Сьюзен Хилл. Однажды весенней порой
страница №2
...лишние слова.Джо прошел на кухню, и она слышала, как он открыл плиту и принялся
выгребать оттуда золу; потом пошел во двор за углем, наполнил водой
чайник.
Он крикнул ей из кухни:
- Пока чайник закипит, я займусь курами.
- Не надо.
Она хотела сделать что-то сама, и к тому же ей захотелось поглядеть на
кур. Она взяла миску, насыпала в нее отрубей. Джо не спорил. Он всегда
принимал как должное то, что говорили другие, уважал чужие желания.
Куры в ожидании, пока отопрут курятник, расшумелись, словно орава
ребятишек, а потом выпорхнули из курятника и, хлопая крыльями, наскакивая
друг на друга, сновали у ее ног, а она стояла и смешивала отруби с водой.
Рут казалось, что со вчерашнего утра, когда она вот так же отправилась
кормить кур после ухода Бена на работу, прошла целая вечность.
Потом она собрала яйца - некоторые были еще теплыми. Она положила их в
пустую миску, и они лежали там кучкой, серовато-кремовые и
светло-светло-коричневые, похожие на камушки, которые Джо собирал на
морском берегу, когда ему было шесть лет и родители взяли его с собой,
уезжая в отпуск. У Брайсов было тогда немного денег, и они откладывали их
из года в год, чтобы поехать на поезде за сорок миль от Тефтона к морю.
Джо рассказывал ей про эту поездку, он помнил каждую мелочь; те пять дней
у моря волшебным светом сияли ему из прошлого. Это было еще до того, как
Рут приехала сюда, и она любила слушать его рассказы о тех днях, потому
что ей хотелось знать все, что было с Беном раньше, ей хотелось хоть в
мыслях быть участницей его жизни.
А через месяц после этой поездки Артура Брайса покалечил бык, и хотя
Райдал в конце концов снова взял его к себе, но теперь ему поручали только
случайную работу, денег уже не стало, и в отпуск они больше не ездили.
- Я зажарю тебе яичницу, - сказал Джо, когда она вернулась из
курятника. - Плиту я уже растопил.
- Не надо.
Он не стал настаивать.
- Но ты сам поешь. Приготовь себе завтрак, Джо.
- Я, как проснулся, прямо пошел сюда. В доме еще не вставали.
- Элис сидела здесь допоздна.
- Ну да. А потом они не спали всю ночь, плакали и всякое такое. Я все
слышал.
Он взял два яйца.
- А ты не плачешь, Рут.
- Нет.
Джо. Как это он в четырнадцать-то лет так все понимает, так знает, что
надо делать, как говорить? Он невысок для своего возраста и сложением в
отца - такой же широкоплечий, с широкими ступнями и запястьями. А Бен и
Элис высокие и тонкокостные - оба в мать.
Джо аккуратно зажарил два яйца, поливая их жиром, пока желтки не
покрылись тускло-кремовой пленкой. Похоже, он все умеет делать. И делает
хорошо, потому что добросовестен и терпелив. Он подошел к буфету достать
тарелку, остановился, поглядел на Рут. Она отрицательно покачала головой.
Но ей приятно было смотреть, как Джо ест яичницу, намазывает на хлеб
масло: лицо его серьезно, спокойно, и им обоим так легко вдвоем.
Она впервые увидела Джо несколько дней спустя после первой встречи с
Беном, и между ними сразу возникла симпатия и взаимопонимание. Джо
рассказал ей, как заметил однажды в лесу удода и просто онемел от восторга
- так необычайна и красива была эта птица в ее экзотическом оперении и с
хохолком.
- Никто мне не поверил, - сказал он, - и я пожалел, что рассказал им.
Но все-таки все отправились в лес поглядеть на него. А я знал, что им его
не увидеть - слишком уж много подымали они шума, этак ничего никогда не
увидишь. Они же сказали, что мне это, верно, пригрезилось, а подумали-то
небось, что я просто вру. Но это был удод. Я знаю, я видел его.
На другой день он пришел к ней, в дом крестной Фрай, где она тогда
гостила, и принес книгу о птицах - показать ей.
- Эта книга принадлежала моему прадеду. - Он с величайшей осторожностью
перелистывал страницы. - У нас в доме много таких вещей, только никто ими
не интересуется, кроме меня.
Книга была тяжелая, переплетенная в темно-красную, цвета вина, кожу, и
перед каждой картинкой был вложен лист папиросной бумаги. Гравюры были
цветные и очень точно воспроизводили тончайшие оттенки оперения птиц Рут и
Джо долго рассматривали изображение удода.
- Может, я уже никогда в жизни не увижу больше такую птицу. Они редко
залетают сюда. Но я все-таки видел ее однажды. И этого не забудешь.
Джо знал также, где водятся зимородки - над ручьем, в дальнем конце
райдаловского леса, - и однажды жарким тихим послеполуднем повел ее туда и
по дороге учил, как надо двигаться, чтобы никого не вспугнуть. На синеве
птичьих крыл играли блики сверкающей глади ручья.
- Я никому не говорю, где их гнезда, - сказал Джо. - Я прихожу сюда
один.
- Но ты же привел сюда меня.
- Ну да.
- И не боишься, что я расскажу кому-нибудь?
Джо, полу отвернувшись, глядел за ручей, туда, где полого поднимался
вверх противоположный берег.
- Ты - нет, - сказал он. - Ты не расскажешь.
Так между ними возник первый секрет, и Рут хотелось сказать что-то,
выразить ему свою благодарность, но у нее не нашлось слов. Это было три
года назад. Джо только что сравнялось одиннадцать лет, он был совсем еще
маленький мальчик, с короткой стрижкой ежиком, и все же уже тогда была в
нем эта удивительная мудрость и умение постигать мир.
Джо съел яичницу, вымыл и вытер тарелку. Рут стояла возле стола.
Воспоминание о том, как она возвращалась домой с рынка, и о последнем
вечере, проведенном с Беном, светлым отблеском лежало на мраке,
заполнившем ее мозг. Она чувствовала себя как бы отстраненной, отторгнутой
от окружающего мира. Время остановилось в то мгновение в саду, когда ей
передалось, что Бен умирает. И она не могла поверить, что оно когда-нибудь
потечет снова.
Джо провел кончиками своих широких пальцев по граням кристалла.
- Розовый кварц.
- Да. Я раздобыла его в Тефтоне. В подарок Бену.
- Есть и желтый кварц, желтый, как масло, ты можешь купить и такой.
Бывает и белый, и голубой. Но голубой редкий.
Бен-то ведь сказал, что Джо наверняка все знает о кварцах.
- Его тут могут нечаянно столкнуть на пол. Расколоть. Ты бы положила
его на рабочий стол.
- Нет. Пусть лежит здесь.
Ничего не надо менять. Ничего. Она подумала, что Бен мог умереть днем
раньше и никогда не увидеть кристалла, не узнать, какой она хотела сделать
ему подарок. Но он узнал.
Когда плита раскалилась, Рут решила принять ванну и стала с судорожной
поспешностью стаскивать с себя одежду, которая была на ней весь предыдущий
день и всю ночь, и она чувствовала себя в ней неопрятной.
Едва тело ее погрузилось в горячую воду, ей показалось, что оно словно
бы тает или уплывает куда-то далеко-далеко на этой мягкой, убаюкивающей
волне, и это отвечало ее желанию; намыливая руки, ноги и живот и
ополаскиваясь, она чувствовала удивительное успокоение, и ей вспоминалось
при этом, как ее купали, когда она была еще ребенком.
Она подумала: "Пока я лежу здесь и вокруг меня вода, ничего не может
произойти".
Она закрыла глаза, и сквозь веки просочился струящийся бледно-зеленый и
голубой свет, а на фоне его что-то серебрилось и сияло, словно далекая
звезда. Ноги ее в воде казались невесомыми. Может быть, именно так и
тонут, и она, словно бы идя на дно, не испытывала ни страха, ни боли и не
пыталась противиться погружению. Ей казалось, что Бен здесь, подле нее, и
лицо его слегка хмурится, но не сердито, а словно бы недоумевающе. Ей
хотелось протянуть руку, коснуться его лица, но он отдалился куда-то и
стал для нее недосягаем. Но это не встревожило ее, она готова была лежать
так в воде вечность и ждать его.
- Рут...
Голос донесся откуда-то из другого мира.
- Рут.
И стук в дверь. Она открыла глаза, но не могла сообразить, кто это
зовет ее. Никто не должен был прийти сюда.
- Ты слышишь меня? Рут! С тобой ничего не случилось?
Джо.
Вода в ванне совсем остыла, поверхность ее подернулась тусклой мыльной
пленкой. А кожа на пальцах Рут побелела и сморщилась.
- У меня все в порядке.
- Я схожу напою осла.
Рут совсем забыла про него.
Она вышла из ванны, полностью очнувшись, и почувствовала холод. Белизна
стен, белизна фаянсовой раковины и ванны, блеск оконного стекла слепили
ее, резали глаза, ей захотелось защититься рукой от этого слишком яркого
света; она принялась вытираться, и полотенце было грубым и жестким и
царапало ей кожу. Она вернулась из своего сна, где ей было так тепло и
спокойно, в эту унылую комнату. И все было слишком реальным, чтобы это
вынести.
- Может, мы сыграем с тобой? - сказал Джо. - В шашки или, если хочешь,
в домино.
На дворе моросил дождь - мелкий, похожий на туман, - и небо было
сизо-серым, как крыло чайки. Рут подумала, что уже далеко за полдень, а
может быть, и того позже, кто его знает. Джо съел кусок холодного мяса, а
она выпила молока, а потом еще чаю. Дом, казалось, полнился шипеньем,
бульканьем (кипел чайник) и привкусом и запахом темных, прелых листьев.
Когда она не пила чая, рот у нее становился сухим, как мел.
Что сказал Джо? Она поглядела ему в лицо, стараясь припомнить. И не
могла. Дождь шелковыми нитями струился по стеклам окон.
- Джо, я не хочу, чтобы они снова приходили сюда. Я не хочу их видеть.
Никого из них.
- Понятно.
- Если они придут сюда... - Она крепко сжала кулаки, и ногти до боли
впились в ладони.
- Ладно. Я скажу им.
- Но ты не уйдешь, Джо?
- Конечно, нет.
- Вчера... Вчера вечером... - Она глубоко перевела дыхание, стараясь,
чтобы слова улеглись в голове, прежде чем она вымолвит их вслух.
- Ты был там? Когда они пришли в Фосс-Лейн, после того как это
случилось? Они сказали тебе?
- Я отворил дверь. Это был мистер Рэнкин.
Она пыталась увидеть это своими глазами.
- Мама лишилась чувств, и они дали ей коньяку и нюхательной соли. Ее
пришлось уложить в постель.
В его голосе звучала отчужденность, словно он рассказывал о ком-то
чужом.
- А ты? Что ты сделал?
Она с ужасом подумала, что никто не позаботился о нем, не попытался его
утешить.
- Я ушел из дома. Я шел, поднялся на гору и спустился по другую
сторону. Я шел долго.
- Совсем один?
- Да. Я думал. Больше ничего. Мне не хотелось плакать. Хотелось просто
побыть одному и подумать.
Джо припоминал, как это было. Он нащупал в кармане перочинный ножик,
оправленный в кость, - подарок Бена в прошлогодний день его рожденья - и
то и дело сжимал его в руке, стараясь почерпнуть в этом мужество.
По ту сторону горной гряды все было пустынно и мирно, покоясь в лучах
заходящего солнца. Он лег в траву ничком и поглядел поверх маленьких
лужаек, похожих на зеленые подушки, и поверх медно-коричневых перелесков
между ними. Вдали - лиловатые и голубовато-серые в гаснущем свете - лежали
холмы и плато соседнего графства.
Джо сказал:
- Мне казалось... - И умолк. Как мог он объяснить Рут это странное
чувство гармонии, пронзившее его тогда: словно что-то стало на свое место
- что-то искомое, как составная часть головоломки, и вдруг связавшее все
воедино. Никогда мысль о смерти не пробуждала в нем таких чувств. Это было
за гранью здравого смысла, разве не так? Он должен был испытывать горечь и
чувство утраты и что все рушится, все бессмысленно и бесцельно. Так что же
мог он поведать ей?
- Я знала, когда это случилось, - сказала Рут. - Я была в саду, и мне
показалось... У меня было такое чувство, словно я сама умираю. И мне было
страшно. Я знала, что произошло что-то ужасное.
- Люди иногда знают это. А животные и подавно.
- Но как же так, Джо? Как могла я знать?
Но она, в сущности, не ждала от него ответа. Любовь к Бену одарила ее
способностью читать его мысли, знать (где бы он ни находился, как бы
далеко ни был от нее), что он чувствует, хорошо ему или плохо. Так было и
когда он умирал.
Джо встал, задернул занавески.
- Дома не ждут тебя? Тебе не надо вернуться?
- Ты хочешь, чтобы я ушел?
- Нет.
- Ну так... Они не беспокоятся.
- Ты сказал им, куда идешь?
- Я оставил записку. Но им не так уж и важно знать, что я делаю.
А ему это было словно бы безразлично.
Он разыскал шашки, и они стали играть, сидя у самого огня,
прислушиваясь к шуму дождя. Рут казалось, что это не она играет в шашки,
что она как бы смотрит со стороны на это существо в пшеничного цвета
блузке и юбке и что не ее руки передвигают маленькие красные кружочки с
клетки на клетку. Джо играл хорошо и без обмана, не поддавался ей нарочно,
чтобы она выиграла, и в конечном счете она не выиграла, ни разу, что,
впрочем, не имело значения. Ничто не имело значения теперь.
- Ты устала?
При звуках его голоса два существа, которые были ею, слились в одно.
- Я не знаю.
- Может, теперь приготовить тебе поесть?
- Нет.
Но когда он приготовил еду себе, она взяла кусочек сыру у него с
тарелки и половинку помидора, и этого было вполне достаточно, они насытили
ее, хотя она совсем не ощутила их вкуса.
- Я лягу спать здесь, если хочешь, - сказал Джо.
Спать. Да, она почувствовала, что снова сможет уснуть. Но не наверху -
не лицом к лицу с той комнатой, с комодом, со стенными шкафами, полными
вещей Бена, с запахом его волос на подушке. Она останется здесь, внизу, и
снова будет спать в кресле, возле очага. А если она не уснет, ей легче
будет от сознания, что Джо здесь, в доме.
- Я постелю тебе. В маленькой комнате.
- Я могу сам.
- Нет.
Потому что нельзя же все время сидеть и сидеть вот так, не двигаясь,
словно кровь застыла у нее в жилах.
Но когда она отворила дверь маленькой комнаты, ей опять показалось, что
она снова лицом к лицу с Беном. Она громко произнесла его имя. Легкий
ветерок шевельнул ситцевые занавески, и на нее повеяло запахом напоенного
дождем папоротника и дерна.
- Бен?
Небо, казалось, тоже было полно им, как и воздух, который она вдохнула;
и вместе с тем он словно бы стоял рядом, за ее плечом. Ей казалось
странным, что она не испытывает страха - не перед ним, а перед всем, что с
ней происходило и чему она никогда не могла бы поверить. Ведь она не то
чтобы просто вспоминала Бена, воскрешала его образ в своей памяти - нет,
это было сознание, что он здесь. А главное - он был здесь даже в те
минуты, когда она и не думала о нем: ведь когда она вошла в эту комнату,
мысли ее были лишь о том, какие простыни постелить Джо и не слишком ли они
отсырели.
Она сказала:
- Все в порядке, Бен. Больше ничего не случится. Со мной ничего больше
не может случиться. Ты здесь, и Джо здесь. Все в порядке.
Почему она разговаривает с ним? Бен умер. Он ушел от нее далеко, он у
бога. Он не здесь, не в этой комнате. Его здесь нет.
И все же он был здесь. Она задернула занавеску, стерла капли дождя с
подоконника. И подумала: лишь бы все оставалось так, лишь бы часы
остановились, лишь бы я не чувствовала ничего, помимо того что чувствую
сейчас, лишь бы я знала, что так и будет. Если все, всегда будет так, я
смогу это вынести.
И вместе с тем она уже знала, что так не будет, что это просто затишье,
которое она должна принять с благодарностью и пребывать в нем, пока не
грянет буря.
В эту ночь Рут почти не сомкнула глаз. Отупение, изнеможение сходили с
нее, как наркоз, и она чувствовала себя так, словно огромная волна
подхватила ее, выбросила на берег и оставила лежать там, без сна. Дождь
еще шел. Значит, Бен был прав - это еще не весна, и те два дня чистого
неба и солнца, казалось, отодвинулись далеко-далеко назад, в детство.
Она уже не чувствовала больше присутствия Бена в доме. Она пыталась
воскресить это ощущение и снова заговорила с Беном, но комната оставалась
пустой. И теперь она не могла не думать о том, куда они унесли его потом,
после того, что случилось, и что они делают с его телом. Она пыталась
представить себе, как все это было и чем они теперь заняты, как готовят
тело к похоронам. Ей еще никогда не доводилось видеть смерть вблизи.
Крестная Фрай умерла во сне, неделю спустя после отъезда Рут домой, а мать
умерла давно, когда Рут было всего три года. Ее всячески оберегали тогда и
отвезли погостить к кузинам в Дербишир.
Должно быть, он в больнице, в морге, лежит... Где он может лежать? На
кровати или на носилках? Или на мраморной плите? Какой он теперь? Такой же
Бен, каким был, или совсем, совсем другой, белый и окоченевший, как тот
мертвый поросенок, которого они нашли однажды у ворот? Бен взял его и
похоронил в саду под яблоней. А она смотрела, как он это делает. Теперь
они похоронят Бена. Может, он весь забинтован, или его уже зашили в
холщовый саван. Какие-то люди прикасались к нему, люди, у которых нет на
это права, ибо они чужие ему, и чьи-то безликие руки раздевали его, и
обмывали тело, и закрыли ему глаза, и все в ней восставало против них, так
как он принадлежал ей и никто не имел права осквернять его. У нее уже
пропало это чувство, что тело его - ничто, просто оболочка. Она уже больше
не воспринимала Бена отдельно от его тела, от его крови, костей, волос -
от всей его живой плоти. И она не осмеливалась задать вопрос, который так
ее мучил: что сделало с ним дерево - раздробило ему череп или грудную
клетку, где дышали легкие, пульсировало сердце? И что они сделали с ним?
Наложили швы на разверстые раны его мертвого тела или почли это
бессмысленным и оставили все как было?
В четверг его принесут в Фосс-Лейн. Так захотела Дора Брайс, а Рут
сказала, что ей все равно, и сказала тогда правду. Но теперь ей уже было
не все равно, теперь ей хотелось, чтобы он был здесь, ей хотелось касаться
его, сидеть возле него, пока у нее хватит сил. Он должен быть здесь.
Рэтмен, священник, приходил насчет похорон и чтобы поговорить с ней, но
она убежала наверх, спряталась в маленькой комнате, и ему пришлось
передать все через Джо. Почему она так боялась встретиться с ним? Он ведь
хороший человек, и она верила в то, во что верил он. Но она не хотела,
чтобы он говорил с ней о смерти Бена и о воскресении для вечной жизни,
потому что все это она знала, а то, чего не знала, должна была познать
сама, без чужой помощи, как сумеет.
Похороны будут в пятницу, и кто-нибудь придет за Ней.
- Не надо. Я приду сама. Так будет лучше.
У Джо был обеспокоенный вид.
- Что с тобой, Джо?
- Ты должна... Они хотят, чтобы ты вошла в дом первой. Потом соберутся
вместе все остальные и следом за тобой пойдут в церковь.
Все соберутся. Она не хотела видеть никого из них. Ее отталкивало чужое
горе, ведь она знала, что оно будет острым, потому что все любили Бена и
каждый будет чувствовать утрату. Но ей хотелось быть единственной, кто
оплакивает его, единственной, кто его лишился.
Похороны маячили где-то впереди, словно зловещий утес, на который ей
предстояло взобраться, так как его нельзя обойти и нет пути назад. Она
сидела, вцепившись руками в подлокотники, и молила бога, чтобы он послал
ей силы вынести все это и не потерять рассудка.
Сначала она не поняла, что это за крик долетел до нее сверху. Она вся
ушла в себя, не видя ни комнаты, ни сгущавшегося мрака, не чувствуя
последнего тепла угасавшего очага.
Потом она вскочила. Ведь Джо был здесь. Значит, это Джо.
Он сидел на постели, закрыв лицо руками.
- Джо...
Он не пошевелился. В комнате пахло сыростью.
Рут присела на постель, коснулась его руки; но когда он наконец отнял
руки от лица, она увидела, что он не плачет, как ей сначала показалось, -
огромные глаза на широкоскулом лице были сухи, туго натянутая кожа
блестела, и все выражало страх.
- Джо... Все в порядке. Я здесь. Что случилось?
Он ответил не сразу и, казалось, не заметил ее прикосновения. Потом
глубоко вздохнул несколько раз подряд и откинулся на подушки.
- Мне приснился сон. Не знаю, где я находился.
- Ты здесь.
- Это все деревья.
Она молча ждала, страшась того, что услышит.
- Я был в каком-то лесу. Там было очень красиво - солнечно и тихо,
знаешь, как это бывает? Я чувствовал себя счастливым, и у каждого дерева
было лицо, и все они смеялись. И я тоже смеялся.
Он снова глубоко вздохнул, по телу его пробежала дрожь. Рут приложила
руку к его щеке.
- А потом стало темно, и все лица изменились. Стали безобразными, как
те химеры, что на звоннице. Это были демоны. Они все стали склоняться надо
мной, и я упал и не мог убежать от них.
Кошмары. Но, быть может, они помогут ему в конце концов победить свое
горе и страх. К ней ее демоны еще должны прийти.
- Дать тебе попить?
- А который час?
Она не знала.
- Но я посижу здесь, с тобой. А сначала сварю нам какао.
Когда она вернулась, напряжение уже сошло с лица Джо, щеки его
порозовели и в широко раскрытых глазах уже не светилось воспоминаний о
пережитом страхе.
Он сказал:
- Что ты будешь делать, Рут? Потом? Что будет с тобой?
Потом? Об этом она не думала, такое время для нее еще не существовало.
- Я не хочу никуда уезжать.
- Уезжать? Нет... О нет.
Ведь если бы даже эта мысль не была такой непереносимой, куда она может
уехать? Здесь был ее дом. Теперь она не сможет жить где-нибудь еще.
Она приехала сюда три года назад, погостить у крестной Фрай, после того
как ее отец обвенчался с Элин Кейдж. С Элин, которая была добра к ней,
старалась полюбить ее и понравиться ей и быть хорошей женой ее отцу. Рут
была рада этой женитьбе, главным образом потому, что теперь она обрела
свободу, перестала быть единственным существом, которое привязывало ее
отца к жизни, и он уже не стремился удерживать ее возле себя. Элин
пришлась ей по душе, но после их свадьбы Рут захотелось уехать,
почувствовать, что теперь, когда ей минуло восемнадцать, она может быть
сама по себе.
Крестной Фрай было тогда около девяноста лет, она уже наполовину
ослепла и ходила с палкой. Но в ней было еще столько жизненных сил и
мужества, как ни у кого, и она любила людей, интересовалась их заботами, и
дом ее всегда был полон народу, все чувствовали себя с нею хорошо. Она
приняла Рут как родную дочь, а Рут в ответ взяла на себя и стряпню, и
уборку по дому и стала выводить старушку крестную на прогулку в деревню.
Был июнь, разгар лета, у мужчин, убиравших сено на райдаловских полях,
обожженные солнцем спины стали шоколадно-коричневыми... Рут чувствовала
себя как дома даже еще до того, как встретилась с Беном.
- Куда я могу уехать? Где есть такое место, Джо?
Он поставил пустую кружку на полку.
- Я рассказывал тебе про раковины?
Она метнула на него удивленный взгляд. Но это было типично для него -
ему всегда казалось, что все могут уследить за прихотливым ходом его
мыслей...
- Я нашел их в буфете на чердаке. Мой прадед привез их из Китая и
Вест-Индии. Некоторые из них похожи на перламутровые, а одна, розовая, вся
витая - словно змея. Я хочу прочитать где-нибудь про них.
Раковины. Раковины и камни, птицы и растения, насекомые и грибы,
растущие в сырых, укрытых от глаз дуплах деревьев, - Джо знал о них все.
- Мне бы хотелось побывать в этих местах. - Голос его звучал
мечтательно. - Мне бы хотелось стать моряком. Подумать только, что я смогу
тогда повидать!
- А ты не будешь скучать по здешнему краю? По всему родному,
привычному?
- Буду. Потому я и не знаю еще, как поступлю. Я читал о разных странах,
о жарких странах, где у всех птиц такое же яркое оперение, как у попугаев,
и они порхают среди деревьев, как у нас здесь ласточки и другие птички. И
о реках, плывущих через леса и тропические джунгли. И об ураганах,
бушующих вокруг мыса Горн. Порой мне кажется... вот только этого я и хочу
- все это увидеть.
Он открыл глаза. Беспокойно заворочался в постели. А потом сказал:
- А ты, Рут? Чего хочешь ты?
Но она в ответ только покачала головой и почти тут же ушла. И
остановилась на площадке лестницы перед дверью комнаты, в которую не
решалась войти.
Было без малого четыре часа утра. Она немного забылась, но сон ее был
беспокоен, он был как бы продолжением сна Джо, и она отшатывалась в страхе
от угрожавших ей лиц деревьев, а потом увидела, что все эти лица имеют
сходство с теми людьми, которые побывали здесь у нее со вчерашнего дня, -
с Поттером и с Элис, с Дэвидом Колтом, со священником и с другими тоже, с
теми, с кем ей еще предстояло встретиться, - с Дорой и Артуром Брайсами и
односельчанами. Ей казалось, что сон этот длился целую вечность, но, когда
она проснулась, было только начало шестого. Она села на кровати, ожидая,
когда кошмар мало-помалу развеется и в голове у нее просветлеет, мысли
очистятся, отступят все эти лица, воспоминания, страхи. Она следила, как
стрелки часов приближаются к половине шестого, к шести, затем к семи
часам, и тут в комнату тихонько вошел Джо.
Наступил четверг. Еще один, всего лишь один день и одна ночь, еще одна
крошечная частица драгоценного времени, подобная капельке воды, повисшей
на краю крана и готовой упасть и разлететься брызгами.
В кухне Джо растопил плиту и поставил на огонь чайник. Доносившиеся
оттуда звуки успокаивали ее.
Только что пробило пять часов. Занимался новый день. Рут умылась под
краном на кухне, и холодная как лед вода обожгла ей кожу.
В этот час - между угасанием лунного-света и первыми проблесками зари -
все вокруг показалось ей странно нереальным, и сама она казалась себе
невесомой, словно во сне. Но высокая трава по краям тропинки, похожая на
мокрые перья, щекотала ей ступни, и мир все так же был вполне реален.
Тропинка вывела ее на прогалину между берез, которая примерно с милю
полого поднималась вверх. Всю ночь население леса пряталось по норам и
гнездам, но, когда Рут подошла к ограде поля, первые пичужки уже совершали
сюда свои пробные налеты.
Небо светлело, и она увидела туман, лежавший на лугу и на опушке леса и
похожий на мягкие сероватые клубки шерсти. Трава под ее ногами пахла свежо
и сочно, и от тумана, когда она ступила в полосу его, тоже исходил
своеобразный сырой запах.
В лесу начинался крутой спуск в овраг, где болотистая почва была
покрыта густым слоем мокрых листьев и мха, и Рут приходилось хвататься за
ветви и корни деревьев, чтобы не упасть. Но с каждой минутой близился
рассвет, и теперь уже серые очертания деревьев стали выступать из мрака за
несколько футов впереди. Рут не испытывала страха, все чувства ее молчали,
и мысли были направлены только на одно - добраться туда.
Внизу туман был гуще, он волочился за ней клочьями газового шлейфа.
Березы уступили место дубам и вязам, а между стволами рос невысокий
кустарник и папоротники. Дорогу ей перебежала ласка, блеснув красными, как
ягоды, глазами. Потом начался новый спуск - к последней вырубке. Здесь
царила тишина. И мало-помалу, по мере того как первые лучи света
просочились в чащу, все стало окрашиваться в свои природные цвета; серый
цвет распался на множество оттенков, а коричневая земля, и мертвые листья,
и серебристые лишайники, и гниловато-зеленый мох сделались явственно
отличимыми друг от друга.
Хелм-Боттом.
Сначала она не заметила ничего, ничто не сказало ей, что это и есть то
самое место. А потом груда срезанного кустарника у нее за спиной и
обрубленные ветви деревьев - все совместилось воедино.
Само же дерево лежало несколько поодаль: корни, наполовину вывернутые
из земли, словно зубы из десен, оставили позади себя рваные раны. Подойдя
ближе, она увидела, что все сгнило изнутри, изъеденная гнилью сердцевина
походила на мертвые, высохшие соты. Но ветви казались здоровыми, свежими,
и на них уже завязались почки. Никто не был повинен в случившемся, никто
не мог ничего предугадать.
Очень медленно Рут опустилась на корточки и приложила руки к коре
дерева. Покрытая мхом, на ощупь она слегка походила на губку. Так вот оно.
ОНО. Впрочем, она, понятно, не могла знать, какой именно своей частью
дерево упало на Бена - почва кругом была изрыта, истоптана, везде
множество следов мужских сапог... Бена могло уложить где угодно.
Она вдруг поняла, что именно здесь, в лесу, и должен был Бен найти свою
смерть. Это был его дом, он знал его с детства, он был лесным жителем. Она
почувствовала благодарность. Она не хотела бы видеть его больным, месяцами
прикованным к постели в какой-нибудь неизвестной больнице. Все было
правильно.
Острый луч солнца пробился между ветвями, упал на паутину, свисавшую с
куста боярышника, и она заискрилась крошечными бусинками влаги. Рут совсем
окоченела, стоя на коленях; она чувствовала, как сырость проникает сквозь
одежду, но не двигалась с места; она прижалась лицом к упавшему дереву,
черпая в нем что-то похожее на мужество и надежду. Она, казалось,
задремала, и какие-то картины замелькали перед ее глазами, сменяя друг
друга, словно игральные карты; она слышала щебетанье птиц, а потом в него
вплелись отрывочные звуки голосов, и ей почудилось, что это пришли за ней
сюда, в лес, и окружают ее со всех сторон.
Когда она снова открыла глаза, ей стало понятно еще и другое. Это
хорошее место, потому что здесь умер Бен, а он был хороший. И стоит ей
только прийти сюда, и она будет обретать покой, и все страхи развеются,
потому что здесь с ней не может случиться ничего плохого. Ведь если дурная
смерть оставляет на месте, которое она посетила, злой след, то разве
хорошая смерть не может оставить позади себя добрый след?
Прошло немало времени, прежде чем она поднялась с колен и принялась
растирать свои затекшие ноги.
Туман, подобно пуховой перине, лежал на слое слой в низине Лоу-Филд.
Рут попадались грибы - с нежной розовато-коричневой бахромой снизу и
замшево-бархатистыми белыми головками; их набралось больше дюжины, и она
рассовала их по карманам, а оставшиеся понесла в сложенных ковшиком
ладонях, взобралась с ними обратно на холм, пересекла выгон и у ворот
увидела Джо, который ждал ее, исполненный тревоги. Она издали окликнула
его, желая успокоить, и осел, услышав ее крик, закричал тоже.
- Рут...
- Все в порядке.
- Грибы!
- Я собрала их в Лоу-Филд.
Он метнул на нее быстрый взгляд.
- Я ходила туда. В Хелм-Боттом. Я не могла не пойти.
- Понятно.
- Я должна была пойти одна.
- Все в порядке?
- Да.
Да, потому что теперь ей есть на что опереться, и она найдет в себе
силы пройти через этот день. Она страшилась конца и боялась заглянуть
туда, потому что знала: самое страшное настанет для нее тогда, когда для
остальных все будет кончено.
3
Когда она свернула к Фосс-Лейн и увидела дом, ей снова стало казаться,
что она существует как бы отдельно от своего тела и наблюдает себя со
стороны - с любопытством, но без волнения. У входа толпились люди; они
немного подались назад, переговариваясь между собой, но, увидев ее,
замолчали. Она была в коричневой юбке и жакете, но без шляпы, потому что
шляпы у нее не было, а она не догадалась приобрести ее специально к
похоронам. К тому же шляпа изменит ее, и она станет не такой, какой привык
видеть ее Бен.
В дверях она приостановилась; сердце ее колотилось бешено, и она
судорожно сцепила руки.
Они были там. Все они - и все в черном; женщины в шляпах, а мужчины в
костюмах и с нарукавными повязками - строгие, непохожие на себя. И когда
она вошла в маленькую прихожую, они тоже замолчали. Никто не подошел к
ней.
Дора Брайс сидела в кресле у очага, прижимая платок к глазам. В комнате
было жарко. Рут казалось, что она задохнется, ей хотелось убежать от этих
мертвенно-бледных, погребальных лиц. Какое отношение имеют они все к ней
или к Бену? Ей вспомнилось, что Джо рассказывал ей, как на заре
христианства люди на похоронах одевались в белые одежды и предавались
радости.
- Рут...
Артур Брайс взял ее руку, потом неловко отпустил. Шея у него стала
красной, и вены вздулись над белым воротничком.
Быть может, он не испытывал к ней неприязни, быть может, если бы не
женская половина семьи, он мог бы стать ей другом. Но он присоединился к
ним - Дора и Элис знали свое дело.
А кто все эти люди? Они выглядели странно - все на одно лицо; вероятно,
это дяди, тетки и кузины Брайсов. Никто из них не был с ней в родстве.
Одни вскидывали на нее глаза и тут же отводили взгляд, другие упорно
глядели на нее с хмурым видом. Она думала: вы все слышали обо мне и верили
тому, что слышали, а уж чего-чего только не говорили вам обо мне.
Где Джо? Хоть бы появился Джо. Никогда еще не чувствовала она себя
такой одинокой, такой отчужденной от всех, и ей оставалось только
рассчитывать на свою гордость и мужество.
- Ты, верно, хочешь подняться наверх?
Артур Брайс стоял у подножья лестницы, и в первую минуту она ничего не
поняла. А когда смысл его слов дошел до ее сознания, она попятилась,
комната поплыла у нее перед глазами и в ушах зазвенело.
- О нет, - сказала она. - Нет.
Дора Брайс подняла голову:
- Ты не хочешь отдать ему последний долг? Ты не хочешь даже проститься
с ним?
- Не надо бояться. Я поднимусь с тобой, детка. - Артур Брайс оттянул
воротничок. - Он выглядит так...
- Нет!
Она увидела выражение лица Элис, вспомнила, что та сказала ей прошлой
ночью: "Ты бесчувственная, не можешь даже плакать". Но она не могла
заставить себя подняться наверх, увидеть его тело, лежащее в гробу,
который скоро будет заколочен навек, - это было выше ее сил. И какое это
имело значение теперь? Она окинула взглядом комнату. Значит, все они уже
побывали там, наверху? Да. Ей представилась длинная вереница черных фигур,
взбирающихся на лестницу и заглядывающих в гроб. Где лежит Бен. Бен. Как
они могут? Как это возможно, что столько людей смотрели на него, касались
его, мертвого, а она - нет?
Но так даже лучше. Она думала: Бен не принадлежит им. Когда я в
последний раз видела его, он был жив, он удалялся по тропинке ранним утром
одного из самых обычных дней, и мы оба были счастливы, и это я и сохраню в
памяти и не хочу, чтобы мертвая маска заслонила от меня этот его облик.
Дора Брайс что-то говорила, но голова ее была опущена, слезы мешали ей
говорить, и слова звучали невнятно.
- Мы приготовили для тебя постель. На сегодняшнюю ночь.
- Нет. Я вернусь домой.
- Туда, к себе наверх? Ты хочешь быть там одна в сегодняшнюю ночь?
О господи боже, все, похоже, начинается сначала! Ей захотелось крикнуть
им: оставьте меня в покое, оставьте меня в покое!
- Для тебя будет лучше побыть хотя бы разок с нами. В такой день, как
сегодня.
- Зачем?
- Хотя бы это-то ты можешь сделать? - Голос Элис прозвучал громко, на
всю комнату - ясный и равнодушный.
Зачем? Какое это может иметь значение для них, если она проведет под их
кровом сегодняшнюю ночь? Почему, если она сегодня вернется к себе, в свой
дом, это будет нехорошо, неуважительно с ее стороны?
Больше ничего не было сказано, ибо тут послышался шум шагов, люди в
черных сюртуках стали один за другим появляться на пороге и, проходя мимо
Рут, подниматься по лестнице. Рут подумала: я еще могу подняться туда, еще
могу, это последняя возможность. Она видела, что Артур Брайс смотрит на
нее, ждет, чтобы она сделала это.
Она отвернулась. Увидела за окном машину и кучку людей, стоявших в
ожидании, глазевших на дверь, откуда должна появиться семья покойного, за
которой они пойдут следом через всю деревню к церкви на холме.
Кто-то притворил наверху дверь, но звуки все равно долетали до Рут:
глухое постукивание молотка.
Машина ползла очень медленно, два факельщика шли впереди нее и два
позади, а за ними тянулась траурная процессия, похожая на цепочку черных
муравьев. Когда Фосс-Лейн остался позади, из-за плотных кучевых облаков
выглянуло солнце. Рут чувствовала себя спокойно и отъединенно от всего
окружающего. Она шла в стороне, одна, ей никто не был нужен. Джо шел
следом, в двух шагах от нее, с тревогой наблюдая за ней.
Гроб был из светлого, цвета меда дерева. Рут казалось, что он не имеет
никакого отношения к Бену - ведь Бен был здесь, куда бы она ни взглянула,
везде был Бен, он шел рядом с ней и время от времени касался ее локтя, как
бы подбадривая, утешая. Ей хотелось сказать: "Ты ушел, а теперь вернулся
обратно. Куда ты уходил? Зачем? Зачем?"
Она спрашивала себя: может быть, я схожу с ума?
Приходский священник и викарий стояли в ожидании у двери покойницкой,
возле церкви, выложенной по фасаду песчаником, и казались в своих
черно-белых одеяниях похожими на сорок, и внезапно Рут вспомнился тот
день, когда она венчалась с Беном, вспомнилось, как они пришли сюда рано
утром, одетые просто, в кремовые шерстяные пуловеры, без шляп, без
перчаток, без цветов. Обвенчали их быстро, в церкви было человек
пять-шесть, и оттуда они пошли прямо домой, и свадебного стола не было.
Они оба захотели, чтобы было так, и им было наплевать, что станут говорить
в деревне об этой внезапной скромной церемонии. И Доре Брайс волей-неволей
пришлось смириться, но она, конечно, во всем винила Рут, считала, что она
восстановила Бена против матери.
Зазвонил колокол, и все бессознательно зашагали в такт колокольному
звону, и Рут казалось, что все стало замирать - и ее дыхание, и удары
сердца, и шаги священников и факельщиков - и скоро остановится совсем, все
остановится.
И на мгновение так все и произошло: время остановилось, и люди,
ставившие на место гроб, отступили назад, и все застыли - каждый на своем
месте, - и оба священника стояли, ожидая, когда умолкнет колокольный звон.
И колокол умолк. И церковь погрузилась в молчание.
Рут оказалась впереди всех - одна, рядом только Джо; до нее доносились
рыдания, всхлипывания, кашель, шарканье ног, но она могла не видеть лиц.
Джо стоял как каменный.
Священник что-то произносил, Рут отчетливо слышала слова, но не
улавливала их смысла, словно они звучали на каком-то незнакомом языке. Все
ее чувства были напряжены до предела, все вокруг приобрело отчетливые,
резко очерченные формы, и уши ее ловили звук многих дыханий.
А потом это открылось ей так же внезапно и ошеломляюще, как тогда, на
пути с тефтонского рынка домой. Все засветилось внутренним светом - и
каменные стены церкви, и темное дерево кафедры, и белые и желтые цветы на
гробе, и цветные стекла окон, и медные решетки, - все стало частью единого
целого, все слилось в невиданной, сияющей красоте. И снова все заняло свое
место в общей картине, и смысл вещей зазвенел в ее мозгу, и она уже могла
найти им наименование, могла рассказать о них, и теперь наконец она
услышала и слова, и они были ей понятны:
"И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля
миновали, и моря уже нет. И я Иоанн увидел святый город Иерусалим, новый,
сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа
своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с
человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с
ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет
уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло".
(Апокалипсис, гл.21, стих 1-4.)
Вот оно, это откровение свыше, которое, объединяя ее с Беном, отчуждало
от всех, когда она стояла там, впереди других, с рассыпавшимися по плечам
медно-рыжими волосами. С Беном, который здесь. ЗДЕСЬ. Она почувствовала
дурноту, но не от горя, а от радости, потому что любовь была сильнее
смерти.
Ветер дул им в лицо, шелестел погребальными цветами, шумел в верхушках
тополей за церковью, и тучи плыли низко-низко, тяжелые от еще не
пролившегося дождя.
Когда комья земли с легким стуком стали падать на светлую крышку гроба,
Рут подумала: если упасть сейчас на колени и попросить, чтобы крышку
подняли, гроб окажется пуст. У нее не укладывалось в сознании, как все эти
люди, стоявшие вокруг могилы, похожие в своих черных одеждах на ворон,
могут верить - а они верили, - что Бен мертв. Она видела: они наблюдают за
ней и думают, верно, что она все еще не может осознать случившегося, иначе
почему она не плачет? От гордости? А как же может она плакать? Какая у нее
причина для слез? У всех были безжизненные лица, распухшие, раскисшие от
слез, и ей хотелось крикнуть им: "Это вы мертвецы. Вы!" Ибо ей казалось,
что им нет места в том, что она называла жизнью; у них не было ничего
общего с живыми, трепетными красками цветов и трав, и с божественными
порывами ветра, и с жаркой кровью, бегущей по ее жилам.
Кто-то прикоснулся к ее руке. Джо. Люди уходили. Все было кончено. Она
поглядела на темно-ржавые, аккуратно уложенные груды земли по обе стороны
открытой могилы.
- Рут...
Джо плакал. Глаза у него запали, словно обведенные синяками. Рут взяла
его руку и почувствовала, как она дрожит. И по дороге с кладбища они долго
шли рядом, следом за остальными.
Какие-то люди останавливались по дороге, быть может желая заговорить с
ней, поделиться своими чувствами, но, поглядев ей в лицо, отворачивались
или отступали в сторону, не нарушив молчания.
Дора Брайс брела неверным шагом, опираясь на руку мужа, поддерживаемая
с другой стороны Элис, и вокруг нее стал понемногу собираться народ,
потому что тут все понимали свою роль, знали, как нужно обходиться с
женщиной, которая плачет или лишается чувств - словом, ведет себя как
должно, то есть на обычный лад.
И вот все снова столпились в передней комнате. И Рут видела, как
теперь, когда гроб унесли из дома, с них сходит напряжение и они - в своей
необычной одежде - начинают держать себя свободней, начинают
переговариваться друг с другом. Она видела, как руки тянутся к бутербродам
и пирожкам, крутят, крутят ложечками в чашках от лучшего фарфорового
сервиза. Джо молча сидел рядом с ней, и на нее скоро - то ли от стеснения,
то ли от неприязни - перестали обращать внимание, перестали уговаривать ее
съесть что-нибудь или выпить. Время тянулось медленно, было уже далеко за
полдень, но никто не уходил домой, и голоса, порой затихая, порой
разрастаясь все громче и громче, звенели у нее в ушах, словно стрекот
насекомых. Ее снова сковала усталость, руки и ноги одеревенели, и уже не
было ни сил, ни воли сделать еще одну попытку вернуться домой. Глаза
резало, веки отяжелели. Она не могла пошевелиться, и казалось, никогда уже
не сможет.
Комната опустела. Все разбрелись по домам. На столб царил хаос пустых
тарелок, ложек, остатков еды. Воцарившаяся тишина заставила Рут очнуться.
Она позволила Элис отвести ее наверх, в приготовленную для нее комнату.
Комната была маленькая, очень чистая и холодная, без всяких украшений или
картин, и простыни на кровати были натянуты туго, как бинты.
Зная, что ей не уснуть, Рут даже не пыталась откинуть простыню и не
стала раздеваться, а сняла только туфли и чулки. Она приняла участие в
этом странном обряде, к которому ее принудили, потому что у нее не было
сил сопротивляться.
Но в чем заключается ее долг и что хорошего в том, что она против воли
проведет эту ночь в доме родителей ее покойного мужа, - этого она понять
не могла. Да и не старалась. Мозг у нее горел от усталости и от всех
испытаний, которые обрушивались на нее одно за другим на протяжении
последних четырех дней.
Никто не зашел к ней, да она и не жаждала никаких лицемерных проявлений
сочувствия. И все же, лежа на высокой узкой кровати и прислушиваясь к
звукам, разносившимся по дому, она была бы рада ощутить хоть чье-то
присутствие, все равно чье, услышать чей-то голос.
До глубокой ночи до нее доносились причитания Доры Брайс; она слышала
их так отчетливо, словно в доме рухнули все перегородки. Это были ужасные
звуки, и Рут становилось стыдно за женщину, которая их порождала, и стыдно
за себя, за то, что она на такое неспособна. Эти вопли то затихали, то
вновь набирали силу, подчиняясь странному, безумному, в них самих
заложенному ритму, и наконец завершились приглушенными рыданиями и
негромким бормотанием Артура Брайса. Послышались шаги вверх и вниз по
лестнице. Элис спустилась к матери, и теперь оттуда доносился и ее плач.
Рут лежала в оцепенении. Эта ночь была длиннее всех прожитых ею ночей,
вместе взятых. За стенами дома ветер тоненько и жалобно завывал на свой
лад.
Где-то посреди ночи Рут встала, выглянула в окно и увидела стылые
серо-стальные тучи, быстро ползущие по лику луны, и в мозгу у нее
зазвенели слова баллады, в которой говорилось о смерти:
Зарыли в могилу - яблоня в головах.
Ох, ах, яблоня в головах.
В землю зарыли, теперь он в могиле.
Ох, ах, яблоня в головах.
Плач Доры Брайс замер, в доме все стихло. Теперь Рут могла дать волю
слезам. Но она не станет плакать - только не здесь, нет. И в этом была
своя гордость, возобладавшая над горем: она не даст им услышать свою муку,
как раньше они не сумели ее увидеть.
Сейчас ей казалось особенно странным, что это - семья Бена, что такой
человек, как Бен, мог быть сыном этих людей. Или Джо - потому что Джо тоже
был инородным телом здесь. Только Элис была сродни им, только она
унаследовала их ограниченность и бессердечие.
Бен привел ее в Фосс-Лейн через неделю после их первой встречи. Потому
что за это короткое время оба они уже увидели свое будущее, поняли, что
оно предопределено им так же бесповоротно, как деревьям предопределено
расти. Бен пришел за ней к ее крестной Фрай в воскресенье после полудня, и
Рут была очень обеспокоена тем, что ей надеть, чтобы это не выглядело
слишком официально или слишком нарядно, но вместе с тем и не слишком
затрапезно - словом, так или иначе, не оказалось совсем не тем, что надо.
Бен только посмеялся над ней. "Это ведь ты, - сказал он. - И они должны
познакомиться с тобой, так ведь? Им будет все равно, что ты на себя
наденешь, они этого даже не заметят".
Но он должен же был знать, что это не так, и первое, что они увидят,
это ее платье, и браслет, и какие на ней туфли, и как она причесана -
всякие мелочи; их они будут рассматривать и по ним судить о ней. Она
старалась быть дружелюбной, стать своей для них. Теперь-то она знала, что,
как бы она ни выглядела, как бы ни была одета, что бы она ни сказала, как
бы ни вела себя, это ничего бы не изменило - они заранее невзлюбили ее.
Любая женщина, которой вздумалось бы увести от них Бена, была для них
неприемлема и не могла заслужить их одобрения.
И сегодняшний день воскресил в ее памяти ту, первую встречу, потому что
и сегодня все было так же, как в тот раз. Они сидели тогда в парадной
комнате на краешках неудобных стульев, пили чай из лучших фарфоровых
чашек, и она не знала, что сказать им, не могла придумать ничего, и потому
молчала, а они решили, что она гордячка, и навсегда заклеймили ее этим
словом. Ей вспомнилось, как они глядели на нее и как Бен тоже умолк, не
зная, как прийти ей на помощь, и один только Джо оставался самим собой -
рассказывал о том, какое он нашел местечко, где растет лесная малина.
И теперь она думала: ноги моей не будет больше в этом доме. Здесь нет
ни любви, ни доброты, ни дружелюбия - ничто не привязывает меня к ним, а
они будут этому только рады. Я умру для них, как умер Бен. Нет - больше,
бесповоротней, потому что они будут копить воспоминания о нем, как другие
хранят старые письма, и будут цепляться за них; Дора Брайс будет цепляться
за воспоминания о прошлом, о тех днях, когда я еще не была женой Бена; она
до конца дней своих будет пестовать свое горе и жалость к себе самой, а
меня очень легко вычеркнет из своей памяти.
Рут была испугана скопившейся на дне ее души горечью.
А ночь все длилась. Рут прислушивалась к ударам своего сердца и шуму
ветра и не находила себе утешения.
Скончался наш Бен, в земле его прах.
Ох, ах, в земле его прах.
Пролежав без сна в холодной комнате сто - так ей казалось - лет и
почувствовав приближение рассвета, она натянула чулки, с башмаками в руках
спустилась вниз и крадучись прошла по притихшему дому, то и дело
приостанавливаясь, боясь кого-нибудь разбудить. Но никто не проснулся.
Часы в кухне показывали без десяти пять, но было еще темно и очень
холодно. Снова поднялся ветер. И где-то на улице хлопнула калитка.
На кухонном столе лежал сверток в оберточной бумаге. Вечером Элис
сказала, указав на него Рут: "Можешь забрать с собой. Должно быть, теперь
это принадлежит тебе?" Но Рут была тогда в таком оцепенении, что смысл
этих слов не дошел до нее. Сейчас она потрогала сверток и догадалась, что
в нем какие-то старые вещи Бена, которые он не взял, когда уходил из дома,
и теперь от них хотели освободиться.
С минуту она стояла в нерешительности, испытывая чувство вины. Может
быть, надо оставить записку, извиниться за свой уход. Но что может она
сказать им, чтобы заставить их поверить ей? Ведь ничего нельзя изменить,
все останется так, как есть. Ей нечем было дышать в этом доме. Хотелось
навсегда отряхнуть прах его со своих ног, забыть, что она когда-то
переступала его порог.
Она взяла сверток, отворила наружную дверь, и струя холодного ветра с
силой ударила ей в лицо. Обледеневшая дорога тускло поблескивала из мрака.
И тогда она бросилась бежать по темной улице; взвихренные ветром волосы
развевались у нее за спиной как парус; она то и дело спотыкалась и чуть не
падала на скользкой дороге, но думала только об одном: прочь отсюда,
скорее домой. Словно в этом усилии, в борьбе с ветром, она могла
очиститься, рассчитаться за вчерашнее. Но, выбежав за околицу, она
вынуждена была умерить шаг и остановиться: кровь стучала у нее в висках,
голова разламывалась, она судорожно пыталась отдышаться.
Когда она двинулась дальше, вверх по склону, к выгону, теперь уже не
спеша, так как совсем обессилела, небо начинало чуть-чуть светлеть.
Здесь все вокруг выглядело привычным и бесстрастным, как лик луны. И
безжизненным. Озарение, сошедшее на нее вчера, чувство радости,
просветления, прозрения ушло, чтобы никогда не возвратиться. Потому что
разве не было все это обманчивым? Она была тогда не в своем уме. А теперь
она видела дом, и выгоны, и верхушки деревьев, и это был ее мир, и она
знала ему цену, взирая на него в неверном свете занимавшейся зари.
Но она была снова дома. И благодарна за это. Здесь она могла оставаться
самой собою, жить или умереть. Ничего не делать. Терпеть.
Ветер внезапно стих. Она отворила дверь черного хода и остановилась,
ожидая, чтобы молчание дома поглотило ее. Она уже поняла, что ей надо
делать. Вот теперь ей уже некуда бежать. Она стала подн...
