Уильям Дин Хоуэллс. Возвышение Сайласа Лэфема
страница №11
... высоко оценил свои залежи. А они почти ничего небудут стоить, если его краску вытеснит западновиргинская. К тому же Лэфем
брался и за некоторые другие дела помимо основного; как многие в таких
случаях, сам вел отчетность и окончательно в ней запутался. Он попросил
меня вместе с ним разобраться в его делах. Я обещал. Удастся ли ему
преодолеть трудности, будет видно. Боюсь, что и на это потребуется немало
денег - много больше, чем он предполагает. Он считает, что можно обойтись
сравнительно малой суммой. Я другого мнения. Только очень большая сумма
может его спасти; меньшая будет зряшной тратой. Если бы его выручила
какая-то конкретная сумма - даже значительная, - это можно бы устроить; но
все гораздо сложнее. Повторяю, отказаться от твоего предложения было для
него нелегким искусом.
Беллингем, видимо, не собирался на этом кончить. Однако он больше
ничего не сказал, а Кори ничего не ответил.
Он принялся обдумывать сказанное, то с надеждой, то с сомнением, все
время при этом спрашивая себя, знала ли Пенелопа что-нибудь о том, о чем
ей как раз в эти минуты собиралась сообщить мать.
- Конечно, он это сделал ради тебя, - не удержалась миссис Лэфем.
- Тогда он поступил очень глупо. Неужели он думает, что я позволю ему
дать отцу деньги? Если эти деньги за отцом пропадут, неужели он думает,
что мне будет легче? По-моему, гораздо правильнее поступил отец. А
предложение было очень глупое.
Повторяя это суровым тоном, она выглядела вовсе не так сурово и даже
слегка улыбалась. Мать доложила отцу, что она была больше похожа на себя,
чем за все время со дня предложения Кори.
- Мне кажется, если бы он еще раз сделал ей предложение, она бы
согласилась, - сказала миссис Лэфем.
- Я дам ей знать, когда он соберется, - сказал полковник.
- Не к тебе же он придет с этим, - воскликнула она.
- А к кому же еще? - спросил он.
Тут только они поняли, что говорили о разных предложениях.
Утром после ухода Лэфема в контору почтальон доставил еще одно письмо
от Айрин, в котором было много приятных сообщений о ее жизни в гостях;
часть из них относилась к кузену Билли, как она его называла. В конце
письма она приписала: "Передай Пэн, чтобы не глупила".
- Ну вот, - сказала миссис Лэфем, - все, кажется, улаживается, - им
даже показалось, будто улаживаются также и неприятности полковника. - Пэн,
когда у отца поправятся дела, - не удержалась она, - как ты думаешь
поступить?
- А что ты писала обо мне Айрин?
- Ничего особенного. Ну так что же, как ты поступишь?
- Гораздо легче сказать, как я поступлю, если его дела не поправятся, -
ответила девушка.
- Я знаю, ты считаешь, что он повел себя очень благородно со своим
предложением, - настаивала мать.
- Благородно, но глупо, - сказала девушка. - Видимо, благородные
поступки большей частью глупы, - добавила она.
Она пошла в свою комнату и написала письмо. Письмо было очень длинное и
написано очень старательно; но когда она перечла его, то разорвала на
мелкие кусочки. Она написала новое письмо, короткое и торопливое, но
разорвала и его. Потом она пошла к матери в гостиную, попросила показать
ей письмо Айрин и прочла его про себя.
- Да, кажется, ей там весело, - вздохнула она. - Мама, как ты думаешь,
надо мне сообщить мистеру Кори, что я знаю о его предложении отцу?
- Думаю, ему это будет приятно, - сказала рассудительно миссис Лэфем.
- Я в этом не уверена - то есть не уверена, как ему об этом сказать.
Сперва ведь надо его пожурить. Конечно, намерения у него были хорошие, но
не очень для меня это лестно. Он что, надеялся этим изменить мое решение?
- Он и не помышлял об этом.
- Правда? Почему?
- Потому что сразу видно - не такой он человек. Может, он и хотел тебе
угодить, но не затем, чтобы ты передумала.
- Да, наверно, он должен знать, что ничто меня не заставит изменить
свое решение - во всяком случае, никакой его поступок. Я уже об этом
думала. Но пусть ему не кажется, будто я этот поступок не ценю, хоть и
считаю глупым. Может, ты ему напишешь?
- Почему бы и не написать?
- Нет, это будет слишком подчеркнуто. Не надо. Пусть все идет как идет.
А лучше бы он этого не делал.
- Но ведь уже сделал.
- Я попыталась написать ему - два письма. Одно получилось такое
смиренное и благородное, что просто противно, а второе - ужасно дерзкое и
развязное. Жаль, что ты не видела этих двух писем, мама! Жаль, что я их не
оставила, чтобы перечитывать, если когда-нибудь воображу, что сохранила
хоть каплю разума. Лучшее лекарство от самомнения.
- Почему он перестал ходить сюда?
- Разве он не ходит? - спросила в свою очередь Пенелопа, словно о
чем-то, чего она и не заметила.
- Тебе лучше знать.
- Да. - Она помолчала. - А не ходит он к нам потому, что обиделся на
меня.
- Что же ты натворила?
- Ничего. Написала ему - недавно. Наверное, очень резко, но я не
ожидала, что он рассердится. Ведь ясно, что он все-таки рассердился, а не
просто воспользовался первым случаем отделаться от меня.
- Так что же ты натворила, Пэн? - спросила строго мать.
- О, и сама не знаю. Натворила бог знает что. Сейчас расскажу. Когда ты
сказала мне, что у отца деловые затруднения, я написала ему, чтобы он не
приходил, пока я не дам знать. Написала, что ничего не могу объяснить, и
вот с тех пор он не приходит. И я не знаю, что это значит.
Мать посмотрела на нее сердито.
- Ну, Пенелопа Лэфем, для разумной девушки ты самая большая дура, каких
я видела. Неужели ты надеешься, что он придет _спросить_, не позволишь ли
ты ему приходить?
- Он мог хотя бы написать, - настаивала девушка.
Мать в отчаянии щелкнула языком и откинулась в кресле.
- Если бы он написал, я бы его стала презирать. Он поступает правильно,
а ты... ты... Бог знает, как поступаешь ты... Мне стыдно за тебя. Чтобы
девушка, такая разумная, когда дело касается сестры, оказалась такой
бестолковой, как дошло до нее самой.
- Я решила, если отец разорится, сразу порвать с ним и не оставлять ни
ему, ни себе никакой надежды. Во всей этой ситуации это был мой
единственный шанс совершить что-то героическое, и я его не упустила.
Сейчас-то мне смешно, но тогда - не думай, будто это было не всерьез. Еще
как всерьез! Но полковник до того медленно разоряется, что все испортил. Я
ждала банкротства на следующий же день, и тогда он понял бы меня. А когда
все это растянулось на две недели, какой уж тут героизм - весь выдохся! -
Она смотрела на мать, улыбаясь сквозь слезы, и губы ее дрожали. - За
других легко быть разумной. А за себя - вон оно что получается! Особенно
когда до того хочется поступить как не следует, что кажется, будто это и
есть то самое, что сделать надо. Но одно мне все-таки удалось. Я нашла в
себе силы ничего не показать полковнику. Если бы не то, что мистер Кори
перестал приходить к нам и не мой гнев на него за то, что я так дурно с
ним обошлась, я бы и вовсе ничего не стоила.
По щекам у нее потекли слезы, но мать сказала:
- Ну, хватит. Ступай и напиши ему. Не важно, что ты напишешь, очень-то
не раздумывай.
Третья попытка удовлетворила ее едва ли больше двух прежних, но она
отослала письмо, хотя оно казалось ей неловким и резким. Она написала:
"Дорогой друг, посылая вам ту записку, я полагала, что вы уже на
следующий день поймете, почему я не могу больше видеться с вами. Сейчас вы
все знаете и, пожалуйста, не думайте, что, если что-либо случится с моим
отцом, я захочу от вас помощи! Но это не причина, чтобы не поблагодарить
вас. И я благодарю вас за предложенную помощь. В этом - весь вы. Искренне
ваша Пенелопа Лэфем".
Она отправила письмо, а вечером он прислал ответ с посыльным:
"Дорогая, мой поступок - ничто, пока вы не одобрили его. Все, что я
имею и что я есть, - ваше. Не пришлете ли вы несколько слов с подателем
этого письма, не разрешите ли повидать вас? Я понимаю ваши чувства, но
уверен, что сумею убедить вас думать по-другому. Знайте, что я полюбил
вас, не помышляя о состоянии вашего отца, и так будет всегда. Т.К.".
Великодушные слова сливались перед ее глазами из-за набегавших слез. Но
в ответ она написала:
"Прошу вас, не приходите. Мое решение твердо. Пока над нами висит
угроза, я не могу вас видеть. И если отца постигнет беда, между нами все
будет кончено".
Она показала его письмо матери и сообщила ей свой ответ. Мать
задумалась, потом заметила со вздохом:
- Ну что ж, надеюсь, твое решение будет тебе по силам, Пэн.
- Я тоже. Потому что ничего тут не поделаешь, да ничего и не надо
делать. Это мое единственное утешение.
Она ушла к себе; а когда миссис Лэфем рассказала все это мужу, он, как
и она, сперва помолчал, потом сказал:
- Пожалуй, я не хотел бы, чтобы она поступила по-другому, пожалуй, она
и не смогла бы. Если мои дела поправятся, ей не придется унижаться. А если
нет, я не хочу, чтобы она была кому-то обязана. Сдается мне, и она того же
мнения.
Семья Кори, в свою очередь, вершила суд над новостью, которую сын счел
себя обязанным сообщить.
- Она поступила очень достойно, - сказала миссис Кори, выслушав сына.
- Дорогая, - сказал ее муж со своим обычным смешком, - она поступила
чересчур достойно. Если бы она поставила себе целью наилучшим образом
использовать создавшуюся ситуацию, то не могла бы поступить умнее.
Финансовый крах Лэфема походил на хроническую болезнь, которая
внедрилась в организм, но развивается медленно, с улучшениями, а порой
совсем не прогрессирует, вселяя надежду на выздоровление не только в
больного, но и в самих ученых медиков. Были дни, когда Джеймс Беллингем,
видя, как Лэфем одолевал ту или иную трудность, начинал думать, что он
выпутается и из прочих; в такие дни, когда его советчик мог
противопоставить очевидному факту только вероятность и данные своего
опыта, Лэфем был полон радостной надежды, и это сообщалось его домашним. В
теории, заимствованной нами у поэтов и романистов, скорбь и страдание
длятся непрерывно. Но все события нашей жизни и жизни других людей,
насколько они нам известны, показывают, что это не так. Дом скорби, для
внешнего мира пристойно затемненный, внутри бывает и домом веселья.
Всплески его, столь же искреннего, как и скорбь, освещают мрак;
осиротевшие люди обмениваются шутками, в которые вплетаются добрые
воспоминания об умершем; и иллюзия - не более безумная, чем многие другие,
- будто и он в них участвует, оправдывает эти минуты просветления перед
новой волной скорби и отчаяния, приводя все в соответствие с привычным
порядком вещей. Напасти, постигшие Лэфема, имели что-то общее с утратами
близких. Не всегда эти напасти походили на те, что мы представляем себе
иносказательно. Бывало, они не отличались от преуспеяния и если все же не
оставляли его, то и не длились бесконечно. Порой выпадала целая неделя
непрерывных неудач, когда ему приходилось стискивать зубы, чтобы не
потерять последней надежды; а затем наступали дни, когда не происходило
вообще ничего или выдавались даже небольшие удачи; тогда он снова
принимался шутить за столом, предлагал пойти в театр, старался так или
иначе развлечь Пенелопу. Он ждал, что вот-вот произойдет чудо, придет
нежданная удача, которая затмит все блестящие удачи его прошлого, и он
разом покончит не только со своими, но и с ее трудностями.
- Увидишь, - говорил он жене, - все у нас еще образуется. Айрин поладит
с сыном Билла, и тогда Пэн не о чем будет тужить. А если все у меня и
дальше пойдет как в эти два дня, я сам кому хочешь одолжу денег; пусть
тогда Пэн считает, что это она приносит жертву, и уж тут она наверное на
нее решится. И если все получится, как я сейчас надеюсь, и вообще все
пойдет на поправку, я уж как-нибудь сумею показать Кори, что ценю его
предложение. Сам предложу ему стать моим компаньоном.
Даже когда бодрое настроение покидало его, когда снова все шло плохо и
не видно было выхода, Лэфем и его жена находили себе утешение. Они
радовались, что хотя бы Айрин избавлена от их тревог, и находили гордое
удовлетворение в том, что Пенелопа не помолвлена с Кори и что именно она
сама не захотела этого. Снова душевно сблизившись перед лицом беды, они
говорили друг другу, что обидней всего им было бы, если бы Лэфем не смог
сделать для дочери все, чего, быть может, ожидала семья Кори.
Теперь, что бы ни случилось, семья Кори не может сказать, что Лэфемы
старались устроить этот брак.
Беллингем подсказал Лэфему, что наилучший выход для него - передача
имущества. Было ясно, что сейчас у него недостаточно наличных денег, чтобы
выплатить долги, а занять их нельзя иначе как на разорительных условиях,
которые опять-таки могут привести к краху. Акт передачи имущества, уверял
Беллингем, поможет выиграть время и добиться более выгодных условий; общее
положение улучшится, ибо хуже уж быть не может; рынок, перенасыщенный его
краской, оправится от затоваривания. И тогда он все начнет сначала. Лэфем
с ним не согласился. Когда пошли его неудачи, ему казалось, что самое
легкое - отдать все, что имеешь, и полностью рассчитаться с кредиторами,
лишь бы выйти чистым; об этом он с чувством говорил жене, когда речь у них
заходила о мельницах на линии Б.О. и П. Но с тех пор дела пошли еще хуже,
и он не хотел согласиться на это даже в форме предлагаемой передачи
имущества. Далеко не все проявили к нему великодушие и верность; многие
словно сговорились прижать его к стенке; озлобившись против всех своих
кредиторов, он спрашивал себя, отчего бы и им не понести какой-то убыток.
Но более всего он боялся огласки, которую принесла бы передача. Это
значило бы открыто признать себя дураком; он не мог вынести мысли, что
родные, в особенности его брат-судья, которому он всегда казался
воплощением деловой мудрости, сочтут его опрометчивым или бестолковым.
Чтобы не довести до этого, он был готов на любые жертвы. Уходя от
Беллингема, он решил принести ту жертву, которая всего чаще приходила ему
на ум, потому что была всего тяжелее, - продать новый дом. Это вызовет
меньше всего толков. Многие просто подумают, что ему предложили огромную
цену и он, как обычно удачливый, извлек немалую выгоду; другие, знавшие о
нем несколько больше, скажут, что он решил экономить, но не осудят; в
столь трудные времена очень многие поступали так же, и как раз самые
солидные и осмотрительные; так что это может даже произвести хорошее
впечатление. Прямо из конторы Беллингема он направился к маклеру по
продаже недвижимости, которому намеревался поручить продажу дома, ибо,
однажды приняв решение, не любил медлить. Но он с большим трудом заговорил
о том, что хочет продать свой новый дом на набережной Бикона. Маклер бодро
сказал: да, но, конечно же, полковнику Лэфему известно, что спрос на
недвижимость сейчас упал; а Лэфем сказал, да, это ему известно, но за
бесценок продавать он не будет и хорошо бы не сообщать его имя и
подробности о доме, пока не явится серьезный покупатель. Маклер опять
сказал - да; и в качестве шутки, которую Лэфем должен был оценить,
добавил, что ему поручено продать на тех же условиях полдюжины домов на
набережной Бикона, и, разумеется, никто не желает, чтобы сообщали имя
владельца или подробности о доме.
Лэфем несколько утешился, оказавшись в одном положении со многими; он
угрюмо усмехнулся и ответил, что, должно быть, так обстоят дела не у него
одного. Но жене он не решился сказать о том, что сделал, и весь вечер
просидел молча, даже не проглядел счета, рано лег в постель и проворочался
полночи без сна. Заснуть ему удалось только после того, как он пообещал
себе взять дом из рук маклера; однако утром он устало поплелся в контору,
не сделав этого. Не к спеху, подумал он с горечью; успеется и через месяц.
Он даже испугался, когда от маклера явился мальчик с запиской,
сообщавшей, что приходил покупатель, который осматривал дом еще осенью, и,
справившись, не продается ли дом, изъявил готовность уплатить его
стоимость, какой она была на день осмотра. Оттягивая время, Лэфем стал
гадать, кто бы это мог быть, и решил, что не иначе кто-то, кто побывал в
доме вместе с архитектором, и это ему не понравилось; но, понимая, что
маклеру надо так или иначе ответить, он написал, что ответ даст завтра.
Теперь, когда дошло до дела, ему казалось, что он не в силах расстаться
с домом. Столько он вложил в него надежд - для себя и для детей, - что при
мысли о продаже он чувствовал себя больным. Он не мог работать, измученный
бессонной ночью и необходимостью что-то решить, рано ушел из конторы и
отправился взглянуть на дом, чтобы там прийти к какому-то решению.
Фонари, длинной цепью тянувшиеся вдоль красивейшей в городе улицы к
закату, горели в его свете; чувствуя в горле комок, Лэфем остановился
перед своим домом и смотрел на них. Они были не просто частью пейзажа; они
были частью его славы, его успеха, его жизненной удачи, которая теперь
уходила из его беспомощных рук. Он стиснул зубы, на глаза навернулись
слезы, и свет фонарей расплывался на красном фоне заката. Он посмотрел,
как часто это делал, на окна дома, аккуратно затянутые на зиму белым
холстом, и вспомнил вечер, когда он стоял перед домом вместе с Айрин, и
она сказала, что никогда не будет в нем жить, а он старался ее подбодрить.
Он был убежден, что такого красивого фасада нет на всей улице. После
стольких долгих бесед с архитектором он стал, почти так же как тот,
глубоко и нежно ощущать законченную простоту всего дома, изящество
деталей. Он был для него тем же, чем дивная гармония для неискушенного
уха; он видел отличие его чудесной простоты от крикливой претенциозности
многих изукрашенных фасадов, которые показал ему для сравнения Сеймур на
улицах Бэк-Бэй. Сейчас, погруженный в мрачное уныние, он пытался
вспомнить, в каком итальянском городе Сеймуру впервые пришла мысль именно
так использовать кирпич.
Он отпер временно навешенную дверь ключом, который всегда носил при
себе, чтобы приходить и уходить, когда вздумается, и вошел в дом, темный и
холодный, точно он вобрал в свои стены стужу всей зимы: казалось, будто
работы в нем остановлены тысячу лет назад. Запах некрашеного дерева и
чистой, твердой штукатурки там, где ее не тронула отделка, мешался с
запахом краски и металла, которыми Сеймур неудачно попробовал осуществить
свои весьма смелые идеи по части отделки. Но прежде всего Лэфем различил
запах своей собственной краски, которая очень заинтересовала архитектора,
когда он однажды показал ему ее у себя в конторе. Он попросил тогда Лэфема
разрешения попробовать сорт "Персис" для какой-то особенной отделки
комнаты миссис Лэфем. Если она окажется удачной, они скажут ей в виде
сюрприза, что это за краска.
Лэфем взглянул на эркер в гостиной, где он сидел с дочерьми на козлах,
когда впервые появился Кори; потом обошел дом от чердака до подвала при
слабом свете, пробивавшемся сквозь холщовые шторы. Полы были усеяны
стружкой и щепками, оставшимися после столяров; в музыкальном салоне из
них намело длинные холмики, потому что через прореху в холсте задувал
ветер. Лэфем попытался заколоть прореху булавкой, но не сумел и стал
глядеть из окна на воду. Льда на реке уже не было, вода стояла низко,
отражая алый закат. В низине Кеймбриджа печально желтели сырые луга,
обнажившиеся после долгого сна под снегом; холмы, безлистые деревья, шпили
и крыши высились черными силуэтами, точно на картине французских
художников.
Лэфему непременно захотелось опробовать камин в музыкальном салоне;
внизу, в столовой, и наверху, в комнатах дочерей, уже пробовали топить, но
здесь камин оставался девственно чист. Он набрал стружек и щепок, поджег
их, и, когда пламя запрыгало над ними, придвинул к камину оказавшийся в
комнате ящик из-под гвоздей и уселся перед огнем. Все шло как нельзя лучше
- камин был отличный; взглянув через прореху в холсте на улицу, Лэфем
мысленно послал к черту покупателя, кто бы он ни был; и поклялся, что не
продаст дом, пока у него есть хоть один доллар. Он сказал себе, что еще
выпутается; ему вдруг пришло в голову, что, если бы удалось достать денег
и откупить фабрику красок в Западной Виргинии, все было бы в порядке и все
- в его руках. Он хлопнул себя по бедрам, удивляясь, как не подумал об
этом раньше; потом закурил сигару и уселся обдумывать свой новый план.
Он не услышал, как по лестнице кто-то подымается, тяжело топая; он
курил у камина, сидя спиной к двери, и вошедшему полисмену пришлось его
окликнуть:
- Эй! Что вы тут делаете?
- А вам-то что? - ответил Лэфем, оборачиваясь.
- Сейчас я покажу, что, - сказал полисмен, приближаясь, но остановился,
узнав его. - Да это вы, полковник Лэфем! А я думал, сюда забрался бродяга.
- Не хотите ли сигару? - гостеприимно сказал Лэфем. - Жаль, нет другого
ящика.
Полисмен сигару взял.
- Выкурю на улице. Я только что вышел на дежурство, задерживаться не
могу. Решили опробовать камин?
- Да, хотел проверить тягу. Тяга отличная.
Полисмен осмотрел гостиную опытным взглядом.
- Эту холщовую штору надо бы починить.
- Да, я скажу строителям. А пока сойдет.
Полисмен подошел к окну, но, так же как перед тем и Лэфем, не сумел
зашпилить холст. - Нет, не получается. - Он еще раз оглядел комнату и,
пожелав "доброй ночи", вышел и спустился по лестнице.
Лэфем сидел у огня, пока не докурил сигару; потом встал, затоптал
своими тяжелыми башмаками еще тлевшие угли и отправился домой. За ужином
он был очень весел. Жене он сказал, что придумал одну верную штуку, еще
день, и он расскажет о ней подробнее. Пенелопу заставил пойти с ним в
театр, а когда они вышли после спектакля, ночь была такая погожая, что он
предложил пройтись до нового дома и взглянуть на него при свете звезд. Он
сказал, что уже побывал в нем перед тем, как прийти домой, опробовал
камин, поставленный Сеймуром в музыкальном салоне, и камин - просто чудо.
Подходя к Бикон-стрит, они заметили на улице какую-то необычную
суматоху; в тихом воздухе разносился смутный шум, на фоне которого
отчетливо выделялся непрерывный, мощный стук. Небо над ними покраснело;
свернув за угол у Городского Сада, они увидели толпу, темневшую поперек
заснеженной улицы; несколько пожарных машин, чей мощный стук и шум они
заслышали еще издали, выбрасывали из своих труб пар и дым, в свете пожара
казавшиеся розовыми. К фасаду одного из зданий были приставлены лестницы,
над крышей стоял столб огня и дыма, лишь иногда и как бы пренебрежительно
отступавший перед сильными струями воды, которыми поливали его пожарные,
сидевшие на лестницах, как большие жуки.
Лэфему не понадобилось пробираться сквозь толпу зевак, которые болтали,
кричали и возбужденно смеялись, чтобы убедиться, что горел его дом.
- Моих рук дело, Пэн, - только и сказал он.
Среди собравшихся были люди, видимо, прибежавшие на пожар прямо со
званого обеда в одном из соседних домов, - дамы второпях закутались во что
попало.
- Какое великолепие, не правда ли? - кричала хорошенькая девушка. - Ни
за что бы такое не пропустила. Ах, спасибо вам, мистер Саймингтон, что
привели нас сюда!
- Я так и знал, что вам понравится, - сказал мистер Саймингтон,
очевидно, хозяин дома. - Любуйтесь этим зрелищем без малейших укоров
совести, мисс Делано, мне известно, что дом принадлежит человеку, который
вполне может себе позволить сжигать для вас по одному такому дому
ежегодно.
- О, вы считаете, он сделает это к моему следующему приезду?
- Ничуть не сомневаюсь. У нас в Бостоне все поставлено на широкую ногу.
- Ему следовало бы окрасить дом своей невоспламеняющейся краской, -
сказал другой джентльмен из той же компании.
Пенелопа увлекла отца к первому из нескольких подъехавших экипажей.
- Папа, садись сюда!
- Нет, нет. Я лучше пешком, - ответил он мрачно, и они молча пошли
домой. Первыми его словами были: - Сгорел наш дом, Персис! А поджег его,
как видно, я сам. - Пока он, не сняв пальто и шляпы, рылся в бумагах на
своем бюро, жена его выслушала объяснения Пенелопы.
Она не упрекнула его. То был случай, когда он сам упрекал себя так
жестоко, что ей добавлять было нечего. А кроме того ей пришла в голову
ужасная мысль.
- О Сайлас, - еле выговорила она. - Ведь подумают, что ты поджег его,
чтобы получить страховку!
Лэфем смотрел на какую-то бумагу, которую держал в руке.
- Страховка у меня была, но срок ее истек на прошлой неделе. Здесь
чистый убыток.
- О, благодарю милосердие господне! - воскликнула его жена.
- Милосердие? - сказал Лэфем. - Странно оно себя являет.
Он лег и заснул тем глубоким сном, какой иногда следует за сильным
душевным потрясением. Это было скорее оцепенение, чем сон.
25
Проснулся он со смутным чувством, будто вчерашняя беда была где-то
далеко, но, прежде чем он поднял с подушки голову, она так отяжелела, что
понадобилась вся его воля, чтобы встать и жить дальше. В тот момент он
пожалел, зачем проснулся, лучше бы не просыпаться совсем, однако поднялся
и встретил день со всеми его заботами.
В утренних газетах писали о пожаре и о предполагаемых убытках.
Репортеры каким-то образом прознали, что все они целиком ложатся на
Лэфема: свои избитые газетные отчеты они оживили подробностями о
любопытном совпадении: срок страховки истек всего неделю назад - одному
небу известно, как они дознались об этом. Писали, что от дома уцелели
только стены; по пути в контору Лэфем прошел мимо его почерневшего остова.
Окна, точно глазницы черепа, смотрели на грязный истоптанный снег,
мостовая покрылась сплошной коркой льда, вода из пожарных шлангов замерзла
на фасаде, словно потоки слез, и свисала сосульками с подоконников и
карнизов.
Он постарался взять себя в руки и пошел в контору. Мысль о возможном
выходе из положения, явившаяся ему накануне вечером, когда он курил у
разрушенного теперь очага, осталась его единственной надеждой; он убеждал
себя, что раз он решил не продавать дом, значит, потерял не больше, чем
если бы стоимость дома оставалась лежать мертвым капиталом; а ту сумму,
которую он собирался выручить, заложив его, удастся наскрести как-нибудь
иначе; и если владельцы западновиргинской компании согласятся, он еще
сможет выкупить у них все дело - залежи, фабрику, наличный товар, все
права - и объединить с собственным делом. В тот же день он пошел к
Беллингему и оборвал соболезнования по поводу пожара со всей вежливостью,
какая была возможна при его нетерпении, Беллингема сперва поразила
великолепная смелость его плана; план был отличный; но он тут же выразил
некоторые сомнения:
- Мне известно, что капитал у них совсем небольшой, - настаивал Лэфем.
- Они наверняка ухватятся за мое предложение.
Беллингем покачал головой.
- Если они сумеют получить прибыль на старой фабрике и докажут, что и
впредь смогут производить краску еще дешевле и лучше, денег у них будет
столько, сколько они захотят. А вам при такой конкуренции будет очень
трудно добыть деньги. Вы понимаете, как при этом снизится ценность вашей
фабрики в Лэфеме и цена на ваш товар. Лучше вы сами все им продайте, -
заключил он. - Если они захотят купить.
- Чтобы купить мою краску, в стране не хватит денег, - запальчиво
сказал Лэфем, застегивая пальто. - Мое почтение, сэр. - Мужчины в конце
концов всего лишь взрослые мальчишки. Беллингем проводил глазами гордого и
упрямого ребенка, уходившего в гневе и обиде, с сочувствием столь же
искренним, сколь беспомощным.
А Лэфему стало казаться, будто он разгадал Беллингема. Беллингем тоже
участвовал в заговоре кредиторов Лэфема, чтобы припереть его к стене.
Больше чем когда-либо он радовался, что отказывался иметь дело со всем
этим холодным, высокомерным племенем и что до сей поры благодеяния
исходили не от них, а от него. Больше чем когда-либо он был полон
решимости показать им всем, от мала до велика, что он и его дети могут
обойтись без них, и преуспевать, и торжествовать. Он сказал себе, что,
если бы Пенелопа была помолвлена с Кори, он заставил бы ее порвать
помолвку.
Теперь он знал, что ему делать, и он сделает это не откладывая. Он
поедет в Нью-Йорк свидеться с западновиргинцами - там их главная контора;
он выяснит их намерения, а затем предложит свои условия. Он осуществил
свой план лучше, чем можно было ожидать от человека в таком волнении.
Когда доходило до дела, недремлющее практическое чутье всегда помогало
Лэфему сдерживать страсти, которые могли быть ему помехой, если и не
овладевали им всецело. Западные виргинцы оказались полными усердия и
надежд, но в первые же десять минут он убедился, что они еще не
испробовали своих сил на денежном рынке и не знают, каким капиталом могут
располагать. Сам Лэфем не колеблясь вложил бы в их предприятие миллион
долларов, если бы имел столько. Он увидел то, чего не видели они: что все
козыри в их руках и если они добудут деньги на расширение производства, то
смогут разорить его. Это был только вопрос времени, и он первый это понял.
Он откровенно предложил им объединить интересы. Он признал, что дело у них
хорошее и что ему предстояла бы тяжелая борьба с ними; но он намерен
бороться не на жизнь, а на смерть, если они не придут к какому-нибудь
соглашению. Надо ли им конкурировать и на этом много терять с обеих
сторон, или лучше стать компаньонами по обеим краскам и целиком подчинить
себе весь рынок? Лэфем предложил им три варианта, справедливых и честных:
продать им все свое дело; купить все их дело; объединить силы в
нерасторжимом союзе. Пусть назовут сумму, за которую они согласны купить;
сумму, за которую согласны продать; и сумму, которую он должен вложить в
объединенное предприятие, иными словами, капитал, который им нужен.
Они проговорили весь день, вместе позавтракали в Астор-хаусе, упираясь
коленями в стойку и не снимая шляп; отвели четверть часа на размышления и
на еду, потом вернулись в полуподвальное помещение, откуда уходили.
Название Западновиргинской Компании было написано золотом на широком и
низком окне, а на подоконнике был выставлен образец краски в виде
обожженной руды. Лэфем внимательно осмотрел его и похвалил; по временам
они вместе его рассматривали; послали за образцом лэфемовской краски и
сравнили их, причем виргинцы признали, что прежде она была самой лучшей.
Это были молодые люди, родом из деревни, как и Лэфем; такими же
насмешливыми и бесстрашными глазами провинциалов они смотрели на мириады
столичных ног, шагавших по тротуару выше уровня их окна. Он неплохо
поладил с ними. Наконец они сообщили ему свои намерения. Говорить о
покупке дела у Лэфема бессмысленно, ибо у них нет таких денег; самим
продавать свое дело они не хотят, потому что оно обещает много. Но для его
расширения они готовы употребить капитал Лэфема, и, если он вложит в него
определенную сумму, они готовы с ним объединиться. У него будет фабрика в
Лэфеме и контора в Бостоне, у них - фабрика в Канауа-Фоллз и контора в
Нью-Йорке. Оба брата, с которыми вел переговоры Лэфем, назвали свою сумму,
но требовалось согласие третьего, они ему напишут в Канауа-Фоллз, а ответ
придет телеграфом, так что Лэфем узнает его не позже чем через три дня.
Впрочем, они были совершенно уверены, что он их одобрит, и Лэфем уехал
домой одиннадцатичасовым поездом в приподнятом настроении, которое
улетучилось, едва он подъехал к Бостону, где ему предстояли все трудности
добывания денег. Ему казалось, что братья запросили слишком много, но он
признал про себя, что у них на руках - верное дело и они недаром
рассчитывают получить такую сумму и в другом месте; он понимал, что именно
столько денег, не меньше, потребуется, чтобы их краска приносила доход,
какой они вправе ожидать. В их возрасте он действовал бы так же; но когда
он вышел из спального вагона на перрон бостонского вокзала Олбени -
старый, усталый и невыспавшийся, - он с чувством острой жалости к себе
пожелал, чтобы они поняли, каково все это для человека его лет. Год и даже
полгода назад он посмеялся бы одной только мысли, что достать деньги будет
трудно. Но теперь он с унынием вспомнил об огромных запасах краски,
мертвым грузом скопившихся на складах, об убытках, понесенных из-за
Роджерса и банкротства других дельцов, о пожаре, за немногие часы
слизнувшем столько тысяч; подумал с горечью о десятках тысяч, потерянных
им в биржевых спекуляциях; о комиссионных, которые шли в карманы маклеров,
выигрывал он или терял; и не мог представить себе, под какое обеспечение
мог он занять деньги, кроме дома на Нанкин-сквер и фабрики в Лэфеме.
Стиснув зубы в бессильной ярости, он подумал о недвижимости на
железнодорожной линии Б.О. и П., которая могла бы стоить так много и будет
стоить так мало, если Дорога того пожелает.
Он не пошел домой и провел большую часть дня, околачиваясь, по его
выражению, в городе и пытаясь достать денег. Но оказалось, что люди, у
которых он надеялся их достать, были в явном заговоре, имевшем целью
припереть его к стенке. Каким-то образом слухи о его трудностях
просочились в город. Никто не хотел ссудить деньги под залог фабрики в
Лэфеме, не проверив сперва состояние тамошних дел, но Лэфем не мог дать им
на это время, да и дела на фабрике - он это знал - не выдержали бы
проверку. Он мог занять пятнадцать тысяч под залог дома на Нанкин-сквер и
еще пятнадцать под участок на Бикон-стрит, и это все при его-то миллионном
капитале! Он утверждал, что миллионный, споря в свое время с Беллингемом;
тот подверг тогда его цифры проверке, которая оскорбила Лэфема куда
больше, чем он в то время решился показать, ибо доказывала, что он не
столь богат и не столь предусмотрителен, каким слыл. Сейчас уязвленное
тщеславие мешало ему обратиться к Беллингему за помощью или советом;
просить денег у братьев, даже если бы он вынудил себя к этому, было
бесполезно - они были просто зажиточными людьми с Запада, но не
капиталистами того масштаба, какой был ему нужен.
Лэфем оказался в одиночестве, столь часто идущем вслед за неудачами.
Когда проверке, на практике или в теории, подверглись те, кто, казалось,
был ему другом, ее не выдержал ни один; и он, с горьким презрением к себе,
вспоминал тех, кому сам помог в трудную для них минуту. Он уверял себя,
что был дураком; он презирал себя за щепетильность, из-за которой
случалось ему в прошлом нести убытки. Видя, что нравственные законы
обернулись против него, Лэфем мечтал когда-нибудь расквитаться за свои
унижения, ему казалось, что теперь-то он сумел бы за себя постоять. Но он
посчитал, что в его распоряжении есть еще несколько дней, решив не унывать
из-за одной неудачи. На следующее утро после возвращения ему и в самом
деле блеснул луч надежды, который его чрезвычайно ободрил. Какой-то
человек явился справиться насчет одного из сомнительных, по мнению Лэфема,
патентов Роджерса и приобрел его. Приобрел, разумеется, за меньшую сумму,
чем та, в которую он обошелся Лэфему; но Лэфем, полагавший, что он не
стоит вообще ничего, был рад получить за него хоть что-то; когда покупка
состоялась, он поинтересовался у покупателя, не знает ли он, где находится
Роджерс, ибо решил, что это Роджерс и подослал к нему человека, обнаружив
в патенте выгоду. Но это оказалось ошибкой, покупатель пришел сам по себе
и о патенте узнал из другого источника; а в конце дня Лэфем с удивлением
услышал от своего рассыльного, что сам Роджерс ждет в общей комнате и
желает поговорить с ним.
- Зови! - сказал Лэфем, но не сразу сумел принять тот суровый вид, с
каким намеревался говорить с Роджерсом. Он настолько помягчал к нему под
впечатлением утренней удачи, что даже предложил сесть, правда, отрывисто,
не очень любезно, но вполне отчетливо; когда Роджерс обычным своим
безжизненным голосом, словно бы и не пропадал целый месяц, сказал: - Те
англичане приехали и желают встретиться с вами насчет недвижимости, -
Лэфем не выставил его за дверь.
Он смотрел на него, стараясь угадать, что у него на уме; ибо не верил,
что англичане, если они вообще существуют, намерены купить у него
лесопилку и мельницу.
- А что, если они не продаются? - спросил он. - Я ведь ожидаю
предложения от Б.О. и П.
- За этим я слежу. Предложения не было, - спокойно ответил Роджерс.
- И вы полагаете, - спросил Лэфем, вскипая, - что я всучу их
кому-нибудь, как вы всучили мне, когда через полгода они, может быть, не
будут стоить и десяти центов на доллар?
- Я не знаю ваших намерений, - сказал уклончиво Роджерс. - Я пришел
сказать вам, что эти люди готовы купить у вас лесопилку и мельницу за
хорошую цену - за ту, какую я получил с вас!
- Не верю! - грубо сказал Лэфем, но от вспыхнувшей вдруг надежды его
сердце так заколотилось, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. -
Во-первых, я не верю, что такие люди вообще существуют, а во-вторых, не
верю, что они купят их за такую цену - если только вы не наврали им, как
наврали мне. Вы им сказали про Б.О. и П.?
Роджерс взглянул на него с сочувствием, но ответил все так же сухо:
- Я не счел это необходимым.
Лэфем ожидал подобного ответа и намеревался, получив его, гневно
разоблачить Роджерса; но вместо этого растерянно спросил:
- Интересно, что вы задумали?
Роджерс не дал прямого ответа; с обычным своим бесстрастным
спокойствием и так, словно Лэфем ровно ничем не выразил своего несогласия
на предложенную продажу недвижимости, он объяснил:
- Если нам удастся ее продать, я сумею вернуть вам долг и мне еще
останется на одно задуманное дельце.
- Выходит, я, по-вашему, украду у этих людей деньги, чтобы пособить вам
обобрать еще кого-то? - сказал Лэфем. Насмешка в его словах прозвучала в
защиту добродетели, но все же это была насмешка.
- Думаю, что сейчас эти деньги и вам очень пригодятся.
- Почему?
- Я ведь знаю, что вы пытаетесь занять денег.
Это доказательство дьявольского всеведения Роджерса навело Лэфема на
мысль, что предложение его не иначе как перст судьбы и противиться ему
бесполезно; однако он сказал:
- Пусть я буду нуждаться в деньгах больше, чем когда-нибудь в жизни, но
в ваших мошенничествах я не участник. Это ведь все равно, что сбить этих
людей с ног и вывернуть им карманы.
- Они приехали из Портленда, - сказал Роджерс, - чтобы встретиться с
вами. Я ждал их несколько недель назад, но тогда у них не вышло. Вчера они
прибыли на "Черкесе", думали добраться быстрее, пять дней назад, но уж
очень штормило.
- Где они? - спросил некстати Лэфем, чувствуя, что мореходные сведения
Роджерса почему-то ослабили его собственные швартовы.
- Остановились у Юнга. Я им сказал, что мы придем сегодня после обеда.
Они обедают поздно.
- Вот как? - сказал Лэфем, пытаясь снова бросить якорь и хоть как-то
закрепиться на своих принципиальных позициях. - А теперь ступайте и
скажите им, что я не приду.
- Они приехали ненадолго, - заметил Роджерс. - Я просил о встрече
сегодня, я не уверен, останутся ли они до завтра. Но если завтра вам
удобнее...
- Скажите, что я вообще не приду! - взревел Лэфем не только с вызовом,
но и со страхом, ибо чувствовал, что его якорь вот-вот сорвется с места. -
Что я вообще не приду! Понятно?
- Странно, почему вы так не хотите идти к ним, - сказал Роджерс, - но
если вы считаете, что лучше им прийти, я могу привести их сюда.
- Нет! Не позволю! Я не хочу с ними встречаться! Не хочу иметь с ними
дела! Вам, наконец, ясно?
- В нашу последнюю встречу, - настаивал Роджерс, оставаясь совершенно
безучастным к этой бурной вспышке, - я понял, что вы желаете повидаться с
этими лицами. Вы сказали, что даете мне время, чтобы договориться с ними,
я сообщил им, что вы с ними встретитесь. Я связал себя обещанием.
То была правда - Лэфем сам подбил тогда на это Роджерса и выразил
готовность к переговорам. Еще до того, как он все обсудил с женой и понял
всю меру своей моральной ответственности; ведь даже она поняла ее не
сразу. Но он не мог пускаться с Роджерсом в объяснения и сказал только:
- Я дал вам двадцать четыре часа, чтобы доказать, что вы лжец; вы это и
доказали. Я не говорил: двадцать четыре дня.
- Не вижу разницы, - отпарировал Роджерс. - Эти люди сейчас здесь, и
это доказывает, что я и тогда говорил правду. Никаких изменений не
произошло. Вы все еще не знаете, как не знали и тогда, понадобится ли ваша
недвижимость дороге. Если и будут какие изменения, так скорее всего в том,
что дорога раздумает.
Тут была доля правды, и Лэфем это почувствовал - почувствовал слишком
охотно - и тотчас признался себе в этом.
А Роджерс спокойно продолжал:
- Вы не обязаны непременно продавать при первой же встрече, но вы дали
свое согласие встретиться и поговорить с ними, и я им тоже это обещал.
- Никакого согласия не было, - сказал Лэфем.
- Все равно что согласие; они приехали из Англии, полагаясь на мое
слово, надеясь, что смогут поместить именно так свой капитал; а что я
скажу им теперь? Это ставит меня в нелепое положение. - Роджерс излагал
свое недовольство спокойно, почти безлично, обращаясь к чувству
справедливости Лэфема. - Я не могу к ним вернуться и сказать, что вы не
хотите с ними встретиться. Это не ответ. Они вправе знать, _почему_ вы не
хотите повидаться с ними.
- Хорошо! - вскричал Лэфем. - Я приду и _объясню_ им, почему. Кого там
спросить? Когда прийти?
- Я просил бы в восемь, - сказал Роджерс, вставая и не проявляя ни
малейшей тревоги при этой угрозе, если то была угроза. - Спросите там
меня. Я остановился в той же гостинице.
- Не задержу вас и пяти минут, - сказал Лэфем; но ушел он оттуда только
в десять.
Ему казалось, тут вмешался сам черт. Его решительный отказ англичане
поняли лишь как желание набить цену и продолжали обсуждение, словно это
было лишь вступлением к переговорам. Когда Лэфем в сердцах выложил им,
почему отказывается от сделки, они, видимо, были готовы и к этому деловому
ухищрению.
- Может, этот тип, - спросил он, кивнув в сторону Роджерса, но не желая
замечать его, - уже сказал вам, что я на этом стану играть? Так я, со
своей стороны, скажу вам, что в Америке нет второго такого жулика, по
которому плачет веревка, как Милтон К.Роджерс.
Англичане восприняли его слова как образчик истинно американского юмора
и с неослабной энергией возобновили штурм. Они признались, что вместе с
ними еще одно заинтересованное лицо побывало на месте, осмотрело
недвижимость и осталось довольно увиденным. Более того, они сказали, что
выступают не только, и даже не преимущественно, от своего лица, но
являются агентами неких лиц в Англии, намеренных основать там общину по
примеру других английских мечтателей; тщательно обследовав местность, они
сочли, что тамошние условия отлично подходят для успешной деятельности
предполагаемой общины. Они готовы, в разумных пределах, на любую сумму,
какую назовет мистер Лэфем - простите, полковник Лэфем, поправились они по
указанию Роджерса, - и охотно пойдут на риск, о котором он их
предупреждает. Но что-то в глазах этих людей, что-то затаившееся на
огромной глубине и тотчас исчезнувшее, когда Лэфем взглянул на них снова,
заставило его заподозрить недоброе. Сначала он подумал, что они сами
обмануты Роджерсом, но в этот краткий миг озарения распознал в них - или
подумал, что распознал, - сообщников Роджерса, готовых предать интересы,
которые они якобы представляли и о которых продолжали толковать спокойно и
шутливо, с каким-то недоверчивым пренебрежением к щепетильности Лэфема.
Тут была более сложная игра, чем та, к каким привык Лэфем, и он с
некоторым восхищением переводил взгляд с одного англичанина на другого, а
затем на Роджерса, который держался скромно и нейтрально, как бы говоря:
"Я свел вас, джентльмены, в качестве друга обеих сторон, а теперь уж вы
решайте дело между собой. Я ничего не прошу и ни на что не рассчитываю,
кроме скромной суммы, которая мне останется, когда я разочтусь с
полковником Лэфемом".
Именно это выражал весь вид Роджерса; а один из англичан в это время
говорил:
- Если вас смущает, что мы идем на риск, полковник Лэфем, то могу вас
успокоить: убытки, если таковые будут, понесут люди, которым легко их
снести - ассоциация богатых филантропов. Но мы уверены, что убытков не
будет, - добавил он. - От вас требуется только одно - назвать цену, а мы
сделаем все, чтобы вас удовлетворить.
В софизмах англичанина не было ничего, что так уж претило бы Лэфему.
Они обращены были к тем, таившимся также и в Лэфеме, беспечным и словно бы
невинным зачаткам беспринципности, считающей общественную собственность
общей добычей, наградившей нас самой развращенной в мире местной властью,
которая превращает самого жалкого избирателя, ухитрившегося занять
должность, в негодяя, обходящегося с чужими деньгами с бесцеремонностью
наследственного монарха. Лэфем встретил взгляд англичанина и едва
удержался, чтобы не подмигнуть ему. Потом отвел глаза и постарался уяснить
себе свое положение и свои желания. Но не смог. Он пришел сюда, чтобы
разоблачить Роджерса и тем кончить дело. Он разоблачил Роджерса, но это не
произвело никакого видимого впечатления, и пьеса еще только начиналась. Он
насмешливо подумал, что она весьма отличается от пьес театральных. Он не
мог молча встать и с презрением уйти, не мог сказать англичанам, что
считает их парой негодяев и не желает иметь с ними никакого дела; не мог
больше считать их невинными жертвами обмана. Он был в растерянности, и тут
в разговор вступил тот из них, кто до тех пор молчал:
- Мы, конечно, торговаться не станем, несколькими фунтами больше или
меньше. Если сумма полковника Лэфема окажется немного больше нашей, не
сомневаюсь, он нас потом не обидит.
Лэфем понял этот тонкий намек так же ясно, как будто ему прямо сказали:
если они заплатят ему больше, какая-то часть полученных им денег должна
снова попасть в их руки. Он все еще был не в силах двинуться с места, ему
даже казалось, что он не в силах вымолвить ни слова.
- Позвоните, мистер Роджерс, - сказал тот, кто говорил последним,
взглянув на кнопки нумератора на стене над головой Роджерса, - и велите,
пожалуй, принести чего-нибудь горячего. Охота пропустить стаканчик, как
тут у вас говорится, да и полковнику Лэфему не вредно промочить горло.
Лэфем вскочил и стал застегивать пальто. Он с ужасом вспомнил обед у
Кори, где он так опозорился, и если уж делать это дело, то трезвым...
- Я не могу дольше оставаться, - сказал он. - Мне пора.
- Но вы не дали нам никакого ответа, мистер Лэфем, - сказал первый
англичанин, удачно имитируя исполненное достоинства удивление.
- Сейчас моим единственным ответом может быть только _нет_, - сказал
Лэфем. - Если хотите другого, дайте мне время подумать.
- Но сколько? - спросил второй англичанин. - Нас самих поджимает. Мы
надеялись получить ответ сразу. Так мы уговорились с мистером Роджерсом.
- Во всяком случае, до завтрашнего утра я ничего не могу вам сказать, -
ответил Лэфем и вышел, по своему обыкновению не прощаясь. Он думал, что
Роджерс попытается удержать его, но, когда остальные встали, Роджерс
остался сидеть и не обратил внимания на его уход.
Он вышел на вечернюю улицу, весь дрожа от сильного искушения. Он
отлично знал, что они подождут, охотно подождут и до утра и что все
зависит от него. От этой мысли он застонал. Если прежде он надеялся, что
какой-нибудь случай избавит его от необходимости принять решение, то
теперь он уже не мог надеяться на такой случай ни сейчас, ни позже. Только
он сам должен решиться или не решиться на это мошенничество - если это
было мошенничество.
Всю дорогу он шел пешком, пропуская один омнибус за другим; на улице
почти не осталось прохожих, и, когда он добрался до дому, было почти
одиннадцать. Перед домом стоял экипаж, и, открыв дверь своим ключом, он
услышал в гостиной голоса. Он подумал, что нежданно вернулась Айрин и что
при ней ему почему-то будет труднее что-нибудь решить, потом - что это
пришел Кори, чтобы под любым предлогом повидать Пенелопу; но, открыв
дверь, увидел Роджерса и не очень удивился. Тот стоял спиной к камину,
разговаривал с миссис Лэфем, и было видно, что он перед тем плакал; должно
быть, плакал какими-то сухими слезами, ибо они оставили на его щеках
блестящие следы. Он, как видно, не стеснялся их; во всяком случае, он
встретил Лэфема с выражением человека, выступающего с последним отчаянным
словом в свою защиту и вместе с тем в защиту человечности, если не
справедливости.
- Я ожидал, - начал Роджерс, - застать вас уже дома...
- Нет, - прервал его Лэфем, - вы хотели оказаться здесь раньше меня и
поплакаться перед миссис Лэфем.
- Я знал, что миссис Лэфем известно об этом деле, - сказал Роджерс
более искренне, но не более добродетельно, ибо это было для него
невозможно, - я хотел разъяснить ей одну подробность, которую не сообщил
вам в гостинице и которую вам следует учесть. Я хочу, чтобы вы в этом деле
немного посчитались и со мной; оно касается не вас одного. Я уже говорил
миссис Лэфем и говорю вам, что это мой единственный шанс, что, если вы не
пойдете мне навстречу, моя жена и дети окажутся в нищете.
- Мои тоже, - сказал Лэфем, - или очень близко к ней.
- Я хочу, чтобы вы дали мне этот шанс снова встать на ноги. Вы не
имеете права лишать меня его, это не по-христиански. Я говорил миссис
Лэфем перед вашим приходом, что в наших деловых отношениях мы должны
поступать по Золотому Правилу. Я сказал ей, что, насколько себя знаю, на
вашем месте я вошел бы в положение человека, который честно старался
рассчитаться с вами и терпеливо сносил незаслуженные подозрения. Я сказал
миссис Лэфем, что на вашем месте я подумал бы и о его семье.
- А вы сказали ей, что если я стакнусь с вами и с теми типами, то
ограблю людей, которые им доверились?
- Не знаю, что вам до людей, которые их сюда послали. Это богачи, и они
вынесут все, даже если дойдет до худшего. Но до худшего не дойдет, вы сами
видите, что Дорога раздумала покупать вашу недвижимость. А у меня нет ...
