Элизабет Гаскелл. Крэнфорд
страница №2
...а нанести еще один-два завершающих удара.- Я считаю, что публиковаться выпусками - это вульгарно и унижает
достоинство литературы.
- А как выходил "Рассеянный", сударыня? - осведомился капитан Браун, но
так тихо, что, мне кажется, мисс Дженкинс не могла расслышать этих слов.
- Стиль доктора Джонсона - образец для начинающих авторов. Мой отец
рекомендовал его мне, когда я начала писать письма, и на нем я сформировала
мой собственный стиль; рекомендую его и вашему любимцу.
- Мне было бы очень жаль, если бы он сменил свой стиль на подобную
напыщенность, - сказал капитан Браун.
Мисс Дженкинс сочла это личным оскорблением, хотя капитану такая идея и
в голову не могла прийти. Она и ее друзья считали, что в эпистолярном жанре
она блистает. Сколько, раз видела я, как черновик ее письма переписывался и
исправлялся, прежде чем она "улучала минутку перед самой отправкой почты,
чтобы заверить" своих друзей в том-то и том-то. Теперь она с достоинством
выпрямилась и на последние слова капитана Брауна сказала только, отчеканивая
каждый слог:
- Я предпочитаю доктора Джонсона мистеру Бозу. Утверждают, - за
верность этого я не ручаюсь, - будто слышали, как капитан Браун сказал sotto
voce: {Вполголоса (итал.).} "Черт бы побрал доктора Джонсона". Если это и
правда, то он тут же почувствовал себя виноватым, что и доказал, подойдя к
креслу мисс Дженкинс и попытавшись завязать с ней разговор на более приятную
тему. Но она осталась неумолимой. На следующий день она произнесла
упомянутую мною фразу о ямочках мисс Джесси.
ГЛАВА II
КАПИТАН
Невозможно прогостить месяц в Крэнфорде и не получить подробных
сведений о том, как живет каждый из его обитателей, и задолго до того, как
мой визит окончился, я уже узнала о семействе Браунов очень многое. Не о их
бедности - о ней они с самого начала говорили откровенно и просто и не
скрывали, что им приходится жить очень экономно. Городку оставалось только
обнаружить, насколько неисчерпаема сердечная доброта капитана и насколько
разнообразны ее проявления, которых сам он вовсе не замечал. Кое-какие из
них довольно долго давали пищу для пересудов. Читали мы мало, почти все дамы
были довольны своей прислугой, и тем для разговоров не хватало. А потому мы
во всех подробностях обсудили случай, когда капитан в одно очень скользкое
воскресное утро забрал из рук бедной старухи ее обед. Выходя из церкви, он
увидел, как она бредет из пекарни, заметил, что ноги ее почти не слушаются,
и с тем же достоинством, с каким он делал решительно все, освободил ее от
ноши и шел по улице рядом с ней, пока благополучно не донес тушеную баранину
с картофелем до самого ее дома. Это было сочтено весьма эксцентричным
поступком, и мы ждали, что утром в понедельник капитан отправится делать
визиты, дабы оправдаться и удовлетворить крэнфордские понятия о приличиях,
но он ничего подобного не сделал, после чего было решено, что ему стыдно и
он прячется от людских глаз. От души сжалившись над ним, мы начали
повторять? "В конце концов воскресное происшествие доказывает, что у него
очень доброе сердце". И было решено утешить его, как только он появится
среди нас, но - увы! - он явился ничуть не пристыженный, разговаривал
обычным густым басом, как всегда откинув голову в неизменном щегольски
завитом парике, и мы были вынуждены заключить, что он попросту забыл про
воскресное событие.
Между мисс Пул и мисс Джесси Браун благодаря шетландской шерсти и новым
вязальным спицам завязалось нечто вроде дружбы, а потому, когда я гостила у
мисс Пул, то виделась с Браунами гораздо чаще, чем когда жила у мисс
Дженкинс, которая так и не простила капитану Брауну его, как она выразилась,
оскорбительных замечаний но адресу изящной и приятной беллетристики доктора
Джонсона. Я узнала, что мисс Браун терзает какой-то медленный и неизлечимый
недуг и что страдания придают ее лицу ту угрюмость, которую я прежде сочла
свидетельством плохого характера. Порой она действительно сердилась по
пустякам - когда нервное раздражение, вызывавшееся ее недугом, оказывалось
свыше ее сил. Мисс Джесси сносила эти припадки раздражительности даже еще
более терпеливо, чем горькие самообвинения, которыми они неизменно
завершались. Мисс Браун упрекала себя не только за вспыльчивость и
нетерпеливость, но и за то, что из-за нее отец и сестра вынуждены во всем
себе отказывать, лишь бы покупать дорогие лекарства и лакомства, которые в
ее состоянии были ей необходимы. Она с такой охотой сама приносила бы жертвы
ради них и облегчала бы их заботы, что в результате природная щедрость ее
души оборачивалась лишней причиной для раздражения. Мисс Джесси и капитан
сносили все это не только безропотно, но с нежной любовью. Когда я побывала
у них дома, я простила мисс Джесси фальшивое пение и платья, не совсем
идущие к ее возрасту. Я поняла, что (увы, сильно потертые) сюртуки капитана
с ватной грудью и его каштановый парик "а-ля Брут" - это остатки его
щегольской военной молодости, которые он теперь без смущения донашивал. Он
был мастером на все руки, чему немало способствовал опыт, приобретенный в
казармах. По его собственному признанию, своими сапогами он бывал доволен,
только когда чистил их сам, но, впрочем, он охотно облегчал труд их
маленькой служанки и всякими другими способами - возможно, сознавая, что
из-за болезни его дочери ее место никак нельзя назвать завидным.
Вскоре после описанного мною достопамятного диспута он попытался
примириться с мисс Дженкинс, преподнеся ей деревянный совок для угля (его
собственного изготовления), так как она постоянно жаловалась на то, что ей
очень досаждает скрежет железного совка. Мисс Дженкинс приняла его дар
холодно и поблагодарила его с церемонной вежливостью. Когда капитан ушел,
она попросила меня унести совок в чулан, чувствуя, возможно, что как ни
неприятен железный совок для угля, он все-таки предпочтительнее, чем подарок
человека, который ставит мистера Боза выше доктора Джонсона.
Таково было положение вещей, когда я покинула Крэнфорд и уехала в
Драмбл. Однако у меня было несколько усердных корреспонденток, которые
держали меня au fait {В курсе (франц.).} относительно всего, что происходило
в милом городке: мисс Пул, например, которая теперь вязала крючком с таким
же упоением, как прежде на спицах, а потому все ее письма, в сущности,
сводились к рефрену старинной песни "И белой шерсти мне купи у Флинта" -
каждую новость заключало то или иное поручение, имевшее непосредственное
отношение к вязанию крючком. Мисс Матильда Дженкинс (не имевшая ничего
против того, чтобы ее называли мисс Мэтти, когда мисс Дженкинс не было
рядом) писала милые ласковые путаные письма, время от времени осмеливаясь
высказать собственное мнение; однако она тут же спохватывалась и либо
просила меня не обращать внимания на ее слова, ибо Дебора так не думает, а
кому же судить, как не ей, либо добавляла постскриптум примерно в таком
духе: написав вышеуказанное, она успела поговорить с Деборой, и теперь
убеждена... и т. д. (чаще всего тут следовало полное отречение от мнения,
которое она высказала в злополучном письме). Далее мне писала мисс Дженкинс
- Дебора, ревниво оберегавшая свое библейское имя, которое дал ей ее
покойный отец, от фамильярных сокращений. Я даже думаю, что она взяла свою
библейскую тезку себе за образец, и, право, в ней было сходство с этой
суровой пророчицей - разумеется, со скидкой на разницу в воспитании и
различие в одежде. Мисс Дженкинс носила мягкий, завязанный бантом галстук,
шляпку, похожую на жокейское кепи, и вообще у нее был вид женщины с сильной
волей, хотя она с презрением отнеслась бы к нынешним утверждениям, будто
женщины равны мужчинам. Равны! Она прекрасно знала, что они гораздо их выше.
Но вернемся к ее письмам. Все в них было достойным и величавым, как она
сама. Я недавно перечитывала их (милая мисс Дженкинс, как я благоговела
перед ней!) и приведу здесь один отрывок, тем более что он касается нашего
друга капитана Брауна:
"Высокородная миссис Джеймисон только что покинула меня; пока мы
беседовали, она сообщила мне о том, что вчера ей нанес визит былой друг ее
незабвенного супруга лорд Молверер. Вряд ли вы сумеете отгадать, что привело
милорда в пределы нашего небольшого городка. Это было желание повидать
капитана Брауна, с кем, как оказывается, милорд встречался средь "войн в
пернатых шлемах" и кому выпала честь оградить милорда от гибели, когда ему
угрожала ужасная опасность неподалеку от мыса, незаслуженно носящего
название мыса Доброй Надежды. Вам известно, что нашему другу миссис
Джеймисон несколько не хватает духа невинного любопытства; а потому вы не
будете особенно удивлены, узнав, что она не смогла сообщить мне, какова была
природа вышеуказанной опасности. Мне, признаюсь, хотелось узнать, каким
образом капитан Браун, чей дом поставлен отнюдь не на широкую ногу, мог
принять столь именитого гостя, и оказалось, что милорд удалился опочить
сном, и будем надеяться, сладким, в гостиницу "Ангел", однако два дня, в
течение которых он озарял Крэнфорд своим августейшим присутствием, милорд
делил браунианский стол. По словам миссис Джонсон, жены нашего городского
мясника, мисс Джесси купила ножку ягненка, но об иных приготовлениях к
приему, достойному столь именитого гостя, я ничего не слышала. Быть может,
они угощали его "яствами духа, напитком беседы ученой", и нам, тем, кому
известно прискорбное пренебрежение капитана Брауна "к прозрачным родникам
родного языка, ничем не замутненным", возможно, следует порадоваться тому,
что он имел случай улучшить свой вкус, беседуя с элегантным и утонченным
членом британской аристократии. Но кто свободен от тех или иных человеческих
слабостей и недостатков?"
С той же почтой я получила по письму от мисс Пул и мисс Мэтти.
Крэнфордские любительницы переписки не могли упустить такую новость, как
приезд лорда Молверера, и извлекли из нее все, что было возможно. Мисс Мэгги
смиренно извинилась, что пишет одновременно с сестрой, которая настолько
лучше ее могла рассказать, какая честь выпала Крэнфорду. Однако, несмотря на
небезупречную орфографию, именно письмо мисс Мэтти дало мне наиболее полное
представление о том, в какое волнение был ввергнут городок из-за визита
лорда. Ведь за исключением прислуги в "Ангеле", Браунов, миссис Джеймисон и
маленького мальчика, которого милорд выругал, когда тот задел грязным
обручем его аристократическую ногу, он, насколько я знаю, никого не удостоил
там беседой.
В следующий раз я приехала в Крэнфорд летом. За время моего отсутствия
там никто не родился, никто не умер и никто не сочетался браком. Все жили в
прежних своих жилищах, и почти все носили те же отлично сохраненные
старомодные платья. Наиболее замечательным событием был ковер, который
барышни Дженкинс купили для гостиной. Ах, сколько хлопот доставляли нам с
мисс Мэтти солнечные лучи, которые во вторую половину дня все время норовили
упасть на этот ковер сквозь незанавешенное окно! Мы клали на эти места
газеты, а затем возвращались к нашим книгам или рукоделию, но четверть часа
спустя, увы и ах, солнце перемещалось и озаряло ковер уже в стороне от
газет, и нам вновь приходилось падать на колени и передвигать развернутые
листы. Кроме того, мы были очень заняты все утро перед званым вечером мисс
Дженкинс: следуя ее указаниям, мы отрезали полосы от газет, сшивали их и
укладывали узенькие дорожки к каждому стулу так, чтобы обувь гостей не
загрязнила и не осквернила чистоты ковра. А вы в Лондоне изготовляете для
каждого гостя особую бумажную дорожку?
Капитан Браун и мисс Дженкинс держались друге другом довольно натянуто.
Литературный спор, завязавшийся на моих глазах, остался открытой раной,
легчайшее прикосновение к которой причиняло им страдания. Иных расхождений
во мнениях между ними никогда не было, но этого одного оказалось достаточно.
Мисс Дженкинс не могла удержаться и, не обращаясь прямо к капитану, говорила
вещи, адресованные, несомненно, ему. А он, правда, ничего не отвечал, но
барабанил пальцами по столу, и этот его демарш весьма ее уязвлял, как
поношение доктора Джонсона. Он слишком выставлял напоказ предпочтение,
которое отдавал сочинениям мистера Боза, и однажды, идучи по улице,
настолько углубился в них, что чуть было не толкнул мисс Дженкинс; и хотя
его извинения были горячими и искренними, и хотя, собственно говоря, ничего
не произошло - он только испугал ее и перепугался сам, - она призналась мне,
что предпочла бы, чтобы капитан сбил ее с ног, лишь бы он при этом читал
более возвышенную литературу. Бедный мужественный капитан! Он выглядел
постаревшим, еще более измученным, а сукно его сюртука совсем вытерлось.
Однако весел и бодр он был, как прежде, - если только его не спрашивали о
здоровье его старшей дочери.
- Она очень страдает и будет страдать еще больше; мы делаем, что можем,
чтобы как-то облегчить ее боль. На все воля божья!
При последних словах он снял шляпу. От мисс Мэтти я узнала, что для нее
действительно делалось все. К ней был приглашен самый известный в этих краях
врач, и все его советы исполнялись, каких бы расходов они ни требовали. Мисс
Мэтти не сомневалась, что они отказывают себе в очень многом, лишь бы
больная ни в чем не нуждалась, но сами они об этом никогда не упоминали, а
мисс Джесси...
- Право, она настоящий ангел! - сказала бедная мисс Мэтти, давал волю
своим чувствам. - Она сносит раздражение мисс Браун, словно совсем его не
замечает, и после бессонной ночи, когда ее чуть ли не до зари терзали
попреками, она весело улыбается. Как это прекрасно! И встречает капитана за
завтраком такая свежая и бодрая, словно сладко спала до утра в кровати
королевы! Милочка, вы бы не стали больше смеяться над ее локончиками и
розовыми бантами, если бы видели все это, как видела я.
Я могла только почувствовать себя очень виноватой, и когда мы снова
встретились с мисс Джесси, поздоровалась с ней очень почтительно. Она
выглядела увядшей и похудевшей, а когда заговорила о сестре, ее губы
задрожали, точно от слабости. Однако она удержала слезы, уже блеснувшие в ее
красивых глазах, и, посветлев, сказала:
- Но какой Крэнфард добрый город! Право же, если у кого-нибудь обед
особенно удался, так лучшее кушанье обязательно будет прислано моей сестре в
закрытом блюде. Бедняки оставляют для нее ранние овощи у нас на крыльце. Они
отвечают коротко и ворчливо, словно чего-то стыдятся, но как бесконечно
трогает меня их заботливость!
И на этот раз слезы хлынули из ее глаз, однако через минуту-другую она
выбранила себя за них и в конце концов рассталась со мной такая же веселая и
бодрая, как всегда.
- Но почему же этот лорд Молверер ничего не сделал для человека,
который спас ему жизнь? - спросила я.
- Да видите ли, капитан Браун упоминает про свою бедность, только если
на то есть веские причины, а в обществе милорда он все время выглядел
счастливым и беззаботным, точно принц; ну, и они не извинялись за скудость
обеда - так как же ее было заметить? А мисс Браун в тот день чувствовала
себя лучше, и казалось, будто все у них обстоит отлично, так что лорд
Молверер, наверное, даже не заподозрил, как трудно им живется на самом деле.
Зимой он, правда, часто присылал им дичи, но теперь он путешествует за
границей.
Я часто замечала, как умеют в Крэнфорде использовать всякие мелочи,
чтобы делать приятное другим. Розовые лепестки ощипывались прежде, чем они
успевали осыпаться, и из них приготовлялась душистая смесь для кого-нибудь,
у кого нет сада, пучочки лаванды посылались обитателю большого города, чтобы
рассыпать их в ящиках комода или сжигать в спальне больного, страдающего
хроническим недугом. Крэнфорд ревностно делал подарки, на которые многие
взглянули бы с пренебрежением, и оказывал услуги, казалось бы, не стоящие
затраченного на них труда. Мисс Дженкинс начинила яблоко гвоздикой, чтобы
оно распространяло приятное благоухание в комнате мисс Браун, когда его
нагреют, и каждую вкладываемую в него гвоздичку сопровождала джонсонианской
фразой. Стоило ей теперь подумать о Браунах, как она начинала говорить на
манер доктора Джонсона, а поскольку в это лето они постоянно занимали ее
мысли, то я все время выслушивала звучные трехэтажные предложения.
Как-то капитан Браун явился с визитом, чтобы поблагодарить мисс
Дженкинс за множество мелких любезностей, о которых я до тех пор ничего не
знала. Он внезапно превратился в старика, его глубокий бас звучал
надтреснуто, глаза потускнели, лицо избороздили морщины. О состоянии своей
дочери он уже был не в силах говорить бодро, но то немногое, что он сказал,
было сказано с мужественной благочестивой покорностью судьбе. Дважды он
повторил: "Только богу известно, чем была для нас Джесси" - и после второго
раза поспешно встал, молча пожал нам всем руки и вышел.
К вечеру мы заметили на улице кучки людей, которые с ужасом на лицах
выслушивали какую-то весть. Некоторое время мисс Дженкинс недоумевала, что
могло случиться, а затем все-таки решила пренебречь требованиями хорошего
тона и послала Дженни узнать, в чем дело.
Дженни вернулась белая как полотно.
- Ох, сударыня! Ох, мисс Дженкинс, сударыня! Эта мерзкая железная
дорога убила капитана Брауна! - И она разразилась рыданиями, потому что, как
и многие другие, она любила капитана за его доброту.
- Как?.. Где?.. Где? Дженни, перестаньте плакать и расскажите толком!
Мисс Мэтти выбежала на улицу и приказала возчику, который принес
страшную новость:
- Идите... тотчас же идите к моей сестре, мисс Дженкинс, к дочери
крэнфордского священника. Ну, скажите, скажите, что это неправда! -
восклицала она, вводя в гостиную растерявшегося возчика, который усердно
приглаживал вихры и топтал мокрыми сапогами новый ковер - но никто не
обратил на это внимания.
- Уж извините, сударыня, а так оно и есть. Я своими глазами видел! - И
он вздрогнул при этом воспоминании. - Капитан ждал лондонского поезда, а сам
читал какую-то новую книжку. А маленькая такая девочка захотела к маменьке,
убежала от сестры и ковыляет себе по рельсам. А он, как услышал поезд,
посмотрел, увидел ее и прыгнул на рельсы. Схватил ее, но у него нога
подвернулась, а поезд тут его и переехал. О, господи, господи! Это правда,
сударыня, они уже пошли сказать его дочкам. А девочка-то цела и невредима.
Ей только плечо ушибло, когда он бросил ее на руки матери. Бедный капитан
был бы этому рад, верно ведь, сударыня? Благослови его бог!
Суровое лицо дюжего возчика сморщилось, и он отвернулся, чтобы скрыть
слезы. Я взглянула на мисс Дженкинс. Ей, по-видимому, стало дурно, и она
вделала мне знак открыть окно.
- Матильда, принеси мою шляпку. Я должна пойти к бедным девушкам. Да
простит мне бог, что я иногда говорила с капитаном пренебрежительно!
Мисс Дженкинс оделась, готовясь выйти из дому, и велела мисс Матильде
налить возчику рюмочку вина. До ее возвращения мы с мисс Мэтти сидели
съежившись у камина и тихо, испуганно переговаривались. И я знаю, мы обе все
время, тихонько плакали.
Мисс Дженкинс вернулась в молчаливом настроении, и мы не посмели ее
расспрашивать. Она сказала нам, что мисс Джесси упала в обморок и они с мисс
Пул лишь с трудом привели ее в чувство, но что мисс Джесси, едва очнувшись,
попросила, чтобы одна из них пошла посидеть с ее сестрой.
- Мистер Хогтинс говорит, что ей остается жить совсем недолго и ее
нужно оберечь от этого удара, - сказала мисс Джесси тихо, не смея дать волю
своему горю.
- Но как вы сумеете это сделать, милочка? - спросила мисс Дженкинс. - У
вас не хватит сил, она заметит ваши слезы.
- Господь мне поможет... я сдержусь... Она спала, когда пришли
сказать... Может быть, она еще не проснулась. Ей будет так тяжело - и не
только из-за смерти папы, но и от мысли о том, что теперь будет со мной.
Ведь она всегда так обо мне заботится!
Они встретили взгляд ее кротких любящих глаз, и мисс Пул говорила
потом, что чуть было не расплакалась, зная, как мисс Браун обходится с
сестрой.
Однако все устроилось по желанию мисс Джесси. Мисс Браун объяснили, что
ее отцу пришлось спешно уехать по делам железной дороги. Как-то им удалось
ее убедить - как именно, мисс Дженкинс не знала. Мисс Пул обещала пока
остаться у мисс Джесси. Миссис Джеймисон прислала справиться о них. Больше
ничего в этот вечер мы не узнали, и он был очень-очень грустный. На
следующий день газета графства, которую выписывала мисс Дженкинс, поместила
подробное описание рокового происшествия. Мисс Дженкинс сказала, что стала
что-то слаба глазами, и попросила меня прочесть газету вслух. Когда я дошла
до фразы: "Доблестный джентльмен был поглощен чтением очередного выпуска
"Пиквика", который только что получил", мисс Дженкинс долго и печально
качала головой, а затем произнесла со вздохом:
- Бедный, милый, ослепленный человек!
Тело со станции должны были перенести в приходскую церковь, чтобы затем
там же предать земле. Мисс Джесси во что бы то ни стало хотела проводить
отца в последний путь и не слушала никаких убеждений. Необходимость
сдерживаться сделала ее почти упрямой, и она осталась глуха к просьбам мисс
Пул и советам мисс Дженкинс. В конце концов мисс Дженкинс уступила и после
молчания, которое, как я боялась, означало, что мисс Джесси вызвала ее
глубокое неудовольствие, обещала сопровождать ее на похоронах.
- Вы не можете быть там одна. Если я допущу подобное, это будет
попранием и приличий и человечности.
Судя по лицу мисс Джесси, это предложение ее отнюдь не обрадовало, но
все упрямство, если оно у нее было она израсходовала, отстаивая свое
намерение присутствовать при погребении. Бедняжке, конечно, хотелось в
одиночестве выплакаться на могиле любимого отца, для которого она была всем,
и на краткие полчаса свободно отдаться горю вдали от дружеских и
сочувственных глаз. Но это ей не было дано. В тот же день мисс Дженкинс
послала в лавку за ярдом черного крепа и немедленно обшила им черную
шелковую шляпку, о которой я упоминала. Кончив работу, она надела шляпку и
оглянулась на нас, ожидая нашего одобрения - восторги и восхищение она
презирала. У меня было очень тяжело на душе, но даже в минуты самого
искреннего горя нас порой непрошено навещают забавные мысли, и шляпка на
голове мисс Дженкинс представилась мне внушительным шлемом. Вот в этом-то
головном уборе, наполовину жокейском кепи, наполовину шлеме, мисс Дженкинс и
присутствовала на похоронах капитана Брауна и, насколько мне известно,
поддерживала мисс Джесси с нежной снисходительной твердостью, позволив ей
вдоволь поплакать, прежде чем они покинули кладбище.
Тем временем мисс Пул, мисс Мэтти и я ухаживали за мисс Браун, но, как
мы ни старались, ее ворчливые бесконечные жалобы не иссякали. И если мы
совсем пали духом и измучились, то как же должна была чувствовать себя мисс
Джесси! Однако она вернулась домой почти спокойной, точно обрела новые,
силы. Сняв траур, она вошла к больной, немного бледная, кроткая, как всегда,
и поблагодарила нас нежным и долгим пожатием руки. Она даже сумела
улыбнуться - слабой, ласковой, невеселой улыбкой, словно стараясь заверить
нас в том, что несчастье ее не сломило. И все же наши глаза внезапно
наполнились слезами, которые нам было бы легче сдержать, если бы она
расплакалась. Мы уговорились, что мисс Пул останется с ней на всю долгую
ночь бдения у постели больной, а мисс Мэтти и я вернемся утром, чтобы
сменить их и дать мисс Джесси возможность немного поспать. Однако, когда
настало утро, мисс Дженкинс вышла к завтраку в шлемоподобной шляпке и велела
мисс Мэтти остаться дома - она сама пойдет ухаживать за больной.
По-видимому, ее снедала великая лихорадка дружеского сочувствия,
заставлявшая ее завтракать стоя и выговаривать всем домашним.
Но никакие заботы и никакая энергичная, обладающая непреклонной волей
женщина уже не могли помочь мисс Браун. Когда мы вошли в комнату, там
властвовало нечто более сильное, чем все мы, грозное нечто, перед которым мы
были беспомощны. Мисс Браун умирала. Мы едва узнали ее голос - от
раздраженности, без которой мы его себе не представляли, не осталось и
следа. Потом мисс Джесси говорила мне, что в это утро голос и лицо ее сестры
стали вновь такими, какими они были прежде, до того, как смерть матери
сделала ее юной, робкой главой семьи, из которой теперь осталась только мисс
Джесси. Умирающая сознавала присутствие сестры, хотя нас, мне кажется, не
замечала. Мы стояли чуть в стороне, за занавеской; мисс Джесси, опустившись
на колени у изголовья сестры и наклонившись к ее лицу, ловила последний, еле
слышный страшный шепот:
- Ах, Джесси, Джесси! Какой я была эгоисткой! Да простит мне бог, что я
позволила тебе пожертвовать для меня всем! Я так тебя любила и все-таки
думала только о себе. Да простит мне бог!
- Милая, ну что ты, что ты... - сказала мисс Джесси сквозь рыдания.
- А папа! Милый любимый папа! Я не буду жаловаться, если господь даст
мне силу терпеть. Но, Джесси, расскажи папе, как мне хотелось увидеть его в
последние минуты и попросить у него прощения. Теперь он уже никогда не
узнает, как я его любила... ах, если бы я могла сказать ему это, прежде чем
умру! Какой горестной была его жизнь, а я так мало делала, чтобы облегчить
ее!
Лицо мисс Джесси словно озарилось светом.
- Родная, может быть, тебя утешит мысль, что он это знает? Милая, ведь
его заботы, его горести... - Ее голос задрожал, но она принудила себя
говорить твердо. - Мэри! Он раньше тебя ушел туда, где усталые обретают
покой. Он знает теперь, как ты его любила.
На лице мисс Браун появилось странное выражение, но в нем не было
печали. Несколько мгновений она молчала, а затем мы не столько услышали,
сколько прочли по ее губам слова:
- Папа, мама, Гарри, Арчи... - И тут новая мысль омрачила ее тускнеющее
сознание: - Но ты же остаешься, совсем одна, Джесси!
Мисс Джесси, наверное, думала об этом все время, пока молчала, потому
что теперь из ее глаз дождем хлынули слезы и у нее не сразу достало сил
ответить. Затем, сложив ладони, она воздела руки и сказала - не нам:
- "Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться!" Несколько минут спустя
мисс Браун застыла в последнем покое, чтобы больше уже никогда не страдать и
не роптать.
После вторых похорон мисс Дженкинс настояла на том, чтобы мисс Джесси
погостила у нее, а не возвращалась в опустевший дом, тем более что у нее не
было средств жить в нем дальше, как она сама нам сказала. У нее оставалось
что-то около двадцати фунтов годового дохода, не считая процентов с суммы,
которую удастся выручить за мебель - прожить на это было невозможно, и мы
начали обсуждать, каким способом она могла бы зарабатывать деньги.
- Я умею шить, - сказала мисс Джесси, - и мне нравится ходить за
больными. Кроме того, мне кажется, я сумела бы вести хозяйство, если бы
кто-нибудь взял меня в экономки, или же я могла бы служить продавщицей, если
бы меня научили моим обязанностям.
Мисс Дженкинс разгневанно объявила, что ничего подобного она делать не
будет, и почти час спустя все еще разговаривала сама с собой о том, что
"некоторые люди не понимают, что, будучи дочерьми капитана, они должны
считаться со своим положением", - когда принесла мисс Джесси глубокую
тарелку тщательно приготовленного саго и стояла над ней, словно часовой,
пока последняя ложка не была съедена, и только затем покинула комнату. Мисс
Джесси, начав объяснять мне, чем еще она могла бы заняться, незаметно
заговорила с давно ушедших днях, и я настолько заинтересовалась, что
перестала замечать время. Мы обе вздрогнули, когда мисс Дженкинс внезапно
вернулась и застала нас обеих в слезах. Я боялась, что она рассердится -
ведь она часто повторяла, что слезы мешают пищеварению, а я знала, как она
хочет, чтобы мисс Джесси поскорее окрепла. Но мисс Дженкинс не рассердилась,
вид у нее был загадочный и взволнованный, и она несколько раз прошлась мимо
нас, прежде чем заговорила:
- Я была так поражена... то есть ничуть не поражена... извините, милая
мисс Джесси... Я была очень удивлена... то есть пришел один джентльмен, с
котором вы когда-то были знакомы, дорогая мисс Джесси...
Мисс Джесси побелела, затем залилась алой, краской и нетерпеливо
посмотрела на мисс Дженкинс.
- Джентльмен, милочка, который спрашивает, можете ли вы его принять.
- Это... неужели это... - пробормотала мисс Джесси и умолкла.
- Вот его карточка, - сказала мисс Дженкинс, вручая ее мисс Джесси, и
над ее склоненной головой начала подмигивать мне, делать странные гримасы и
беззвучно произнесла длинную фразу, из которой я, разумеется, не поняла ни
слова.
- Можно ему войти? - спросила наконец мисс Дженкинс.
- О да, конечно, - ответила мисс Джесси тоном, который говорил: "Это
ваш дом, и вы можете приглашать в него, кого вам угодно". Она взяла вязанье
мисс Мэтти и принялась усердно считать петли, хотя я видела, что она вся
дрожит.
Мисс Дженкинс позвонила в колокольчик и отдала распоряжение служанке
проводить майора Гордона в гостиную. Через минуту в комнату вошел красивый
человек лет сорока с открытым мужественным лицом. Он пожал руку мисс Джесси,
но она упорно смотрела в пол, и он не мог увидеть ее глаз. Мисс Дженкинс
спросила, не помогу ли я ей обвязать банки с вареньем в кладовой, и, хотя
мисс Джесси дернула меня за платьев даже бросила на меня молящий взгляд, я
не посмела не пойти туда, куда меня позвала мисс Дженкинс. Однако мы не
пошли перевязывать банки с вареньем в кладовой, а остались в столовой, где
мисс Дженкинс пересказала мне все, что ей поведал майор Гордон: как он
служил в одном полку с капитаном Брауном и познакомился с мисс Джесси, тогда
цветущей восемнадцатилетней девушкой, как он полюбил ее, хотя несколько лет
таил свою любовь про себя, как, унаследовав от дяди поместье в Шотландии, он
сделал ей предложение и получил отказ, но при этом она была так взволнована
и видимо огорчена, что он уверился в ее взаимности, и как он узнал, что
препятствием был роковой недуг, уже тогда угрожавший ее сестре. Она
проговорилась, что, по словам врачей, боли будут страшными и постоянными, а
ухаживать за бедной милой Мэри, ободрять и утешать их отца, кроме нее,
некому. Они не раз долго разговаривали о будущем, но когда она наотрез
отказалась дать ему слово, что станет его женой, когда все будет кончено, он
вспылил, тут же полностью порвал с ней и уехал за границу, уверяя себя, что
она бессердечна и ему следует поскорее ее забыть. Он путешествовал по
Востоку и, возвращаясь на родину, прочел в Риме рассказ о гибели капитана
Брауна, напечатанный в "Галиньяни".
Тут мисс Мэтти, которая отсутствовала все утро и только сейчас
вернулась домой, вбежала в столовую с чрезвычайно расстроенным и смущенным
видом.
- Только подумать! - воскликнула она. - Дебора, в гостиной сидит
какой-то джентльмен, и его рука лежит на талии мисс Джесси!
Глаза мисс Мэтти округлились от ужаса.
Мисс Дженкинс тотчас вывела ее из заблуждения:
- Это самое подходящее место для его руки! Уйди, Матильда, и не
вмешивайся в чужие дела.
Такая отповедь из уст сестры, которая до тех пор была столпом приличий,
совсем ошеломила бедную мисс Мэтти, и она вышла из столовой в полной
растерянности.
Последний раз я видела бедную мисс Дженкинс много лет спустя после
этого события. Миссис Гордон поддерживала самые теплые и дружеские отношения
со всем Крэнфордом. Мисс Дженкинс, мисс Мэтти и мисс Пул не раз гостили у
нее и, вернувшись, восторженно рассказывали о том, какой у нее дом, какой
муж, как она одевается и как выглядит. Вместе со счастьем к ней отчасти
вернулась красота ее юности, и к тому же она была года на два моложе, чем мы
думали. Глаза у нее всегда были прелестны, а когда она стала миссис Гордон,
то и против ямочек уже ничего нельзя было возразить. В то время, о котором я
начала говорить, - когда я в последний раз видела мисс Дженкинс, - та совсем
одряхлела и несколько утратила былую непреклонность воли. У них гостила
тогда маленькая Флора Гордон, и когда я вошла, девочка читала вслух мисс
Дженкинс, которая лежала на кушетке, очень слабая и изменившаяся. При виде
меня Флора отложила "Рассеянного".
- А! - сказала мисс Дженкинс. - Я уже не та, что, раньше, милочка.
Глаза что-то стали плоховаты. Если бы, Флора не читала мне, не знаю, как бы
я коротала дни. - А вы когда-нибудь читали "Рассеянного"? Удивительная,
книга, удивительная! И очень полезная для Флоры. (С этим последним я,
наверное, согласилась бы, если бы девочка могла хотя бы половину слов читать
не по слогам, и понимала бы смысл трети из них.) Гораздо лучше той нелепой
старинной книги со странным названием... еще бедный капитан Браун был убит
за то, что читал ее... книги. мистера Боза, ну, знаете, "Старый Поз". Когда
я была молоденькой девушкой... очень давно это было... я играла Люси в
"Старом Позе"...
И она болтала еще долго, так что Флора успела прочесть изрядный кусок
"Рождественской песни", которую мисс Мэтти забыла на столе.
ГЛАВА III
ДАВНЯЯ ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ
Я полагала, что после смерти мисс Дженкинс мои сношения с Крэнфордом
кончатся или, во всяком случае, ограничатся перепиской, которая способна
заменить живое общение не больше, чем альбомы с засушенными цветами
(по-моему, они называются гербариями) могут заменить живые душистые цветы
лугов и полей. А потому я была приятно удивлена, получив письмо от мисс Пул
(у которой по завершении моего ежегодного визита к мисс Дженкинс я всегда
проводила еще неделю) с приглашением погостить у нее, а затем, дня через два
после того, как я его приняла, пришло письмецо от мисс Мэтти - она со
множеством обиняков робко объясняла мне, какое удовольствие я ей доставлю,
если погощу неделю-другую у нее либо до моего визита к мисс Пул, либо после
него. "Ведь я хорошо понимаю, - писала она, - что после кончины моей дорогой
сестры не могу предложить ничего заманчивого и обществом моих друзей обязана
только их доброте".
Разумеется, я обещала погостить у милой мисс Мэтти после мисс Пул и на
другой день после приезда в Крэнфорд отправилась к ней, стараясь представить
себе, каким стал дом без мисс Дженкинс, и думая о возможных переменах с
некоторой тревогой. Едва я вошла, мисс Мэтти начала плакать. По-видимому,
ожидая меня, она совсем разнервничалась. Я утешала ее, как могла, и вскоре
убедилась, что лучшим утешением были мои искренние похвалы покойной. Мисс
Мэтти медленно наклоняла голову в такт перечислению добродетелей своей
сестры, и в конце концов не сумела сдержаться, и закрыв носовым платком
лицо, по которому уже давно катились тихие слезы, громко зарыдала.
- Милая мисс Мэтти, - пробормотала я, беря ее за руку, потому что у
меня не было слов, чтобы выразить ей, как мне жаль ее теперь, когда она
осталась на свете совсем одна.
Она отняла платок от лица и сказала:
- Милочка, пожалуйста, не называйте меня Мэтти. Ей ведь это не
нравилось. Боюсь, я часто делала то, что ей не нравилось, а теперь ее больше
нет. Называйте меня Матильдой, душенька, хорошо?
Я обещала, и в тот же день мы с мисс Пул начали упражняться, чтобы
приучить себя к новому имени. Постепенно о желании мисс Матильды узнал весь
Крэнфорд, и все мы старались отвыкнуть от ее уменьшительного имени. Однако
наши усилия оказались тщетными, и со временем мы оставили эту попытку.
Мой визит к мисс Пул не был ознаменован никакими событиями. Мисс
Дженкинс так долго правила светской жизнью Крэнфорда, что теперь, после ее
кончины, ни у кого не хватало, духа дать званый вечер. Высокородная миссис
Джеймисон, которой сама мисс Дженкинс всегда щепетильно уступала первенство,
была толста, апатична и всецело зависела от своих старых слуг. Если они
решали, что она должна дать званый вечер, они напоминали ей об этом, а если
нет, то сама она ничего не предпринимала. А потому у меня было сколько
угодно времени, чтобы выслушивать рассказы мисс Пул о давно прошедших днях,
пока она вязала, а я шила рубашки отцу. Я всегда захватывала в Крэнфорд
какое-нибудь простое шитье, так как читали мы мало, гуляли тоже мало, и я
скоро обнаружила, что легко справляюсь там с работой, которую никак не
успеваю кончить дома. Один из рассказов мисс Пул был посвящен призрачной
любовной истории, о которой давным-давно как будто ходили неясные слухи.
Вскоре настал день, когда я должна была покинуть кров мисс Пул и
отправиться к мисс Матильде. Она встретила меня с некоторой тревогой,
опасаясь, что устроила меня недостаточно удобно. Пока я распаковывала свои
вещи, она то и дело входила ко мне, чтобы помешать огонь в камине, который в
конце концов от этого чуть не погас.
- Вам будет довольно ящиков, милочка? Я точно не знаю, как их
распределяла моя сестра. У нее была превосходная система. И конечно, она за
одну неделю обучила бы служанку топить камин как следует, а ведь Фанни
служит у меня уже четыре месяца.
Впрочем, прислуга была постоянной причиной тревог и жалоб, да и не
удивительно; ведь если в "благородном обществе" Крэнфорда джентльмены были
почти неслыханной редкостью, то низшие классы изобиловали ими, а вернее, их
соответствиями - красивыми молодыми людьми. Хорошенькие опрятные служанки
имели большой выбор очень приличных "дружков", и их хозяйки, даже если они
не испытывали, подобно мисс Матильде, своего рода мистического ужаса перед
мужчинами и узами брака, все же имели полное право опасаться, как бы
миловидной служанке не вскружил голову столяр, мясник, садовник или еще
кто-нибудь из тех, кому их ремесло открывало доступ в дом, и кто, к
несчастью, обычно бывал красив и холост. Поклонники Фанни, если они у нее
были (а мисс Матильда подозревала такое их невероятное количество, что, не
будь девушка и правда очень хорошенькой, я усомнилась бы, есть ли у нее хотя
бы один вздыхатель), причиняли ее хозяйке бесконечные беспокойства. Условия,
на которых она была нанята, возбраняли ей обзаводиться "дружками", и хотя
она, теребя край передника, простодушно сказала: "С вашего позволения,
сударыня, у меня никогда их больше одного зараз не бывает", - мисс Мэтти
наложила запрет и на этого единственного. Тем не менее над кухней тяготел
призрак мужчины. Фанни заверила меня, что это было одно воображение, а не то
я поклялась бы, что однажды вечером, заглянув в кладовую с каким-то
поручением, своими глазами видела, как за дверью чулана молниеносно исчезли
фалды сюртука; а в другой раз, когда наши часы остановились и я спустилась
вниз узнать время, между высокими часами и открытой кухонной дверью я
заметила нечто, удивительно похожее на молодого человека, втиснутого в это
узкое пространство. Фанни же с какой-то странной поспешностью схватила свечу
со стола, так что циферблат погрузился в тень, и с неколебимой уверенностью
сообщила мне, который час, - причем на полчаса вперед, как мы обнаружили
потом, услышав бой церковных курантов.
Но, как бы то ни было, Фанни пришлось оставить свое место, и мисс
Матильда умоляла меня погостить у нее подольше, чтобы помочь ей
"приладиться" к новой служанке, - и я согласилась после того, как отец
написал, что пока еще не ждет меня домой. Новая служанка была неотесанной
деревенской девушкой, которая прежде батрачила на ферме, но, когда она
пришла наниматься, мне понравилось ее честное простодушное лицо, и я обещала
мисс Матильде, что обучу ее порядкам, а порядки эти определялись тем, что,
по мнению мисс Матильды, было бы одобрено ее сестрой. Пока мисс Дженкинс
была жива, многие домашние законы и правила служили предметом жалоб мне на
ухо, но теперь, после ее кончины, даже я, несмотря на мое привилегированное
положение любимицы, не осмеливалась предложить никаких изменений. Например,
за обедом мы точно соблюдали ритуал, установленный "в доме моего отца,
крэнфордского священника", а потому вино и десерт были обязательными. Однако
графины наполнялись, только когда приглашались гости, а к тому, что в них
оставалось, мы - хотя у наших приборов неизменно ставились две рюмки -
притрагивались редко, и перед следующим званым вечером состояние вина
исследовалось и обсуждалось на семейном совете. Чаще всего остатки шли
беднякам, но порой, если вина после предыдущего праздничного события (со
времени которого могло пройти и пять месяцев) оставалось еще много, графин
доливали вином из свежей бутылки. По-моему, капитан Браун не особенно любил
вино: я заметила, что он никогда не доканчивал даже первой рюмки, хотя
военные обычно выпивают их несколько. На десерт мисс Дженкинс имела
обыкновение собственноручно собирать смородину и крыжовник, хотя мне
казалось, что они были бы куда вкуснее, если бы их можно было рвать прямо с
куста. Однако, как заметила мисс Дженкинс, в этом случае летом на десерт
нечего было бы подать. А так мы чувствовали себя весьма элегантными: две
рюмки для каждой из нас, блюдо с крыжовником посредине, блюда со смородиной
и сухариками по его сторонам и два графина позади них. Появление апельсинов
сопровождалось любопытной церемонией. Мисс Дженкинс не нравилось, когда их
резали, так как сок, по ее словам, брызгал неизвестно куда; и вкушать
апельсин полагалось лишь одним способом - высасывая его (только она, мне
кажется, употребляла более благозвучное слово). Однако эта процедура
вызывала неприятные ассоциации с грудными младенцами, а потому в
апельсиновый сезон мисс Дженкинс и мисс Мэтти после десерта вставали, в
молчании брали по апельсину и удалялись в уединение своих спален, дабы там
предаться высасыванию этих плодов.
Иногда я пыталась уговорить мисс Мэтти не уходить, и при жизни ее
сестры мне это раза два удавалось. Я ставила экран и не смотрела в ее
сторону, а она, по ее выражению, старалась не досаждать мне чмоканьем, но
теперь моя просьба остаться со мной в теплой столовой и съесть апельсин, как
ей будет угодно, привела ее в ужас. И так было, во всем. Порядки мисс
Дженкинс соблюдались с неслыханной прежде строгостью, ибо та, что установила
их, удалилась в мир иной, и некому было их смягчить. Во всем же остальном
мисс Матильду отличали даже чрезмерные уступчивость и нерешительность. На
моих глазах Фанни раз двадцать в течение утра заставляла ее менять
распоряжения относительно обеда, и мне порой казалось, что ловкая девчонка
пользовалась слабостью мисс Матильды нарочно, чтобы совсем ее запутать и
укрепить свою власть над ней. А потому я решила не уезжать, пока хорошенько
не узнаю Марту, и тогда, если она окажется преданной душой, предупредить ее,
чтобы она не беспокоила свою хозяйку всякими мелочами.
Марта была грубовата и имела неприятную привычку прямо говорить все,
что ей приходило в голову; кроме того, она была энергична, благожелательна и
очень невежественна. Примерно через неделю после того, как она появилась в
доме, мисс Матильда получила с утренней почтой письмо, весьма нас с ней
удивившее, - от ее родственника, который прослужил в Индии лет двадцать -
тридцать и недавно (о чем мы узнали из "Армейских списков") возвратился на
родину с больной женой, никогда не видевшей своих английских родственников.
Майор Дженкинс писал, что они намерены переночевать в Крэнфорде по пути в
Шотландию - если мисс Матильде неудобно принять их у себя, они остановятся в
гостинице, но надеются провести с ней как можно больше времени в течение
дня. Разумеется, это не может быть ей неудобно, - объявила она: ведь весь
Крэнфорд знает, что спальня ее сестры свободна. Однако я убеждена, что она
предпочла бы, чтобы майор навсегда остался в Индии и забыл о существовании
своих английских родственниц.
- Ах, но как же я их устрою? - растерянно спрашивала она. - Будь Дебора
жива, она бы знала, как принять приезжающего погостить джентльмена. Надо ли
положить бритвы в его туалетную? И ведь у меня их нет! А у Деборы они
нашлись бы! А ночные туфли, а щетки, чтобы чистить мундир?
Я высказала предположение, что, вероятно, все это он привезет с собой.
- А как я узнаю, когда после обеда мне следует встать и оставить его в
столовой допивать вино? Дебора сделала бы это вовремя, она была бы
совершенно в своей стихии. Как вы думаете, нужно будет варить для него кофе?
Я обещала заняться кофе, сказала, что приобщу Марту к искусству
прислуживать за столом (надо признаться, оно было ей совершенно неведомо), и
добавила, что майор и миссис Дженкинс, несомненно, понимают, каким простым и
тихим должен быть образ жизни одинокой дамы в провинциальном городке. Тем не
менее она никак не могла успокоиться. Я уговорила ее вылить содержимое
графинов и достать из погреба две запечатанные бутылки. К сожалению, я не
могла отослать ее, когда давала наставления Марте, и она то и дело
перебивала меня все новыми и новыми указаниями, так что совсем запутала
бедную девушку, которая стояла с открытым ртом и смотрела то на меня, то на
нее.
- Обнесите обедающих овощами, - сказала я (что, как я вижу теперь, было
глупо, поскольку отнюдь не соответствовало тишине и простоте, к которым мы
стремились) и, заметив растерянный взгляд Марты, пояснила: - Обойдите с
блюдом тех, кто обедает, чтобы они сами накладывали себе овощи.
- И обязательно начинайте с дам, - вставила мисс Матильда. -
Обязательно подходите сначала к дамам, а потом уже к джентльменам, когда
прислуживаете за столом.
- Хорошо, сударыня, я так и сделаю, - ответила Марта. - Только мне
парни больше нравятся.
Это заявление Марты нас смутило и шокировало, но она, конечно, не имела
в виду ничего дурного, и, в общем, она старательно выполнила наши указания,
хотя и подтолкнула майора локтем, когда он не сразу принялся накладывать
себе картофель с блюда, которое она ему подставила.
Майор и его супруга оказались скромными, непритязательными людьми,
несколько вялыми - но, если не ошибаюсь, такая вялость свойственна всем, кто
долго жил в Индии. Мы пришли в ужас, когда выяснилось, что с ними приехало
двое слуг: индус-камердинер майора и пожилая горничная его жены. Но они
спали в гостинице и оказали нам немалую помощь, следя, чтобы их господа ни в
чем не нуждались. Марта, разумеется, все время таращила глаза на белый
тюрбан и коричневое лицо индуса, и я заметила, что мисс Матильда немного
ежилась, когда он прислуживал за столом. После их отъезда она даже спросила
меня, не нахожу ли я в нем сходства с Синей Бородой. В целом визит прошел
весьма удачно и до сих пор служит мисс Матильде неисчерпаемой темой для
разговоров. Крэнфорд он привел в большое волнение и даже побудил апатичную и
высокородную миссис Джеймисон задать мне несколько вопросов, когда я пришла
поблагодарить ее за любезность, с которой она снабдила мисс Матильду
сведениями о том, как следует обставить туалетную джентльмена, - впрочем,
надо признать, давала она эти сведения с утомленной манерой скандинавской
пророчицы!
Мой покой не нарушайте.
И, вот теперь я наконец перехожу к любовной истории.
Оказалось, что у мисс Пул был не то троюродный, не то четвероюродный
брат, который давным-давно сделал предложение мисс Мэтти, Этот кузен, мисс
Пул жил на своей земле в четырех-пяти милях от Крэнфорда, однако владения,
его были столь незначительны, что давали ему право считаться только йоменом,
а вернее, со смирением, которое паче, гордости, он просто, не пожелал,
вопреки примеру многих и многих фермеров, повысить себя в ранг помещика. Он
не позволял, чтобы его называли Томасом Холбруком, эсквайром, и даже
возвращал письма, надписанные таким образом, - объясняя на почте в
Крэнфорде, что он не эсквайр, а мистер Томас Холбрук, йомен. Он не желал
ничего менять в порядках, своего дома. Парадная дверь там стояла распахнутой
все лето напролет, а зимой плотно закрывалась и не была снабжена ни звонком,
ни молотком. Хозяин, если дверь оказывалась запертой, давал знать слугам о
своем приходе, стуча в нее кулаком или набалдашником трости. Он презирал все
требования утонченности и хороших манер, если только источником их не были
истинная доброта и благородство. Когда вокруг не было больных, он не считал
нужным понижать голос. Он в совершенстве знал местный диалект и постоянно им
пользовался. Впрочем, мисс Пул (которая сообщила мне все эти подробности)
тут же поспешила добавить, что так прекрасно и с таким чувством читать
вслух, как он, не умел никто, кроме покойного крэнфордского священника.
- Но почему же мисс Матильда не вышла за него? - спросила я.
- Право, не знаю. Она, по-моему, с радостью согласилась бы, но,
понимаете, кузен Томас не был джентльменом, на взгляд ее отца и мисс
Дженкинс.
- Но не они же за него выходили! - сказала я с досадой.
- Да, конечно, но им не нравилось, что он неровня мисс Мэтти. Ведь она
же была дочерью священника, и к тому же они состоят в каком-то родстве с
сэрам Питером Арли; мисс Дженкинс придавала этому большое значение.
- Бедная мисс Мэтти! - сказала я.
- Ну, я ведь знаю только, что он сделал предложение и получил отказ.
Может быть, он вовсе и не нравился мисс Мэтти, а мисс Дженкинс ни слова
против не сказала. Это же только мои догадки.
- И с тех пор она его больше не видела?
- По-моему, нет. Видите ли, Вудли, дом кузена Томаса, находится как раз
на полдороге между Крэнфордом и Милстоном, и вскоре после того, как ему
отказали, кузен Томас начал ездить на рынок в Милстон и почти не заглядывал
в Крэнфорд. Однажды, правда, мы с мисс Мэтти шли по Хай-стрит, как вдруг
она, ничего мне не говоря, свернула в переулок. А минуты через две-три,
смотрю, мне навстречу идет кузен Томас.
- А сколько ему теперь лет? - спросила я,...
