Томас Гарди. Вдали от обезумевшей толпы
страница №6
...шагая в глубоком раздумье до тех пор, покалунный свет не начинал струиться в затканные паутиной окна или все кругом не
погружалось в темноту. Здесь сейчас его рослая, широкоплечая фигура казалась
более внушительной, чем среди толпы и сутолоки хлебного рынка. Задумчиво
шагая взад и вперед, он ступал уверенно, всей ступней; красивое, с бронзовым
загаром, лицо было опущено, отчего стушевывалась резкая складка плотно
сжатого рта и округлый, крутой подбородок. На высоком, гладком лбу четко
проступали две-три тонкие горизонтальные линии морщин.
Жизнь Болдвуда текла довольно обыденно, но сам он был далеко не
обыденный человек. В этом невозмутимом спокойствии, проявлявшемся и в его
характере, и в его манере держать себя, которое прежде всего поражало
всякого, кто наблюдал его со стороны, было что-то очень похожее на
оцепенение опустошенной души, но, возможно, это было редкое состояние
равновесия скрытых в нем огромных противоположных сил - положительных и
отрицательных, - пребывающих в полном покое. Но едва только равновесие
нарушалось, он сразу впадал в крайность. Стоило ему только поддаться
какому-то переживанию, оно завладевало им целиком. Чувство либо властвовало
над ним, либо не проявлялось вовсе. Оно пребывало в полном застое или
бурлило, ему была чужда постепенность переходов. Оно могло ранить его
смертельно или не задеть вовсе.
В его характере не было никаких полутеней или слабо проявляющихся
наклонностей к дурному или хорошему. Строго последовательный в своих
действиях, непридирчивый в мелочах, он ко всему относился с неизменной
серьезностью. Он не замечал нелепых сторон людского безрассудства, и если
среди весельчаков и зубоскалов, которым вся жизнь представляется шуткой, он
считался не компанейским человеком, - люди серьезного склада, люди,
изведавшие горе, не избегали его общества. Он принимал всерьез все, с чем
ему приходилось сталкиваться в жизни, но если он не проявлял интереса, когда
что-либо совершавшееся на его глазах принимало комедийный характер, во
всяком случае, он никогда не отмахивался, если дело принимало печальный или
трагический оборот.
Батшебе и не снилось, что этот застывший темный грунт, куда она так
беспечно кинула зернышко, был такой благодатной почвой, насыщенной
тропическим зноем. Знай она, что сейчас переживает Болдвуд, она чувствовала
бы себя страшно виноватой и это навсегда осталось бы пятном на ее совести. А
если бы она еще сознавала, какова сейчас ее власть над этим человеком, - что
от нее одной зависит повернуть его судьбу к добру или злу, она пришла бы в
ужас от такой ответственности. К счастью для ее спокойствия в настоящее
время и к несчастью для будущего, она понятия не имела о том, что
представляет собою Болдвуд. Да, по правде сказать, никто этого не знал;
потому что, если и можно было строить какие-то догадки о его необузданности
по старым едва заметным следам, никто никогда не видел его в таком
состоянии, которое могло оставить такие следы.
Фермер Болдвуд подошел к двери конюшни и устремил взгляд на
расстилавшиеся вдали луга. За первым огороженным участком тянулась изгородь,
и за нею лежал луг, принадлежавший к ферме Батшебы.
Стояла ранняя весна - время, когда овец выпускают на подножный корм,
когда они впервые лакомятся свежей зеленью и пасутся на лугу до тех пор,
пока его не скосят. Ветер, который в течение нескольких недель дул с
востока, внезапно переметнулся на юг; весна наступила сразу и сейчас была в
самом разгаре. Это были вешние дни, когда, может быть, и впрямь пробуждаются
дриады. Растительный мир начинает оживать, набухать, наливаться соками, и
вот в полной тишине пустующих садов и непроторенных рощ, где все, кажется,
обессилело, оцепенело после долгого рабства в оковах, в плену у мороза,
вдруг начинается какое-то движение, чувствуются потуги, толчки, дружные
усилия, - все разом, перед которыми мощные рывки кранов и блоков в шумных
городах кажутся работой пигмеев.
Болдвуд, глядя на расстилающийся вдали луг, заметил там три фигуры. Это
были мисс Эвердин, пастух Оук и Кэйни Болл. Едва только фигура Батшебы
мелькнула перед ним, фермер весь просиял, как если бы она озарила его своим
светом, как луна озаряет высокую башню. Внешность человека может быть для
его души и скорлупой и вывеской, смотря по тому, как он настроен, - замкнуто
или чистосердечно-откровенно, погружен ли он в себя или склонен к излияниям.
Лицо Болдвуда внезапно утратило свою обычную невозмутимость; по нему видно
было, что он впервые живет сейчас вне своей скорлупы и очень остро ощущает
ее отсутствие. Так оно всегда бывает с сильными натурами, когда они
влюбляются.
Наконец он решил подойти к ней вот сейчас и прямо спросить.
Но полная отчужденность, в которой он по своей замкнутости пребывал в
течение стольких лет, и выработавшаяся привычка не обнаруживать, не
проявлять своих чувств оказали свое действие. Как замечалось не раз, причины
возникновения любви в основе своей субъективны, и Болдвуд был живым
подтверждением правильности этого положения. У него не было ни матери,
которая могла бы быть предметом его обожания, ни сестры, к которой он мог бы
относиться с братской нежностью, никаких мимолетных чувственных связей. Он
был переполнен всем этим смешением непроявленных чувств, из которых, в
сущности, и складывается подлинная любовь влюбившегося без памяти человека.
Он подошел к калитке изгороди, окружавшей луг. По ту сторону ее звонко
журчали ручьи, бегущие по склону, а в небе заливались жаворонки, и негромкое
блеяние овец сливалось и с тем и с другим. Хозяйка и пастух были поглощены
сложной процедурой подмены ягненка, которого надо было приучить к другой
матке; овце, у которой пал ягненок, подкладывается один из близнят от другой
овцы. Габриэль снял шкуру с погибшего ягненка и, завернув в нее, как
полагается, подменного ягненка, обвязывал его, чтобы она держалась, а
Батшеба отодвинула загородку маленького загона из четырех плетеных решеток,
куда надо было загнать матку с подкидышем, чтобы держать их там до тех пор,
пока матка не привяжется к ягненку.
Когда со всем этим было покончено, Батшеба подняла глаза и увидела
фермера у калитки, выглядывавшего из-за ветвей пышно распустившейся ивы.
Габриэль, для которого лицо Батшебы было как "апрельский день, изменчивый,
неверный", и он всегда замечал в нем малейшую перемену, увидел, как она
вдруг вспыхнула, и сразу угадал, что ее смущение вызвано чем-то извне. Он
посмотрел в ту же сторону и увидел Болдвуда.
Габриэль тут же сопоставил это с письмом, которое ему показывал
Болдвуд, и заподозрил, что Батшеба ведет какую-то кокетливую игру, - затея
началась с письма, и с тех пор это как-то продолжается, а он ничего не
замечал.
Фермер Болдвуд, наблюдавший эту немую сцену, понял, что они обнаружили
его присутствие, и так как все чувства его были сейчас крайне обострены, это
подействовало на него, как если бы ему прямо в лицо направили яркий сноп
света. Он все еще находился по ту сторону изгороди и теперь пошел вдоль нее,
по дороге, надеясь, что они, может быть, не догадаются, что он собирался
войти в калитку. Он прошел мимо, пришибленный тем, что ничего не понимает,
терзаемый сомнением, робостью и острым чувством стыда. Может быть, по ее
лицу можно было прочесть, что она хочет его видеть, а может быть, нет, -
женщина была для него закрытой книгой. Мудрствования этой эротической
философии заключались, по-видимому, в скрытом значении самых, казалось бы,
банальных жестов или слов. Каждый поворот головы, взгляд, возглас, интонация
таили в себе нечто совсем непохожее на то, что они выражали явно, а он до
сих пор никогда даже и не думал ни о чем подобном.
Что касается Батшебы, она отлично поняла, что фермер Болдвуд попал к ее
калитке не потому, что он шел мимо или прогуливался от нечего делать.
Взвесив все вероятности, она пришла к выводу, что причина его появления
здесь она сама.
Она была очень встревожена тем, что такая ничтожная шальная искра
оказалась способной разжечь столь буйное пламя. Батшеба не стала бы
прибегать к уловкам с целью поймать жениха, и ей было вовсе не свойственно
играть чувствами мужчин; если бы какой-нибудь блюститель нравов, наблюдавший
за ней, сравнил ее с настоящей кокеткой, он был бы чрезвычайно удивлен,
обнаружив, что Батшеба, в сущности, совсем не кокетка, хотя со стороны ее
легко можно было бы причислить к ним.
Она дала себе зарок, что никогда больше ни словом, ни взглядом не
позволит себе нарушить спокойствие этого человека. Но зарок избегать зло
редко дается прежде, чем зло успевает зайти так далеко, что его уже нельзя
избежать.
ГЛАВА XIX
МОЙКА ОВЕЦ. ПРЕДЛОЖЕНИЕ
В конце концов Болдвуд решился пойти к Батшебе. Ее не оказалось дома.
"Ну конечно", - прошептал он. Думая о Батшебе как о женщине, он упускал из
вида всякие привходящие случайности, связанные с ее положением
землевладельца, а именно, что она как фермер, и не менее крупный фермер, чем
он сам, может в это время года находиться на поле. В его состоянии и это, и
многие другие упущения были вполне естественны, тем более принимая во
внимание все обстоятельства. Они как бы помогали ему идеализировать предмет
его любви: он видел ее только на расстоянии и случайно, он не встречался с
нею нигде в обществе; видеть ее он привык - говорить с ней ему еще не
случалось. Обыденная сторона ее жизни оставалась вне поля его зрения; всякие
житейские мелочи, которые занимают такое большое место в повседневном
существовании человека, в его делах, казались ему не тем, чем они были, по
той простой причине, что ни он, ни она не видели друг друга дома, и едва ли
Болдвуду могло даже прийти в голову, что у нее могут быть какие-нибудь
скучные домашние дела или что ей, как и всем на свете, случается быть в
таком затрапезном виде, когда лучше не показываться на люди, чтобы, не дай
бог, такой не запомнили. Поэтому в его воображении, окруженная ореолом, она
вела какое-то обособленное существование, тогда как она жила и дышала одним
с ним воздухом, - такое же обремененное заботами существо, как и он.
Май уже был на исходе, когда Болдвуд решил, что надо в конце концов
перестать мучиться неизвестностью. Он уже к этому времени более или менее
свыкся со своим состоянием влюбленного; его чувство теперь уже не столько
изумляло, сколько постоянно терзало его, и ему казалось, что он готов на
все, лишь бы не оставаться в неведении. Узнав, что ее нет дома, он спросил,
где она, и когда ему сказали, что она наблюдает за мойкой овец, он пошел на
пастбище в надежде застать ее там.
Моечная запруда на луговине представляла собой большой круглый бассейн,
выложенный кирпичом и наполненный прозрачной ключевой водой. Его зеркальная
поверхность, отражающая ясное небо, видна была летящим птицам, наверно, на
расстоянии нескольких миль - этакий сверкающий глаз циклопа на зеленом лице.
Трава, подступавшая к самым краям бассейна, так разрослась в этом году, что
это зрелище при всей его обыденности надолго оставалось в памяти. Быстрота,
с какой растительность всасывала влагу из богатой сырой почвы, казалось,
была заметна на глаз. За окраиной этого заливного луга расстилались
пастбища, пересеченные холмами и оврагами, сплошь усеянными лютиками и
ромашками. Река струилась плавно, беззвучная, как тень; покачивающийся камыш
и осока, словно колеблющаяся ограда, высились на затопленном берегу. К
северу от луга виднелись деревья с только что распустившимися нежными,
клейкими листочками, еще не успевшими уплотниться и потемнеть от летнего
солнца и зноя, и такими тонкими, что они казались желтыми рядом с зеленым и
зелеными рядом с желтым. Из чащи этой листвы раздавались громкие голоса трех
кукушек, далеко разносившиеся в тихом воздухе.
Болдвуд, поглощенный своими мыслями, спускался по склону, опустив
голову, уставившись на носки своих сапог, замысловато разукрашенных желтой
пыльцой лютико". Приток реки протекал через бассейн у запруды; на двух
противоположных сторонах бассейна были устроены водостоки с затвором. Пастух
Оук, Джан Когген, Мун, Пурграс, Каин Болл и еще несколько человек,
собравшихся здесь, все были мокрые с головы до ног. Тут же около своей
лошадки, накинув на руку повод, стояла Батшеба в новой изящной амазонке.
Чуть поодаль в траве лежали бутылки с сидром. Когген и Мэтью Мун, стоя по
пояс в воде у нижнего затвора, сталкивали в бассейн покорных овечек, а чуть
подальше Габриэль, стоявший на краю бассейна, легонько нажимал на них сверху
чем-то вроде клюки, когда они плыли мимо, так что они окунались с головой;
этой же клюкой он помогал им выплывать, когда шерсть у них набухала от воды
и они выбивались из сил. Их заставляли плыть против течения, чтобы всю
смытую грязь уносило вниз, а выпускали у верхнего затвора. Кэйни Болл и
Джозеф, совершавшие эту последнюю операцию, промокли, пожалуй, больше всех,
если допустить, что это было возможно; они напоминали бронзовых дельфинов у
фонтана - из каждой торчащей полы, из каждой складки их одежды струились
ручейки.
Болдвуд подошел к бассейну и поздоровался с Батшебой с таким натянутым
видом, что у нее невольно мелькнула мысль, что он никак не рассчитывал
встретить ее здесь, а просто пришел посмотреть на мойку овец; ей даже
показалось, что он нахмурился и поглядел на нее с неодобрением. Она
поспешила отойти и пошла по берегу реки. Не прошло и нескольких секунд, как
она услышала сзади его шаги и почувствовала, как любовь настигает ее, словно
насыщенный ароматом воздух. Вместо того чтобы обернуться и подождать,
Батшеба пошла дальше сквозь заросли осоки, но Болдвуд, во-видимому, был
настроен решительно и не отставал, и так они шли, пока не обогнули излучину
реки. Здесь, хотя до них и доносились шумные всплески, крики и возгласы
мойщиков, они были скрыты ото всех.
- Мисс Эвердин! - окликнул ее фермер.
Она вздрогнула, обернулась и промолвила:
- Добрый день!
В голосе его ей послышалось что-то совершенно непохожее на то, что она
могла ожидать для начала. Тихий, преувеличенно спокойный, он вместе с тем
звучал так многозначительно, что слова мало соответствовали тому, что
выражал его голос. Молчание иной раз обладает удивительной силой - оно как
бы становится вырвавшейся на свободу душой чувства, покинувшей свою
оболочку, и тогда оно гораздо значительней, чем слово. А бывает и так, что
иной раз сказать мало - значит сказать больше, чем наговорить целую массу
слов. Болдвуд только произнес ее имя и сказал все.
Подобно тому как до сознания внезапно доходит, что шум, который казался
нам грохотом колес, на самом деле отдаленный раскат грома, так до сознания
Батшебы дошло сейчас то, о чем она только догадывалась.
- Я слишком переполнен чувством... чтобы раздумывать, - сказал он с
благородной простотой. - Я пришел сказать вам без обиняков. Жизнь стала мне
не в жизнь с тех пор, как я увидел вас, мисс Эвердин, я пришел просить вас
стать моей женой.
Батшеба старалась сохранить на своем лице полную невозмутимость - она
только сжала губы, которые до этого были слегка приоткрыты.
- Мне сорок один год, - продолжал он. - Меня уже, наверно, считают
закоренелым холостяком, и сам я себя таким считал. Я и в молодости никогда
не думал о женитьбе, и в зрелые годы не строил никаких планов на этот счет.
Но все мы, как видно, меняемся, и я изменился после того, как увидел вас. С
некоторых пор я чувствую, и с каждым днем все сильней, что жить так, как я
жил до сих пор, плохо во всех отношениях. И что больше всего на свете я
хочу, чтобы вы стали моей женой.
- Мистер Болдвуд, при всем моем глубоком уважении к вам, я не
чувствую... это не то чувство, которое позволило бы мне принять ваше
предложение, - запинаясь, пролепетала она.
Несомненное уважение, с которым она отнеслась к его словам, казалось,
прорвало плотину, сдерживавшую до сих пор чувства Болдвуда.
- Без вас моя жизнь мне будет в тягость! - тихо промолвил он. - У меня
только одно желание - чтобы вы были моей, чтобы вы позволили мне снова и
снова повторять, что я люблю вас.
Батшеба промолчала, а лошадка, стоявшая у нее за плечом, словно
почувствовав напряженность момента, перестала щипать траву и вскинула
голову.
- Я думаю, я надеюсь, что вы немножко интересуетесь мной, Хотя бы
настолько, чтобы выслушать то, что я должен сказать.
Батшеба чуть-чуть было не спросила, почему это он так думает, но
вовремя вспомнила, что она сама ввела его в заблуждение своей открыткой и
что он говорит так не из самомнения, а оттого, что принял всерьез ее
легкомысленную шутку.
- Если бы я умел выражаться учтиво и любезно, - несколько более
спокойно продолжал фермер, - я бы постарался облечь мои бурные чувства в
изящную форму, но у меня нет ни возможности, ни терпения научиться этому. Я
так жажду, чтобы вы стали моей, что ни о чем другом и думать не могу; но я
не посмел бы высказать вам всего этого, если бы вы не позволили мне
надеяться.
"Опять эта шутка Валентинова дня! Ах, эта дурацкая открытка!" - каялась
про себя Батшеба, не отвечая ни слова Болдвуду.
- Если вы способны полюбить меня, скажите "да", мисс Эвердин, если нет
- не отнимайте у меня надежды.
- Мистер Болдвуд, мне очень больно, но я вынуждена сказать вам, что я
ошеломлена, и я просто не знаю, как мне ответить вам, не уронив себя в ваших
глазах. Я глубоко уважаю вас, но я могу только высказать то, что я чувствую,
или, вернее, то, что я сознаю: боюсь, что, при всем моем уважении к вам, я
не могу стать вашей женой. Вы такой высокодостойный джентльмен, я не подхожу
вам, сэр.
- Но, мисс Эвердин...
- Я, я не думала... я знаю, что я не должна была посылать вам эту
открытку, простите меня, сэр, это была глупая выходка, которую ни одна
уважающая себя женщина не могла бы себе позволить. Если вы только простите
мне мое легкомыслие, обещаю вам, что я никогда...
- Нет, нет! Не говорите, что это легкомыслие! Позвольте мне считать это
чем-то более серьезным, своего рода предвидением... предчувствием того, что
вы могли бы полюбить меня. Это такая пытка, когда вы говорите, что сделали
это по легкомыслию, - мне даже в голову не приходило предположить что-нибудь
подобное, нет, я не в состоянии этого перенести. Ах, если бы я только знал,
как завоевать вас! Но я не способен на это, я только могу просить вас
согласиться быть моей. Если нет, если это неверно, что вы пришли ко мне
сами, не зная почему, так же как я к вам, - мне нечего сказать.
- Я не влюблялась в вас, мистер Болдвуд, это я могу сказать наверняка.
- И тут впервые за все время разговора легкая тень улыбки появилась на ее
серьезном лице и сверкнувший на миг белый ряд зубов и дрогнувшие уголки
тонко очерченных губ придали ей что-то жестокое, что никак не вязалось с ее
мягким взглядом.
- Нет, но вы еще подумайте, со всей вашей добротой и снисходительностью
подумайте, может быть, вы еще согласитесь выйти за меня. Боюсь, я для вас
слишком стар, но поверьте мне, я буду заботиться о вас больше, чем кто-либо
другой, больше, чем любой мужчина вашего возраста. Я буду беречь и холить
вас, как только могу, поверьте мне! У вас не будет никаких забот - никакие
домашние дела не будут касаться вас, вы будете жить в полном довольстве, не
зная никаких хлопот. Для молочной фермы наймем человека, который будет
наблюдать за всем, - я могу себе это позволить, - вам даже не нужно будет
ходить на пастбище, ни думать о сенокосе, ни беспокоиться о погоде во время
уборки хлеба. Я привык к своей коляске, в ней ездили и мой отец и мать, но
если она вам не нравится, я продам ее, и у вас будет собственный кабриолет и
пара лошадок. У меня нет слов сказать вам, как вы мне дороги, дороже всего
на свете, нет, этого даже никто и представить себе не может, один бог знает,
- вы для меня все.
Сердце Батшебы было юно и отзывчиво, оно прониклось глубоким
сочувствием к этому замкнутому человеку, который сейчас говорил так
бесхитростно.
- Не надо! Не говорите так! Это выше моих сил сознавать, что у вас ко
мне такое чувство, а я ничем не могу вам ответить. И я боюсь, что нас с вами
увидят, мистер Болдвуд. Давайте оставим это. Я сейчас не в состоянии думать.
Я никак не ожидала такого разговора. Ах, какая я гадкая, что заставила вас
так страдать. - Она была потрясена и испугана его горячностью.
- Тогда скажите, что вы не отказываете мне. Не отказываете
окончательно.
- Я ничего не могу с собой сделать. Ничего не могу вам ответить.
- Вы позволите мне возобновить этот разговор?
- Да.
- Позволите мне думать о вас?
- Разумеется, вы можете думать обо мне.
- И надеяться получить вашу руку,
- Да нет - не надейтесь! Идемте.
- Я приду спросить вас завтра.
- Нет, прошу вас. Подождите. Дайте мне время.
- Хорошо, я буду ждать, сколько хотите, - сказал он горячо и
прочувственно. - У меня уже стало отраднее на душе.
- Нет, умоляю вас, не радуйтесь, если эта радость зависит от моего
согласия. И не принимайте ничего близко к сердцу, мистер Болдвуд! Я должна
подумать,
- Я буду ждать, - сказал он.
Она повернулась и ушла. Болдвуд как стоял, опустив глаза в землю, так и
остался стоять не двигаясь, как человек, который вдруг потерял представление
о том, где он и что с ним. Потом сознание действительности внезапно
вернулось к нему с полной силой, как острая боль в ране, которую чувствуешь
не сразу, не в тот момент, когда нанесен удар, и он быстро зашагал прочь.
ГЛАВА XX
ЗАТРУДНИТЕЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЯ. ОНИ ТОЧАТ НОЖНИЦЫ. ССОРА
"Он такой бескорыстный, такой добрый, готов дать мне все, что я ни
пожелаю", - раздумывала Батшеба.
Но фермер Болдвуд, какой бы он ни был на самом деле, добрый или совсем
наоборот, в данном случае не проявил никакой доброты. Изысканнейшие дары
самой идеальной любви - это не щедрость души, а потаканье самому себе.
Батшеба ничуть не была влюблена в Болдвуда, поэтому она могла не
торопясь, спокойно обдумать его предложение. Здесь, в округе, многие женщины
на ее месте, да, пожалуй, и рангом повыше, с радостью ухватились бы за такое
предложение и тут же раззвонили бы о нем. Со всех точек зрения, будь то с
общественной или с любовной, нельзя было и желать ничего лучшего - одинокой
молодой девушке представляется возможность выйти замуж за такого солидного,
обеспеченного, всеми уважаемого человека. Живет он по соседству, принят в
хорошем обществе, а уж о личных его качествах и говорить не приходится.
Батшеба умела подавлять свои капризы и подчиняться доводам рассудка, и, если
бы ее прельщала мысль о замужестве, о чем она, признаться, вовсе не думала,
то, рассудив хорошенько, она, конечно, не отказалась бы от такого брака.
Если бы замужество было для нее целью - лучше Болдвуда нечего было бы и
желать: она уважала его и даже была расположена к нему, но - она нисколько
не нуждалась в нем.
Вообще говоря, обыкновенные мужчины и женщины, по-видимому, поступают
так: мужчина берет женщину в жены из желания обладать ею, потому что без
брака обладание невозможно, а женщина соглашается терпеть мужа, потому что
без этого нельзя считаться замужней; та и другая сторона действуют
совершенно одинаково, хотя и преследуют разные цели. Но здесь, со стороны
женщины, побудительная причина отсутствовала. Кроме того, Батшеба еще не
совсем свыклась со своим новым положением полновластной хозяйки дома и
фермы, оно еще не утратило для нее своей новизны.
Однако на душе у нее было неспокойно, и это, несомненно, говорило в ее
пользу, ибо очень немногие способны были бы беспокоиться на ее месте. Помимо
того что Батшеба находила разные разумные доводы, которыми она старалась
побороть свое внутреннее сопротивление, она искренне считала, что, раз уж
сама затеяла эту игру, надо честно идти до конца и нести ответственность за
ее последствия. Но, несмотря на все это, внутреннее сопротивление
оставалось. Она внушала себе, что с ее стороны будет неблагородно отказать
Болдвуду, и тут же говорила себе, что она скорее умрет, но не выйдет за него
Замуж.
Батшеба была запальчива по натуре, но умела смотреть на вещи здраво.
Елизавета по уму, Мария Стюарт по духу, она часто поступала в высшей степени
рискованно, соблюдая при этом крайнюю осторожность. Ее рассуждения во многих
случаях представляли собой прекрасно построенные силлогизмы; к сожалению,
это всегда были только рассуждения. Она редко приходила к ошибочным
умозаключениям, но, к несчастью, они-то чаще всего и претворялись в
действие.
На другой день после предложения Болдвуда Батшеба, выйдя из дома,
увидела в глубине сада Габриэля Оука, который точил ножницы для предстоящей
стрижки овец. Кругом во всех коттеджах происходило примерно то же самое. Со
всех концов селения далеко окрест разносился мерный скрежет точильного
колеса, словно в оружейной мастерской, готовящей оружие к походу. Мир и
война братаются друг с другом в часы приготовлений - серпы, косы, садовые
ножи и ножницы, так же как сабля, штыки и копья, должны быть заострены и
отточены.
Кэйни Болл вертел ручку точила, и голова его мерно двигалась вверх и
вниз с каждым поворотом колеса. Оук стоял в позе, несколько напоминавшей
позу Амура, оттачивающего свои стрелы: он слегка наклонился вперед чтобы
покрепче нажимать на ножницы, и чуть покачивал головой из стороны в сторону,
критически сжав губы и прищурившись.
Хозяйка подошла, остановилась и минуты две-три молча смотрела на них,
потом сказала:
- Поди на нижний луг, Каин, и приведи гнедую кобылу. Я поверчу колесо.
Мне надо поговорить с вами, Габриэль.
Каин убежал, и Батшеба взялась за ручку. Габриэль поднял на нее
изумленный взгляд и тотчас же безучастным взором уставился на ножницы.
Батшеба вертела колесо, а он правил ножницы.
Особенное движение, которое делаешь, когда вертишь колесо, обладает
удивительной способностью притуплять сознание. Это своего рода та же
Иксионова кара, но в смягченном виде, она составила бы довольно мрачную
главу в истории тюрем. Сознание мутится, голова становится тяжелой, центр
тяжести тела словно постепенно перемещается и застревает свинцовым комком
где-то между макушкой и надбровьем.
Батшеба, повернув ручку несколько десятков раз, почувствовала все эти
неприятные симптомы.
- Повертите-ка лучше вы, Габриэль, а я подержу ножницы, - сказала она.
- У меня голова кружится, я не могу говорить.
Габриэль стал вертеть колесо. Батшеба заговорила сначала несколько
бессвязно, отвлекаясь то и дело необходимостью направлять ножницы, что
требовало некоторой сноровки.
- Я хотела спросить вас, что, там вчера были какие-нибудь разговоры обо
мне и мистере Болдвуде, когда мы с ним отошли за осоку?
- Были, - отвечал Габриэль. - Вы не так держите ножницы, мисс, - я
знал, что у вас не выйдет сразу, вот как надо держать. Он отпустил ручку
колеса и, обхватив обе ее руки своими (как руку ребенка, когда его учат
писать), зажал их вместе с ножницами. - Наклоняйте лезвие, вот так.
И, согласно этим наставлениям, наставник в течение довольно долгого
времени поворачивал руки и ножницы, крепко держа их в своих.
- Довольно! - вскричала Батшеба. - Отпустите мои руки. Терпеть не могу,
когда меня держат. Вертите койесо.
Габриэль спокойно отпустил ее руки и стал вертеть колесо. Работа
продолжалась.
- Должно быть, им это показалось странным?
- Не то чтобы странным, мисс...
- Что же они говорили?
- Что, должно быть, ваши имена, фермера Болдвуда и ваше, будут оглашены
в церкви еще до конца года.
- Я так и поняла по их виду. Так вот, ничего этого нет. Надо же такую
глупость выдумать; я хочу, чтобы вы опровергли это, за этим я сюда и пришла.
Габриэль слушал ее с грустным, недоверчивым видом, но недоверие уже
вытеснялось чувством облегчения.
- Они, должно быть, слышали наш разговор, - продолжала она,
- Но как же так, Батшеба! - вскричал Оук и, бросив вертеть, уставился
на нее с изумлением.
- Мисс Эвердин, вы хотите сказать, - с важностью поправила она.
- Я то хочу сказать, что, если мистер Болдвуд в самом деле вел речь о
женитьбе, я не стану этого отрицать и выдумывать какие-то небылицы вам в
угоду. Достаточно я поплатился за то, что слишком старался вам угодить.
Батшеба смотрела на него широко раскрытыми круглыми глазами. Она не
знала, следует ли ей пожалеть его за его безутешную любовь или рассердиться
за то, что он сумел побороть в себе это чувство, - его слова могли означать
и то и другое.
- Я только хотела, чтобы вы просто дали понять, что это неправда, я не
собираюсь за него замуж, - уже несколько менее уверенным тоном прошептала
она.
- Я могу им это сказать, если вам угодно, мисс Эвердин. И могу также
высказать вам мое мнение по поводу того, что вы делаете.
- Не сомневаюсь. Но меня нисколько не интересует ваше мнение.
- Я тоже так полагаю, - с горечью сказал Габриэль, и голое его,
сопровождаемый мерным движением колеса, подымался и падал на каждом слове, в
зависимости от того, нагибался он или выпрямлялся, поворачивая ручку, а
глаза его были прикованы к листу выглядывавшему в траве.
Когда Батшеба действовала сгоряча, она часто поступала безрассудно, но
ведь не всегда удается выждать и проявить благоразумие. И нужно сказать, она
очень редко выжидала. В это время, о котором идет речь, единственный человек
в приходе, чье мнение о себе и своих поступках она ценила выше своего
собственного, был Габриэль Оук. Его прямодушие и честность внушали к нему
такое доверие, что Батшеба ни минуты не сомневалась, - заговори она с ним о
любом предмете, будь это даже о любви к другому человеку пли о замужестве,
она услышит от него абсолютно беспристрастное суждение. Он твердо знал, что
он для нее в женихи не годится и нечего даже и думать об этом, но повредить
в ее глазах другому - на это он был неспособен. Она обратилась к нему с
вопросом, зная, что он ответит правду, хотя прекрасно понимала, что разговор
этот для него мучителен. Некоторым очаровательным женщинам свойствен такой
эгоизм. Впрочем, ей можно было в какой-то мере простить, что она ради
каких-то своих целей мучила этого честного человека, - у нее не было никого
другого, на чье мнение можно было положиться.
- Так что же вы думаете о моем поведении? - спокойно спросила она.
- Что ни одна рассудительная, скромная, порядочная женщина не сочла бы
такое поведение достойным себя...
Лицо Батшебы мгновенно вспыхнуло гневным румянцем, напоминающим
огненные краски заката Дэнби. Но она подавила свое возмущение, и от этой
сдержанности выражение ее лица казалось особенно красноречивым.
И тут Габриэль ошибся.
- Вам, верно, не нравится моя грубость, что я вам вот так все выложил,
- сказал он, - я сам знаю, что это грубо, но я подумал, может быть, вам это
будет на пользу.
- Напротив, - язвительно ответила она, - я о вас такого невысокого
мнения, что за вашими оскорблениями я слышу похвалу действительно понимающих
людей.
- Очень рад, что вы не обиделись, потому что я вам по правде сказал, и
я серьезно так думаю.
- Понятно. Только, к сожалению, у вас это получается смешно, как
всегда, когда вы пытаетесь рассуждать, а услышать от вас что-нибудь разумное
можно только тогда, когда вы случайно обмолвитесь.
Это было жестоко с ее стороны, но, конечно, Батшеба вышла из себя, а
Габриэль, видя это, старался изо всех сил держаться спокойно. Он промолчал.
И тут она уже совсем взорвалась.
- Позвольте мне спросить, в чем, собственно, недостойность моего
поведения? Не в том ли, что я не выхожу замуж за вас?
- Ни в коем случае, - спокойно ответил Габриэль. - Я давно уже и думать
перестал об этом.
- И желать, надеюсь, - не удержавшись, добавила она; и видно было, что
она так и ждет, как у него сейчас вырвется "нет".
Что бы ни почувствовал Габриэль в эту минуту, он невозмутимо повторил
за ней:
- И желать.
Можно позволить себе по отношению к женщине язвительность, которая ей
будет даже приятна, и грубость, которая не покажется ей оскорбительной.
Батшеба стерпела бы от Габриэля суровые обвинения в легкомыслии, если бы он
после всего этого сказал, что любит ее; несдержанность неразделенного
чувства можно простить, даже если вас ругают и проклинают; к обиде
примешивается чувство торжества, а в бурных упреках вы чувствуете нежную за-
боту. Вот этого-то и ждала Батшеба и - обманулась. Но терпеть поучения от
человека, который видит вас в холодном свете чистого рассудка, ибо у него не
осталось на ваш счет никаких иллюзий, это было невыносимо. Но он еще не
договорил. Он продолжал взволнованным голосом.
- Я считаю (раз уж вы интересуетесь моим мнением), что вы поступили
очень дурно, затеяв потехи ради эту шутку с таким человеком, как мистер
Болдвуд. Ввести в заблуждение человека, до которого вам нет никакого дела,
это непохвальный поступок. И даже если бы вы питали к нему серьезное
чувство, мисс Эвердин, вы могли бы найти способ показать ему это добрым и
ласковым обхождением, а не посылать ему шутливую открытку на Валентинов
день.
Батшеба выпустила из рук ножницы.
- Я никому не позволю критиковать мое поведение, - вскричала она. - Я
не потерплю этого ни минуты. Извольте оставить ферму до конца недели.
У Батшебы было одно странное свойство, - или характерная для нее
особенность, - когда ею владели недобрые, низкие чувства, у нее дрожала
нижняя губа, когда ее охватывало благородное волнение, у нее вздрагивала
верхняя губа, обращенная ввысь. Сейчас у нее дрожала нижняя губа.
- Хорошо, - спокойно сказал Габриэль. Его связывала с ней чудесная
нить, которую ему было мучительно больно порвать, но он не был прикован к
пей узами, которых он был бы не в силах сбросить. - Я могу уйти хоть сейчас,
и, пожалуй, так будет лучше, - добавил он.
- Да, да, уходите сейчас же, ради бога! - крикнула она, сверкнув
глазами, но избегая встретиться с ним взглядом. - И не попадайтесь мне на
глаза. Чтобы я вас здесь больше не видела.
- Прекрасно, мисс Эвердин. Так и будет, И, взяв свои ножницы, он
удалился прочь спокойно и величаво, как Моисей от разгневанного фараона.
ГЛАВА XXI
НЕСЧАСТЬЕ В ЗАГОНЕ. ЗАПИСКА
Во второй половине дня, в воскресенье, спустя примерно сутки после
того, как Габриэль Сук перестал ходить за уэзерберийским стадом, старые
работники Джозеф Пурграс, Мэтью Мун, Фрей и еще несколько человек прибежали
впопыхах к дому хозяйки Верхней фермы.
- Что случилось? - спросила (Тна, встретив их у крыльца и перестав
натягивать тесную перчатку, что требовало, по-видимому, больших усилий, так
как она от старанья изо всех сил сжала свои алые губы; она шла в церковь.
- Шестьдесят! - задыхаясь, крикнул Джозеф Пурграс.
- Семьдесят! - надбавил Мун.
- Пятьдесят девять! - поправил муж Сьюзен Толп.
- Овцы из загона вырвались, - сказал Фрей.
- На клеверный луг! - подхватил Толл.
- На молодой клевер!? - сказал Мун.
- Клевер! - простонал Джозеф Пурграс.
- Раздует их от него, кишки вспучит, - пояснил Генери Фрей.
- Это уж как пить дать, - подтвердил Джозеф.
- Пропадут все ни за что, если их сейчас же не согнать да не спустить
ветры, - сказал Толл.
У Джозефа от огорчения по всему лицу пролегли глубокие борозды и
складки. У Фрея от сугубого отчаяния весь лоб покрылся сетью морщин,
перекрещивающихся вдоль и поперек, словно прутья садовой решетки. Лейбен
Толл поджал губы, и лицо у него точно окаменело. У Мэтью отвисла нижняя
челюсть, а глаза ни секунды не оставались на месте, словно их дергала
изнутри какаято мышца, заставляя перебегать то туда, то сюда.
- Да, - заговорил Джозеф, - сижу это я себе дома, только взял Библию
"Послание к Ефесянам" поискать, а сам думаю: ничего у меня, кажись, кроме
коринфян, да фессалонийцев, в моем драном Завете не осталось, гляжу -
Генери: "Джозеф, говорит, овцы клевером объелись".
У Батшебы в такие минуты мысль мгновенно претворялась в слово, а слово
переходило в крик. Тем более что она еще не совсем успокоилась после того,
как Габриэль Оук своими рацеями вывел ее из себя.
- Довольно, перестаньте, вот олухи! - крикнула она и, швырнув в
прихожую свой зонтик и молитвенник, бросилась бегом туда, где произошло
бедствие. - Идут ко мне, вместо того чтобы сразу согнать овец! Вот дубины!
Глаза у нее потемнели и сверкали, как никогда. Батшеба отличалась
скорее демонической, чем ангельской красотой; и она бывала особенно хороша,
когда сердилась, а сейчас это было тем более заметно благодаря роскошному
бархатному шитью, в которое она только что нарядилась перед зеркалом.
Все старики скопом бросились за ней на клеверное поле. Джозеф на
полдороге отстал и опустился на землю в полном изнеможении, словно его
совсем доконала эта жизнь, которая день ото дня становится все невыносимее.
Оживившись, как всегда, от ее присутствия, все быстро рассыпались по
полю и окружили пострадавших овец. Большая часть из них уже лежала на траве,
и их невозможно было заставить подняться. Их перенесли на руках, а остальных
перегнали на соседнее поле. Здесь через несколько минут свалилось еще
несколько овец в таком же беспомощном и тяжком состоянии, как и другие.
У Батшебы сердце разрывалось от жалости, так больно было смотреть, как
лучшие образцы ее первого молодого стада корчатся в судорогах
...раздутые, отравы наглотавшись.
У многих на губах выступила пена, они дышали часто и прерывисто, и
животы у всех страшно вздулись.
- Ах, что же мне делать, что делать? - беспомощно повторяла Батшеба. -
Несчастные животные эти овцы, вечно с ними что-то случается! Я в жизни не
видела ни одного стада, с которым в течение года чего-нибудь не
приключилось.
- Есть такое одно средство, только оно и может их спасти, - сказал
Толл.
- Какое, какое? Ну, говорите скорей.
- Им надо проколоть бок такой штукой, она для того и приспособлена.
- Вы можете это сделать? Или я?
- Нет, мэм. Ни нам, ни вам этого не суметь. Надо знать, где проколоть.
Кольнешь чуть левее или правее, попадешь не туда и заколешь овцу. И
пастухи-то сами этого не умеют.
- Значит, они так и погибнут, - сказала она упавшим голосом.
- Есть только один человек у нас здесь, он это может сделать, - сказал
только что подошедший Джозеф. - Будь оп здесь, он бы их всех поднял.
- Кто это? Сейчас же пошлите за ним.
- Пастух Оук! - сказал Мэтью. - Этот на все руки мастер.
- Это верно, - подтвердил Джозеф.
- Правильно, только он и может, - поддакнул Лейбен Толл.
- Как вы смеете называть это пня в ыоем присутствии, - возмутилась
Батшеба. - Я же вам сказала, чтобы вы не заикались о нем, если хотите
остаться у меня. Ах! - воскликнула ока, просияв. - Фермер Болдвуд, вот кто
должен знать.
- Нет, мэм, - отозвался Мэтью. - Тут на днях две из его отборных овец
объелись вики, вот то же с ними било, что и с этими. Так он тут же в спешном
порядке верхового прислал за Гэбом. Гэб их и спас. Правда, у фермера
Болдвуда есть такая штука, которой колют. Этакая полая трубка с иглой
внутри. Верно я говорю, Джозеф?
- Правильно, полая трубка, - подтвердил Джозеф, - она самая.
- Да, это, стало быть, тот самый инструмент, - задумчиво промолвил
Генери Фрей с невозмутимостью восточного мудреца, которого не смущает бег
времени.
- Так что же вы стоите здесь да твердите ваши "стало быть" да
"правильно", - взорвалась Батшеба. - Сейчас же ступайте и приведите
кого-нибудь спасать овец.
В полной растерянности они разбрелись в разные стороны, чтобы привести,
как им было ведено, кого они сами не знали. Через одну-две минуты все
скрылись за воротами. Батшеба осталась одна с подыхающим на ее глазах
стадом.
- Ни за что не пошлю за ним, ни за что, - решительно сказала она.
Одна из овец забилась в мучительных судорогах, вытянулась и прыгнула
высоко в воздух. Это был чудовищный прыжок. Она тяжело рухнула наземь и
больше не двигалась.
Батшеба подбежала к ней. Овца была мертвая.
- О! Что же мне делать? Что делать? - застонала Батшеба, ломая руки. -
Я не хочу посылать за ним! Не буду!
Самые энергичные возгласы, выражающие какое-нибудь решение, не всегда
совпадают с твердостью принятого решения. К ним нередко прибегают как к
подкреплению, чтобы утвердиться в своем намерении, которое отнюдь и не
нуждалось в этом, пока оно само по себе было твердо. Сквозь "нет, не хочу"
Батшебы явно прорывалось "да, придется".
Она вышла за ворота следом за своими работниками и помахала рукой тому,
кто стоял поближе. Это оказался Лейбен.
- Где живет Оук?
- В Гнезде, в хижине по ту сторону дола.
- Берите гнедую кобылу и скачите туда, - скажите, чтобы он немедленно
был здесь - что я так велела.
Толл ринулся вверх на выгон и через одну-две минуты уже скакал на
гнедой кобыле, без седла, без узды, ухватившись обеими руками за веревку,
накинутую ей на шею, и орудуя ею вместо поводьев. Он быстро уменьшался,
спускаясь по склону.
Батшеба следила за ним взглядом. И все остальные тоже. Толл скакал по
тропинке через Шестнадцатиакровый выпас, Овечий луг, Среднее поле, Пустоши,
участок Кэмплл, вот он уже едва заметной точкой мелькнул на мосту и стал
подниматься по противоположному склону через Родннковую балку и Белый овраг.
Хижина, где временно поселился Габриэль, до того как совсем покинуть эти
края, выделялась белым пятном среди голубых елей на противоположном холме.
Батшеба в нетерпении ходила взад и вперед. Работники вернулись на поле и
принялись растирать несчастных животных, пытаясь хоть как-нибудь облегчить
их страдания. Но это по помогало.
Батшеба продолжала ходить. Лошадь уже повернула назад и стала
спускаться с холма, и казалось томительно долго снова следить в обратном
порядке весь этот дальний путь: Белый овраг, Родниковая балка, участок
Кэмпля, Пустоши, Среднее поле, Овечий луг, Шестнадцатиакровый выпас. Батшеба
надеялась, что у Лейбена хватит сообразительности дать Габриэлю кобылу, а
самому вернуться пешком. Всадник приближался. Это был Толл.
- Ах, какая тупость! - воскликнула Батшеба. Габриэля нигде не было
видно.
- Может быть, он уже совсем уехал из наших мест, - сказала она.
Толл въехал в ворота и соскочил с лошади с трагическим видом Мортона
после битвы у Шрюсбери.
- Ну? - сказала Батшеба, не допуская и мысли, что ее устный приказ мог
не возыметь действия.
- Он говорит, раз просят, нечего чваниться, - ответил Лейбен.
- Что-о? - грозно протянула юная фермерша, широко раскрыв глаза и чуть
не задыхаясь от возмущения.
Джозеф Пурграс попятился на несколько шагов и поспешно юркнул за
плетеную загородку.
- Он говорит, что не придет до тех пор, покуда вы его не попросите как
следует, вежливо, как оно подобает, когда обращаются за помощью.
- О-о-о! Это его ответ? Откуда у него такие замашки? Кто я ему, что он
смеет так со мной обращаться? Чтобы я стала кланяться человеку, который сам
пришел ко мне кланяться, чтобы его взяли!
Еще одна овца подпрыгнула и упала мертвая. Работники стояли удрученные
и, казалось, не решались высказать свое мнение.
Батшеба отвернулась, слезы застилали ей глаза: сама же она довела до
этого своей гордостью и запальчивостью, и все это понимают. Она горько
разрыдалась на глазах у всех; она уж и не пыталась сдержаться.
- Я бы на вашем месте, мисс, не стал из-за этого плакать, - участливо
сказал Уильям Смолбери. - Почему бы вам не попросить его помягче. Ручаюсь,
что он тогда придет. Гэб, ежели с ним по-хорошему, очень справедливый
человек.
Батшеба подавила обиду и вытерла глаза.
- Это гадко и жестоко так поступить со мной, да, гадко и жестоко, -
прошептала она. - И он просто вынуждает меня, сама бы я никогда этого не
сделала. Толл, идемте со мной.
И после этого самоуничижительного признания, мало достойного солидной
хозяйки, она пошла домой, а за нею по пятам Толл. Придя к себе, она села за
стол и поспешно нацарапала записку, время от времени тихонько всхлипывая,
что после ее горючих слез было, пожалуй, благодатным признаком, как
набухание земли после грозового дождя. Записка была написана учтиво хотя она
писала второпях. Она взяла ее в руки и, прежде чем сложить, еще раз
пробежала глазами, потом снова положила и приписала внизу:
"Не покидайте меня, Габриэль". Она чуть-чуть покраснела, складывая
записку, и закусила губу, словно запрещая себе думать сейчас, допустим ли
такой ход с ее стороны, и откладывая это до тех пор, когда думать будет уже
поздно. Записка отправилась с тем же гонцом, что и устное поручение. Батшеба
осталась дома дожидаться результата. Это были мучительные четверть часа с
того момента, как уехал гонец, и до того, как снаружи снова послышался топот
коня. На этот раз Батшеба была не в силах стоять и следить; облокотившись на
старый письменный стол, за которым она писала записку, она закрыла глаза,
как бы гоня от себя и надежду и страх.
А дело обстояло вовсе не так безнадежно.
Габриэль вовсе не рассердился, он проявил полное беспристрастие,
несмотря на все высокомерие ее устного приказа. Для менее красивой женщины
такая заносчивость была бы просто гибельна, но такой красотке немножко
заносчивости можно было простить.
Батшеба вышла, услышав топот копыт, и подняла глаза. Между нею и
небосводом промчался верховой, он подъехал к загону и, соскочив с лошади,
повернулся. На нее смотрел Габриэль.
Бывают минуты, когда глаза и язык женщины говорят совершенно
противоположные вещи. Батшеба подняла на него полный благодарности взгляд и
сказала:
- О, Габриэль, как вы могли поступить со мной так нехорошо?
Такой ласковый упрек за свое промедление в первый раз Габриэль не
променял бы ни на какие другие слова, будь это даже похвала за то, что он
проявил такую готовность сейчас.
Он что-то смущенно пробормотал и поспешил в загон. А она уже успела
прочесть в его глазах, какая фраза в ее записке заставила его примчаться.
Она пошла следом за ним на луг. Габриэль уже стоял среди распростертых
раздутых животных. Он скинул куртку, засучил рукава и вытащил из кармана
спасательный прибор. Это была небольшая трубка, через которую проходила
подвижная игла; Габриэль начал орудовать ею с ловкостью опытного хирурга; он
проводил рукой по левому боку овцы и, нащупав нужную точку, прокалывал иглой
кожу и стенку желудка и быстро выдергивал иглу, не отнимая трубки; газы
струей вырывались из трубки с такой силой, что затушили бы свечу,
поднесенную к ее верхнему концу.
Говорят, облегчение после муки в первые минуты - настоящее блаженство,
в этом можно было сейчас убедиться воочию, глядя на этих перемучившихся
животных. Сорок девять операций было совершено успешно. В одном случае, в
силу того что угрожающее состояние овец вынуждало действовать в высшей
степени стремительно, Габриэль попал иглой не туда, куда следовало, прокол
оказался смертельным и сразу положил конец мукам несчастной овцы. Четыре
овцы погибли до его прихода, а три обошлись без операции. Общее количество
овец, попавших в такую опасную переделку, было пятьдесят семь.
Когда воодушевленный любовью пастух кончил трудиться, Батшеба подошла к
нему и подняла на него глаза.
- Габриэль, вы останетесь у меня? - спросила она, подкупающе улыбаясь,
и в ожидании ответа даже не сомкнула губ, зная, что сейчас же они снова
разомкнутся в улыбке.
- Останусь, - сказал Габриэль. И она снова улыбнулась.
ГЛАВА XXII
БОЛЬШАЯ РИГА И СТРИГАЧИ
Случается, что люди впадают в ничтожество и перестают существовать для
окружающих, оттого что у них не хватает душевной энергии тогда, когда она им
больше всего требуется, но не менее часто это происходит с ними оттого, что
они растрачивают ее зря, без пользы для себя, когда она у них есть.
Габриэль с некоторых пор, впервые после обрушившегося на него
несчастья, снова обрел прежнюю независимость суждений и бодрость духа -
качества, с которыми далеко не уедешь, если нет случая их применить, но и
случай без них никуда не вывезет. Эти качества, несомненно, могли бы помочь
подняться Габриэлю, воспользуйся он благоприятным стечением обстоятельств.
Но он топтался, как на привязи, возле Батшебы Эвердин и упускал время.
Весенний разлив не вынес его на гребне волны, а теперь уже приближалось
время спада, когда все возможности оставались позади.
Был первый день июня месяца, самая пора стрижки овец; луга и даже самые
скудные пастбища дышали изобильем и радовали глаз красками. В каждой юной
былинке, в каждой раскрывающейся поре, в каждом наливающемся стебле
чувствовалось стремительное брожение буйных жизненных соков. Здесь, на лоне
природы, явно присутствовал бог, а дьявол со своими делами перекочевал в
город. Пушистые сережки ив, резвые завитки папоротника, похожего на
епископский посох, квадратные головки курослепа, пятнистый аронник, подобный
апоплексическому святому в малахитовой нише, белоснежный сердечник,
колдуница, чешуйник с мясистым стеблем, траурные колокольчики с черными
лепестками - весь преображенный растительный мир в Уэзербери и его
окрестностях был полон причудливой грации в эту плодоносную пору. В животном
мире можно было наблюдать преображенные фигуры Джана Коггена - старшего
стригального мастера, второго и третьего стригача, которые работали поденно,
переходя с фермы на ферму, поэтому их можно не называть, четвертого стригача
Генери Фрея, пятого - мужа Сьюзен Толл, шестого - Джозефа Пурграса,
подручного, юного Кэйни Болла, и главного надзирающего Габриэля Оука. Ни на
одном из них не было надето ничего заслуживающего наименования одежды;
каждый был облачен в нечто представляющее собой пристойное среднее между
одеяниями и...
