобновлять не стали.
В разговоре с нашим заведующим отделом науки и искусства Кумэ Масао
Мэйдзин сказал, потирая грудь: "Лицо распухло - это полбеды, главное - здесь
что-то неладно. То перехватывает дыхание, то сердце начинает колотиться, то
что-то мешает в груди... Я все воображал, что по-прежнему молод. Возраст я
почувствовал лет в пятьдесят".
- Дух побеждает годы, - сказал Кумэ.
- Сэнсэй, я тоже почувствовал возраст, а ведь мне всего лишь тридцать,
- сказал Отакэ.
- Рановато, - ответил Мэйдзин.
Мэйдзин еще какое-то время посидел в комнате для отдыха вместе с Кумэ и
другими гостями, рассказал даже старую историю о том, как в молодости он
приехал в Кобэ и во время экскурсии на военный корабль впервые в жизни
увидел электрическую лампочку.
Затем он встал и со смехом сказал: "Врач запретил мне бильярд. Очень
жаль, но может быть, немножко поиграть в сеги?"
Хоть Мэйдзин и говорил "немножко", но дело затягивалось очень надолго.
В тот день Кумэ сказал рвавшемуся в бой Мэйдзину: "Давайте лучше сыграем в
мадзян, от него не так устаешь".
За обедом Мэйдзин съел лишь немного каши с сушеными сливами.
24
Известие о болезни Мэйдзина достигло Токио. Наверное, потому и приехал
Кумэ. Приехал также ученик Мэйдзина мастер Шестого дана Маэда. Судьи в
Прощальной партии Онода Шестой дан и Ивамото Шестой дан пятого августа оба
были на месте. Заехал к нам по дороге также Мэйдзин по шашкам рэндзю -
Такаги. Пришел и отдыхавший в Мияносита мастер Восьмого дана по сеги Дои.
Обстановка с каждым прибытием все больше оживлялась.
Мэйдзин последовал совету Кумэ и вместо сеги играл в мадзян с Кумэ,
Ивамото Шестым даном и репортером Сунадой. Хотя эти трое держались
напряженно, словно боясь причинить ему боль. Мэйдзин с головой ушел в игру и
подолгу думал над каждым ходом.
- Если вы будете так серьезно играть, у вас снова распухнет лицо, - с
беспокойством шепнула ему супруга, но он как будто не слышал этих слов.
Здесь же рядом Такаги Ракудзан учил меня играть в передвижной вариант
рэндзю. Такаги, Мэйдзин по шашкам рэндзю, был знатоком всяческих игр, он
быстро овладевал секретами новой игры и стремился просветить окружающих. От
него в тот день я узнал о новой игре "красавица в шкатулке".
После ужина Мэйдзин с секретарем Яватой и журналистом Гои сели играть в
"рэндзю без двух" и играли до поздней ночи.
Маэда Шестой дан, еще днем немного поговорил с супругой Мэйдзина и
сразу ушел. Для Маэды Мэйдзин был учителем, а Отакэ Седьмой дан -
побратимом, и он не хотел давать повод к кривотолкам. Может быть, он
вспомнил, как во время матча Мэйдзина с Ву Цинь-ванем Пятым даном поползли
слухи, что решающий 160 ход белых Мэйдзину якобы подсказал Маэда.
На следующее утро из Токио по приглашению нашей газеты прибыл доктор
Кавасима, чтобы осмотреть Мэйдзина. Его диагноз был таким: "неполное
закрытие большого артериального клапана".
Когда осмотр закончился, Мэйдзин остался сидеть в кровати, но затеял
игру в сеги. На этот раз его партнером был Онода Шестой дан, партия
началась, как всегда, ходом "серебряного генерала". Когда эта партия была
окончена, Такаги, мастер по рэндзю, и Онода сыграли в так называемые
"корейские сеги", а Мэйдзин, опершись на подоконник, следил за игрой. Но
затем, словно потеряв терпение, сказал: "Давайте сыграем в мадзян". Однако
сыграть в мадзян не удалось, потому что я не умел играть.
- Может быть, Кумэ-сан? - сказал Мэйдзин.
- Кумэ-сан поехал провожать доктора и сюда уже не вернется.
- Ивамото-сан?
- Ушел к себе.
- Да? Ушел? - устало переспросил Мэйдзин. Острое чувство одиночества
Мэйдзина передалось и мне. Ведь мне тоже надо было уезжать в Каруидзава.
25
Доктор медицины Кавасима из Токио и доктор Окасима из Мияносита после
переговоров с представителями газеты и Ассоциации Го дали разрешение
продолжать игру, как того желал Мэйдзин. Однако разрешение было дано при
условии изменения регламента: вместо одного игрового дня в пятидневку и пяти
часов игры в день, играть должны были раз в три или четыре дня и не более
двух с половиной часов в день. При таком режиме Мэйдзин уставать будет
меньше. До и после каждой игры он должен проходить медосмотр.
Такое решение было, пожалуй, единственным средством облегчить страдания
Мэйдзина и закончить партию. Конечно, можно посчитать излишней роскошью
двух- или трехмесячное пребывание на курорте ради одной партии в Го, но
напомню, что в этой встрече буква в букву соблюдалось правило "консервации".
Во время четырехдневного отдыха между игровыми днями и правда, можно было
отдохнуть от игры и расслабиться, если отдыхать дома; но, сидя взаперти в
гостинице, где проходят игры, отвлечься от игры невозможно. Нетрудно
выдержать так несколько дней или даже неделю, но два или три месяца для
шестидесятипятилетнего Мэйдзина превратились в пытку. В то время
"консервация" уже стала обычным правилом, поэтому никому в голову не
приходило считать его жестоким, если один из участников стар или "срок
заключения" слишком велик. Напротив, сам Мэйдзин, похоже, рассматривал
марафонские условия Прощальной партии как своего рода венец героя.
Но он слег, не выдержав и месяца.
И вот условия игры изменены. Для противника, Отакэ Седьмого дана, эти
изменения были весьма важным событием. Если игра не идет на тех условиях,
которые были оговорены в самом начале, то он был вправе отказаться от игры.
Разумеется, Отакэ не сказал ни слова, как и следовало ожидать, лишь заметил:
"Мне не отдохнуть за три дня, а два с половиной часа в день - это слишком
мало".
Он уступил и попал в нелегкое положение человека, которому предстоит
сражаться с больным стариком.
"Будет ужасно, если вдруг окажется, что сэнсэй заболел из-за меня... Я
не хочу играть, но сэнсэй настаивает... ведь этого никому не объяснишь...
Все думают, что наоборот... И потом, если игра продолжится и сэнсэю станет
хуже, то я сам буду считать себя виновником. Ну и положение? Я оставлю такое
грязное пятно в истории Го... В конце концов, нельзя же подталкивать
человека к беде. Посмотрим на дело с позиций простой человечности - сэнсэю
следовало бы хорошенько отдохнуть, подлечиться, а уже потом продолжить
партию, разве не так?".
Что ни говори, а любому было бы трудно сражаться против тяжелобольного
человека. Выиграешь - скажут помогла болезнь, проиграешь - и того хуже.
Исход партии пока не ясен. Мэйдзин сам забывает о болезни, едва сядет за
доску, а вот для Седьмого дана забыть о болезни противника далеко не так
просто. Фигура Мэйдзина обретала трагизм. В какой-то газете написали, будто
Мэйдзин сказал, что настоящий профессионал продолжает борьбу до конца, -
пусть даже умрет за доской. Великий Мэйдзин приносит себя в жертву
искусству. Нервный и впечатлительный Седьмой дан должен был играть, не
высказывая ни раздражения, ни сочувствия болезни партнера. Газетные
обозреватели по Го заявляли, что негуманно принуждать больного человека
продолжать игру. Тем не менее, именно газета, организовавшая Прощальную
партию, побуждала Мэйдзина продолжать игру, во что бы то ни стало. Партия
публиковалась в газете из номера в номер и вызвала громадный интерес у
читателей. Мои репортажи пользовались успехом, их читали даже те, кто был
далек от Го. "Если прервать игру, то что же будет с баснословным гонораром?"
- нашептывали некоторые, - "Вот истинная причина, по которой Мэйдзин рвется
в бой".
Однако, на мой взгляд, такие слухи хватали через край.
Как бы там ни было, накануне следующего игрового дня, назначенного на
10 августа, все только и думали о том, как убедить Отакэ продолжать игру.
Седьмой дан был упрям, не хуже капризного ребенка: ему говорят одно, а он в
ответ - другое. Отличался он еще и своеобразной несговорчивостью - сначала
вроде бы согласится, прекращает спорить, однако делает все по-своему. И
корреспонденты, и деятели из Ассоциации Го оказались никудышными
дипломатами, и результаты их переговоров были плачевными. Ясунага Хадзимэ,
мастер Четвертого дана, был приятелем Отакэ, хорошо знал его характер,
привык общаться с ним, поэтому вызвался уладить дело, однако и у него ничего
не получилось.
Поздно ночью из Хирацука примчалась супруга Седьмого дана с малышом на
руках. Она успокаивала мужа, плакала. Слезы не мешали ей сохранять теплоту,
душевность и логику речи. Ее манера убеждения ничуть не напоминала
интеллектуальные беседы. Слова, как и слезы, шли от сердца, и я, свидетель
этого, восхищался супругой Седьмого дана.
Жена Отакэ была дочерью хозяина курортной гостиницы в местечке
Дзигоку-дани в провинции Синсю. История о том как Отакэ и Ву Циньюань
уединились в Дзигоку-дани и там разработали совершенно новую группу дебютов,
широко известна среди любителей Го. Я слышал также, что жена Отакэ с юных
лет была красавицей. О том, что домовитые сестры из Дзигоку-дани очень
красивы, мне говорил еще один поэт, которому доводилось спускаться в долину
из Сига Такахара. Он сам мне рассказывал об этом путешествии.
Когда я увидел ее здесь, в Хаконэ, она мне показалась неприметной
услужливой женщиной. Я был слегка разочарован, но в ее облике матери с
малышом на руках, преданной семейным заботам настолько, что некогда было
следить за своей внешностью, все еще оставалось что-то пасторальное от ее
детства в затерянной среди гор деревушке. В этой женщине сразу угадывался
живой ум. А малыш, которого она держала на руках, был необыкновенным - таких
замечательных детей мне еще не доводилось видеть. В этом восьмимесячном
мальчике было величавое своеобразное достоинство и казалось, что в нем
проявляется бойцовский дух отца. Малыш этот был светлокожим, и от него веяло
свежестью.
И даже спустя двенадцать лет после описываемых событий, жена Отакэ при
встрече со мной как-то сказала: "Вот это и есть тот самый мальчик, о котором
так хорошо написал сэнсэй". Она повернулась к подростку и увещевающим тоном
сказала: "Когда ты был совсем маленьким, господин Ураками похвалил тебя и
написал о тебе в газете".
Отакэ сдался. Он не мог упорствовать, когда его жена с ребенком на
руках уговаривала его и проливала слезы. Седьмой дан очень любил свою семью.
Дав свое согласие продолжать игру, Отакэ не спал всю ночь. Он страдал.
В пять или шесть часов утра, на рассвете, тяжело ступая, он ходил взад и
вперед по гостиничному коридору. Нарядившись в такой ранний час в кимоно с
гербами, Отакэ Седьмой дан лег на диван в большом зале, куда попадает всякий
вошедший с парадного входа: он безуспешно пытался уснуть.
26
Утром десятого числа состояние Мэйдзина не ухудшилось, и врач разрешил
ему играть. Однако щеки у Мэйдзина ввалились, и его слабость бросалась в
глаза. Когда у него спросили, где будет сегодняшняя игра, в главном корпусе
или во флигеле, он ответил: "Знаете, я уже не могу ходить, так что...". Но
еще раньше Отакэ Седьмой дан уже жаловался, что в главном корпусе не дает
сосредоточиться шум водопада, и Мэйдзин поэтому, в конце концов, сказал, что
играть они будут там, где захочет Седьмой дан. К счастью водопад оказался
искусственным, поэтому решили отключить его и играть в главном корпусе.
Однако, когда я услышал слова Мэйдзина, меня охватило смешанное чувство
грусти и раздражения.
С головой погрузившись в партию, Мэйдзин словно покидал этот мир, все
передоверив организаторам, но эгоизма в этом не было ни капли. И когда
возникали осложнения из-за его болезни, Мэйдзин оставался равнодушным, будто
все это его не касалось.
Десятого августа, впервые за всю партию, установилась по-настоящему
летняя погода. Накануне светила яркая луна, а утром - яркое солнце. Тени
стали резкими, облака сияли. Шелковица распустила свои листья. На черной
накидке - хаори Седьмого дана пояс выглядел ослепительно белым.
- Все же хорошо, что погода, наконец, установилась, - сказала супруга
Мэйдзина. Она заметно похудела. И жена Отакэ от недосыпания тоже была очень
бледна. Их уставшие лица осунулись, и лишь глаза светились беспокойством. И
та, и другая не находили себе места в тревоге за мужа. И каждая из них была
поглощена лишь своими заботами.
Летний свет, врывавшийся в комнату, был просто ослепительным, и от
этого казалось, что Мэйдзин, который сидел спиной к улице, превратился в
какой-то темный и зловещий силуэт. Никто из присутствовавших не поднимал
головы и не смотрел на Мэйдзина. Даже Отакэ Седьмой дан, который обычно
любил пошутить, в тот день не произнес ни слова.
Неужели обязательно нужно продолжать игру в таких условиях? Ведь все
это неминуемо отразится на игре. Мне было жаль Мэйдзина. Писатель Наоки
Сандзюго незадолго до своей безвременной кончины писал в необычном для него
романе под названием "Я" следующее:
"Завидую тем, кто играет в Го. Ведь игра Го, если считать ее
бесполезным пустяком, бесполезна, как ничто другое, если же ценить ее, то по
ценности ничто с ней не сравнится".
Помню у Наоки в доме жила сова, о которой он разговаривал: "Ну, как ты?
На страдаешь от одиночества?". Сова же терзала валявшуюся на столе газету,
рвала ее в клочья. В газете была напечатана партия из матча Мэйдзина Хонинбо
против Ву Циньюаня. Эта партия так и осталась незаконченной из-за болезни
Мэйдзина. Наоки тогда размышлял об удивительных чарах игры Го, о чистоте
борьбы в этой игре, а также старался определить ценность своего
литературного труда "для масс". И как-то вдруг безо всякой связи о
предыдущим сказал:
"Вообще-то в последнее время все это мне стало надоедать. Сегодня я
должен выдать тридцать страниц рукописи до девяти вечера, а уже пятый час.
Но меня это уже мало тревожит. Почему бы ни повозиться денек с совой? Ведь я
работаю не для себя, я работаю ради журналистики и ради семьи. Но и та и
другая ко мне равнодушны".
Наоки Сандзюго как раз и познакомил меня с Мэйдзином Хонинбо и Ву
Циньюанем.
В облике Наоки незадолго до смерти было что-то потустороннее, и вот
сейчас в Мэйдзине, сидевшем перед нами, тоже было что-то не от мира сего.
Тем не менее, в тот день партия продвинулась на девять ходов. Когда
Седьмой дан думал над 99 ходом, наступило время откладывания - 12.30.
Мэйдзин отошел от доски, оставив Седьмого дана думать над ходом в
одиночестве. Неожиданно, впервые за весь день, послышался смех, Мэйдзин,
спокойно затягиваясь сигаретой, сказал: "Когда я был еще учеником, с
сигаретами было трудновато, поэтому я курил трубку... Если в трубку попадал
какой-нибудь мусор из кармана, все равно курил, это не мешало".
Подул свежий ветерок. Так как Мэйдзина возле доски не было, Отакэ
Седьмой дан сбросил накидку - хаори.
Когда партия, наконец, была отложена и все разошлись по своим номерам,
к моему удивлению, Мэйдзин сразу же сел играть в шахматы сеги. Его партнером
был Онода шестой дан. За сеги последовала партия в мадзян.
Я не мог усидеть в гостинице и сбежал в "Беседку блаженства" в
Тоносава. Там я написал очередной репортаж и на следующее утро уехал в
Каруидзава, где с семьей снимал горную дачу.
27
Мэйдзин, казалось, был одержим игрой. Было очевидно, что сидеть и
играть в наглухо закупоренной комнате вредно для здоровья, но он не придавал
этому никакого значения, несмотря на плохое самочувствие. Может быть, для
того, чтобы отвлечься от партии в Го, Мэйдзину требовалась именно игра, и
ничто другое. На прогулки он не ходил.
Люди, для которых игра - профессия, в большинстве своем любят и другие
игры, но у Мэйдзина отношение к другим играм было особенным. Он играл не для
развлечения и не чувствовал меры. В игре он был упорен, и казалось, мог
играть без конца, изо дня в день не - зная отдыха. Он не отвлекался от игры,
не выказывал никаких признаков скуки, - демон игры терзал его неотступно.
Видеть это порой бывало страшновато. Играл ли он в мадзян или на бильярде, -
неважно, - он забывал обо всем на свете, точно так же, как и за доской для
Го. Партнеры его нередко тяготились, но сам Мэйдзин был в высшей степени
серьезен, и упрекнуть его было невозможно. Это были не грезы наяву, как
случается у других людей, - Мэйдзин, казалось, мысленно уходил куда-то
далеко-далеко.
Даже то короткое время после очередной партии до ужина Мэйдзин заполнял
игрой. Если, бывало, секундант - Ивамото Шестой дан немного задерживался за
вечерней рюмочкой сакэ, Мэйдзин, не в силах ждать, отправлялся за ним сам.
В первый же игровой день в Хаконэ, как только закончилась процедура
откладывания, Отакэ Седьмой дан, скрывшись в своей комнате, вызвал прислугу:
"Нельзя ли принести мне доску для Го?". Немного погодя из комнаты послышался
стук камней: несомненно, он разбирал партию. А Мэйдзин, переодевшись в
легкое кимоно, направился в комнату оргкомитета, сел играть в рэндзю, с
легкостью обыграл меня раз пять-шесть кряду, а затем сказал: "Эта игра,
нинуки, одно баловство, это неинтересно. Давайте лучше сыграем в сеги,
Ураками-сан. У вас, кажется, есть комплект?" - он быстро встал и пошел
впереди меня. После меня он играл с Ивамото Шестым даном, дав ему фору -
ладью, но закончить партию до ужина они не успели. А после ужина слегка
подвыпивший Шестой дан сидел вразвалку и похлопывал себя рукой по ноге,
выглядывавшей из-под кимоно. Он проиграл.
Из комнаты Отакэ Седьмого дана и после ужина какое-то время доносился
стук камней, однако вскоре он сам спустился к нам и тоже сел играть в сеги,
сначала с корреспондентом Фунадой, затем со мной. Он дал каждому из нас фору
- ладью, и, видно, был в хорошем настроении.
- Эх, как только сажусь играть в сеги, так сразу хочется петь, вы уж
извините меня. Правда-правда, я очень люблю сеги. Почему я профессионал в
Го, а не в сеги? Непонятно. Я ведь в сеги научился играть раньше, чем в Го.
Помню, мне было тогда года четыре, не больше. Научился-то раньше, а играю
хуже, чем в Го. Приговаривая так, он напевал детские или народные песенки,
сыпал остротами и вообще веселился довольно шумно.
- Отакэ-сан в сеги играет лучше всех в Ассоциации, - заявил Мэйдзин.
- Разве? - удивился Седьмой дан, - ведь сэнсэй тоже очень силен. А
вообще-то на всю Ассоциацию нет ни одного первого дана по сеги. Вот в рэндзю
сэнсэй, наверное, всех сильнее. Я в рэндзю не особенно разбираюсь, так
только, играю по наитию. А у сэнсэя - третий дан!
- Подумаешь - третий дан; он все равно ниже первого профессионального.
Вот профессионалы - те в самом деле сильны.
- А как играет в Го Кимура, Мэйдзин по сеги?
- Примерно в силу первого дана. Но он все время прибавляет в
мастерстве.
Отакэ Седьмой дан, продолжая играть с Мэйдзином в сеги, снова, как ни в
чем не бывало, запел: "Ля-ля-ля, тра-ля-ля...".
Поддался настроению и Мэйдзин: "Ля-ля, ля-ля, ля-ля...".
Такое с Мэйдзином случалось редко. Но вот на доске ладья Мэйдзина
превратилась в "дракона" и его положение улучшилось.
В те дни игра в сеги проходила весело, но когда Мэйдзин заболел,
атмосфера этих игр стала гнетущей. Даже 10 августа вечером Мэйдзин рвался
играть, словно сбежавший из ада грешник в китайских сказках.
Очередное доигрывание было назначено на 14 августа. Однако Мэйдзин был
очень слаб, болезнь его обострилась, и врач запретил ему играть. Оргкомитет
согласился с этим, не возражала и газета. Было решено, что 14 августа
Мэйдзин сделает только один ход, после чего будет устроен перерыв в партии.
Когда противники сели за доску, каждый из них потянул к себе свою чашу
с камнями и поставил возле себя. Видно было, что чаша с камнями тяжеловата
для Мэйдзина. После этого противники принялись восстанавливать позицию:
каждый делал ход так, как это было в партии. Мэйдзин, казалось, вот-вот
выронит свой камень из рук, но постепенно его движения стали увереннее, а
стук камней - громче.
Над ходом этого дня Мэйдзин думал 33 минуты, причем за это время ни
разу не пошевелился. Этот ход Мэйдзин должен был записать и на этом
закончить партию, однако, он неожиданно сказал: "Поиграем еще немного".
Видно, он почувствовал себя лучше. Члены организационного комитета
засуетились, тут же посовещались и решили, что действовать надо так, как
было договорено вначале, то есть, ограничиться одним ходом.
- Ну что ж, ладно... - Мэйдзин записал свой сотый ход и долго смотрел
на доску.
- Большое спасибо, сэнсэй. Вам надо поберечь себя..., - сказал Отакэ
Седьмой дан. Мэйдзин лишь хмыкнул, вместо него ответные слова произнесла
жена.
- Ровно сто ходов... А какой по счету игровой день сегодня? - спросил
Седьмой дан у секретарши.
- Десятый? Два раза в Токио, восемь раз в Хаконэ? За десять дней сто
ходов... значит, в среднем по десять ходов в день,
Позже, когда я заглянул к Мэйдзину, то увидел, как тот молча сидел и
безотрывно смотрел в сад, на небо.
Из гостиницы в Хаконэ Мэйдзин должен был сразу ложиться в больницу
Святого Луки, однако говорили, что ему еще два-три дня нельзя ехать поездом.
28
С конца июля моя семья перебралась на дачу в Каруидзава, и я все время
ездил туда -сюда: то в Хаконэ, то в Каруидзава. Дорога в один конец занимала
около семи часов, поэтому мне надо было уезжать с дачи накануне игрового
дня. Откладывание происходило вечером, поэтому перед отъездом на дачу я
ночевал в Хаконэ или в Токио. Вся поездка на дачу занимала трое суток. Если
доигрывание возобновлялось на пятый день, то я мог провести с семьей два
дня, а затем должен был трогаться в путь. Может показаться, что писать
репортажи легче, сидя в той же гостинице, где идет игра; ведь и лето было
дождливым, да и усталость чувствовалась. Но я все-таки после каждого
игрового дня наскоро ужинал и пускался в путь.
Я не мог писать о Мэйдзине и о Седьмом дане, находясь с ними в одной
гостинице. Это было трудно делать даже в одном городе, поэтому я спускался
из Хаконэ в городок Мияносита или в Тоносава и там ночевал. Если я накануне
писал репортаж о партии, то на следующий день мне как-то неловко было
смотреть в лицо участникам. Я работал для газеты и, чтобы поддерживать
интерес читателей к матчу, мне приходилось прибегать к различным уловкам.
Любителям не понять партию игроков высокого класса. И вот для того, чтобы
растянуть описание одной партии на шестьдесят или семьдесят выпусков,
приходилось "центр тяжести" переносить на внешность партнеров, на каждый их
шаг, каждый жест. Я следил не столько за самой партией, сколько за
играющими. Ведь именно они были главными героями действа, а все устроители,
и в том числе корреспонденты, были их слугами! Чтобы хорошо осветить игру, в
которой для самого остается много неясного, нужно обязательно испытывать
преклонение перед участниками. К партии у меня был не просто интерес, а
восхищение ею, как произведением искусства, и это объясняется моим
отношением к Мэйдзину.
В тот день, когда партия была прервана из-за болезни Мэйдзина, я уехал
в Каруидзава в унылом настроении. Когда на вокзале Уэно я сел в поезд и
забросил вещи в багажную сетку, за пять-шесть рядов от меня вдруг поднялся
высокий иностранец.
- Извините, это у вас доска для Го?
- Да, вы угадали?
- У меня тоже есть такая. Отличное изобретение.
Моя доска была сделана из металлического листа, снабженные маленькими
магнитиками камни прилипали к ней - на такой доске очень удобно играть в
поезде. Однако в сложенном виде распознать в ней доску для Го было нелегко.
Я чуть-чуть привстал.
- Сыграем партию? Го - очень интересная и занимательная игра, -
обратился ко мне иностранец. Он говорил по-японски. Доску он водрузил себе
на колени. Так было удобнее - он был выше меня ростом.
- У меня тринадцатый ученический разряд, - четко проговорил он, словно
предъявляя счет. Это был американец.
Сначала я дал ему шесть камней форы. Он рассказал, что учился играть в
Ассоциации Го, и ему доводилось играть кое с кем из японских знаменитостей.
Формы он знал неплохо, но ходы делал поспешные и пустые. Поражения,
казалось, нисколько не волновали его. Проиграв партию, он, как ни в чем не
бывало, убирал камни с таким видом, словно в этой партии он не очень
старался. Американец строил на доске заученные формы, получал отличные
позиции, разыгрывал прекрасные дебюты, но в ней начисто отсутствовал боевой
дух. Стоило мне чуть-чуть нажать или сделать неожиданный ход, как все его
построения вяло разваливались, бессильно рассыпались. Все это напоминало
попытки толчками удержать на ногах нетвердо стоящего человека - от этого я
даже стал казаться себе агрессивным. Дело было не в силе или слабости игры,
нет, - начисто отсутствовало какое бы то ни было противодействие. Не было
напряжения. Японец, как бы плохо он не играл, все равно проявляет упорство в
борьбе; в японце никогда не ощущаешь такой немощи. Мой же противник духа
борьбы был лишен совершенно. Странно, но я почувствовал, что мы принадлежим
к разным племенам.
Таким вот образом мы играли более четырех часов - от вокзала Уэно до
Каруидзава, и сколько бы он ни проигрывал, его это ничуть не огорчало. Я
готов был склониться пере...
