Клаус Фритцше. Цель - выжить. Шесть лет за колючей проволокой
страница №3
...амяти. В концеконцов я достиг того уровня существования, который обещал мне старший
немецкого корпуса в день прибытия в этот лагерь. Его приветствие помню
дословно: "Летчик, по внешнему виду ты последние месяцы провел на курорте.
Обещаю, что ты очень скоро не будешь отличаться от остальных людей в
лагере".
Он - штабсфельдфебель Шойерлейн - очевидно наблюдал за мной и велел
привести меня в госпиталь после проведения в жизнь этого пророчества. Палаты
в лагерном госпитале отапливались, температура там держалась выше 10
градусов. Койки были отдельные. На их днище из досок лежали маты из рогожи,
но никаких одеял - одна простыня на больного. Перед поселением в палату я
прошел баню - какое счастье! - и взвешивание. Остаточный вес составил 46 кг
при исходном - 72. Питание больным выдавали по повышенной норме, но в первые
дни есть не хотелось.
Скука существования на койке в депрессию меня, слава Богу, не ввела. За
порядок в нашей палате отвечал Йосиф - еврей, служивший в венгерской армии.
Главная его задача была вынести баки с экскрементами, вылить содержимое в
канализацию, вычистить баки и вернуть их в коридор перед палатой. Санузла
согласно сегодняшним понятиям в госпитале не было. Еле держась на ногах,
все-таки я старался помогать Йосифу при этой противной работе, которую со
временем полностью принял на себя. Йосиф распоряжался специальными
источниками пищевых продуктов, за счет которых он подкормил меня в
благодарность за оказанную помощь. В этом, как мне кажется, одна из причин
того, что черт меня окончательно в ад еще не забрал.
Старший врач госпиталя женского пола, Гринштейн по фамилии, - еврейка -
высоко оценила работу Йосифа, брата по вере, и дала свое согласие, когда
Йосиф предложил ей назначить меня вспомогательным санитаром. Вместо выпуска
из госпиталя я был зачислен в списочный состав обслуги этого отдела лагеря.
Теперь я спал в коридоре очень недалеко от пресловутых баков и больные
будили меня, отправляясь к бакам, - раз пять за ночь! Какая приятная жизнь,
когда на улице чередовались мороз и оттепель, снег и дождь.
Но недолго я наслаждался этой райской жизнью. Тот самый Шойерлейн,
который велел отвести меня больного в госпиталь, отыскал меня и добился
моего возвращения на работу в рембазу.
Смертность среди военнопленных лагеря No 108-1 в декабре и январе
поднялась на невиданные высоты. Точные цифры до нас, рядовых пленных, не
доходили, а по слухам, снижение списочного состава равнялось около одной
трети исходного числа от осени 1943 года. У меня все более заметно в
нормальной работе отказывали внутренние органы - особенно печень и двигатель
кровооборота - сердце. Отеки появились страшные. В течение рабочей смены
постоянно стояли 9-10 часов, плюс марш с лагеря на завод и обратно - 2 часа.
Вечером отекали голени, диаметр которых увеличивался до того, что снять
брюки не удавалось.
Надо было лечь ногами вверх; тогда через полчаса отеки перемещались к
голове с тем результатом, что лицо принимало оптическое сходство с полной
луной. Многие товарищи, в том числе и я, находились на пороге ада. Вопрос
уже не стоял, попасть или не попасть, а только - когда.
Когда человек решается спускаться в мусорную яму в поисках целой головы
рыбы, когда человек готов из такой головы извлечь последние съедобные
волокна, когда человек охотится за отходами от механической чистки
картофеля, тогда ниже ему падать уже некуда. Признаюсь, что с внутренним
видом мусорной ямы я познакомился и остатки кожуры картофеля ел жаренными в
машинном масле.
Уважаемый читатель может возразить, что, мол, специалисты рембазы
получали в сутки килограмм хлеба. Действительно странно, что ребята не
смогли на таком пайке поправиться. Одна из причин: суточную порцию хлеба
раздавали утром одним куском, другая причина - кроме хлеба, давали только
горячую воду. О последствиях настолько одностороннего кормления подробнее
расскажу в другой главе.
Комиссия - спасение.
(Февраль 1944 г.)
Комиссия - это группа людей во главе с председателем, которая
собирается по случаю какого-либо события, проводит исследование фактов,
приходит к заключению и об этом составляет акт за подписями всех членов и
председателя. Так можно было бы абстрактно определить смысл этого понятия в
советское время. По практическим результатам комиссия могла быть желанной и
нежеланной для тех, кто являлся объектом.
Самих военнопленных касались прежде всего два вида комиссий, с которыми
впервые мне довелось столкнуться именно в этот период.
Во-первых "комиссия из Москвы" таковая, как мы выяснили позже,
появлялась в лагере тогда, когда фактическое убывание списочного состава
пленных превышало какую-то допустимую норму, или же если показатели труда
сильно не соответствовали ожиданиям. Начальство каждого лагеря, как нам
показалось, обязано было регулярно отправлять вышестоящим органам
статистический отчет, по показателям которого можно было судить о жизненных
условиях в лагере. Какой механизм действий пускался в ход при нарушении
нормального режима, нам не суждено было узнать, но обычно нас касался
последний шаг функционирования этого механизма. Подобное учреждение
существовало уже в царской России, но называлось оно тогда не "комиссией", а
"ревизором".
В лагере, бывало, появлялась группа чужих офицеров, начальство лагеря
нервничало налицо. Затем оно полностью или отдельные лица из него исчезали,
а их место занимали новые люди. После такой перемены жизненные условия в
лагере как правило изменялись в лучшую сторону и держались на этом уровне
достаточное время.
В Красноармейск в начале февраля 1944 года приехала комиссия во главе с
генералом. Начальство лагеря об этом предупредили заранее, так как несколько
суток до его приезда в лагере шел настоящий аврал. Целые бригады бегали во
все уголки лагерной зоны, убирали мусор, чистили уборные, мыли полы во всех
корпусах и т.д.
Генерал прибыл в обеденное время и рвался на кухню, где русский
начальник снабжения пригласил "ревизора" отдегустировать суп, сваренный в
котлах. Один из немецких поваров, в какой-то степени владевший русским
языком, слышал, что ему ответил генерал. Эти слова стали в лагере крылатыми:
"В том, что суп сегодня вкусный и питательный у меня нет сомнений. А что в
котлах было раньше, вижу по состоянию фрицев".
Не поручусь за то, что дословно так выразился генерал, но по смыслу,
думаю, так сказано было. Слухи на эту тему распространились по лагерю, как
буря. Надежды росли как цветы под весенним солнцем, и надеялись мы не
напрасно.
На следующее утро на проверке объявили, что вывода на работу не будет,
пока комиссия не сформулирует свои заключения.
Медкомиссия или "осмотр голой кожи"
Цель этого осмотра - определить физическое состояние каждого отдельного
жителя лагеря и разделить состав на так называемые категории.
Первая категория - Полностью здоровые люди с крепким телом, пригодные
для любой тяжелой работы до 10 часов в сутки
Вторая категория - Здоровые особы с менее крепким телом, пригодные для
менее тяжелой работы до 10 часов в сутки
Третья категория - Люди с признаками истощения, но пригодные для легкой
работы не более 6 часов в сутки
ОК (оздоровительная команда) - Люди с более очевидными признаками
истощения для производственной работы не пригодные, используемые для легких
работ внутри лагеря не более 4 часов в сутки
Дистрофия с тремя степенями (I, II, III) - Совершенно негодные для
работы, истощенные, худые с более или менее развитой мышечной атрофией.
Порядок проведения этого осмотра не очень льстил достоинству человека.
В большом помещении или зале сидит медкомиссия в составе двух военных врачей
и коменданта лагеря или его уполномоченного. Пленные вызываются побригадно,
они должны полностью раздеться (слово "полностью" следует понимать в чистом
смысле слова) и по одному встать перед комиссией. Члены комиссии определяют
первые четыре категории по виду - как на рынке работорговцев. Различать три
степени дистрофии - более тонкое дело. Врач большим и указательным пальцами
оттягивает кожу где-то на ребрах, так, чтобы образовалась складка высотой
около 3-4 сантиметров. Отпустив эту складку, определяет продолжительность
процесса выравнивания кожи. Если 2-3 секунды, тогда дистрофия I, 3-5 секунд
- дистрофия II и свыше 5 секунд - дистрофия III. За абсолютную правильность
секундных сроков не поручусь, но могли быть и личные соображения по этой
характеристике у разных врачей.
Прошел медосмотр и я, результат - "дистрофия II" при весе 46 кг. И
сотворилось чудо! Дистрофиков сосредоточили в специальном корпусе и стали
кормить нас приблизительно по тем нормам, к которым я без труда привык под
Астраханью. Перед новосельем прошли баню и дезинфекцию, получили чистое
нательное белье и - какое счастье - одеяло на ночь. На койках были матрацы и
простыни.
Еще одно чудо: населенность клопами в этом корпусе оказалась
незначительной. Трудно было поверить, что с порога ада жизнь сдвинулась в
сторону рая.
Спасибо генеральской комиссии!
Взамен командного состава прибыли новые офицеры - исключительно
инвалиды, воевавшие на фронте и неспособные больше воевать. Жаловаться на их
обращение с пленными причин не было до моего отъезда из-под Сталинграда.
Глава 5: Дистрофия. Сталинград - Красноармейск.
Январь-апрель 1944 г.
Дистрофия - в жизни среднего европейца наших дней это понятие
отсутствует, поскольку практически не встречается. Но посмотрите фотографии
гитлеровских концлагерей, снятые в момент освобождения пленных союзниками в
апреле-мае 1945 г. Или видеорепортажи, снятые уже в наши дни в Южном Судане,
говорящие о голодной смерти населения. Вот это и есть внешний облик
ДИСТРОФИИ. Фотографий или других изображений военнопленных- дистрофиков в
советских лагерях нигде, пожалуй, не найти, но симптомы этого преддверия в
ад одни и те же, независимо от места и времени.
Человек выглядит как ходячий скелет, обтянутый вялой и сморщенной
кожей. На кости таза можно, как говорят, повесить шляпу, через впавшие щеки
видны контуры зубов, скулы возвышаются острыми хребтами, ноздри ненормально
увеличены, а глаза без блеска излучают тупое выражение. Мышц не видно ни на
конечностях, ни на груди или спине - одни кости, обтянутые высохшей кожей.
Непонятно, откуда изнуренный организм берет энергию, чтобы шевелить
руками и ногами. В первые два года войны положение дистрофика равнялось
смертному приговору. Согласно практике ГУЛАГа на работу гнали всех, пока
человек не умирал. Путь до могилы был коротким, и некогда и некому было
оставить историкам и литераторам информацию о своем душевно-психологическом
состоянии.
Мне хорошо известна судьба сотен тысяч советских солдат, которые в
1941-42 г.г. погибли в немецком плену, в тех же условиях, что и немцы в
первые месяцы после битвы под Сталинградом. Я опишу то, что произошло в
пределах моего узкого поля зрения. Не буду все описывать в темных красках,
поскольку в красноармейском лагере в 1944 г. была организована
оздоровительная зона для дистрофиков и смертность снизилась до нуля, общее
настроение постепенно поднималось. Хочу рассказать о тех, кто в самые
трудные моменты не терял надежды выжить и вернуться на родину. К таким людям
принадлежал и я. Нашлись братья по духу, и организовался центр приверженцев
оптимистического взгляда на жизнь. В жизни мне посчастливилось в том, что в
плен я попал совершенно здоровым парнем и не раньше середины 1943 г. и кроме
того, я избежал дальних железнодорожных перевозок, где многие умерли от
голода и жажды. Сознание офицерского и младшего состава войск МВД изменялось
медленно. С одной стороны, лозунги "Убей немца, где бы он ни встретился", а
с другой - приказы о гуманном отношении с пленными фрицами. Трудно понять
необходимость кормить фашистов, когда самим не хватает.
А мне повезло. Избавившись от дистрофии, я попал в полосу мероприятий
по спасению жизни немецким пленным, как рабочей силы для снабжения фронта и
восстановления разрушенного хозяйства в стране.
В Красноармейске после прихода нового командования из инвалидов войны
заметно улучшилось и дошло до желудков положенное питание. Медкомиссия
определила состояние каждого. Дистрофиков освободили от выхода на работу,
дали повышенное питание и корпус, где они находились, оградили забором от
рабочей зоны. Зачем тюрьма в тюрьме? Это было сделано, чтобы предотвратить
обмен продуктов питания на табак и махорку из трудовой зоны. Командование
было заинтересовано в скорейшем выздоровлении рабочей силы. Меры эти
принимались не без основания, торговля такого типа действительно была.
Но... человек не механизм, КПД которого можно улучшить питанием,
покоем, хорошими санитарными условиями. Скука и тоска - опасный враг
здоровья, тут шашек и шахмат недостаточно для поднятия тонуса двух с
половиной сотен обессиленных мужчин. Определенная часть людей не видела
выхода и была в глубокой депрессии. Время проводили лежа на койках, молча,
даже в столовую их водили насильно, и рассуждали они так: "Зачем
поправляться, пусть поскорее с нами кончают!". Начальству возиться с
психическими заболеваниями было недосуг. Поэтому помощь этой группе надо
было организовывать собственными силами. Была категория рассказчиков.
Соберутся они, сидя на койках, человека по 3-5, и начинают вспоминать
обстрел, голод, холод, Сталинградскую битву и капитуляцию 6 Армии.
Это постоянное купание в страданиях не способствует скорейшему
выздоровлению. Среди рассказчиков есть и сказочники - сами не видели, но
прибавляют много. Неподвижность, фокусирование мыслей на прошлом, ожидание
еды три раза в день - вот все чем ограничивалась их жизнь. Познакомился я с
другой группой более жизнелюбивых людей - это верящие в победу гитлеровской
Германии. Они делают прогнозы, анализируют причины неудач, еще ждут
появления вновь сформированных немецких войск. С удивлением я понял, что
почти нет рассказов о героических эпизодах отдельных солдат и подвигах
отдельных частей и войск, а это, несомненно, было в страшных оборонительных
боях в окружении.
Закрались сомнения. Может, из героев никто в живых не остался? Пришла
мысль, что катастрофу первых месяцев плена и последних боев перенесли в
основном те, кто воевал подальше от передовой, поближе к кладовой. Ясно
только, что настоящие герои молчали.
В число охарактеризованных выше групп входила примерно одна треть
состава дистрофиков. Среди остальных жителей оздоровительного корпуса
свирепствовал другой вирус умственных заблуждений, проявлявшийся разными
симптомами.
Спонтанно собирались кружки самодеятельности разных жанров, занятия
которых продолжались ежедневно с завтрака до обеда, с обеда до ужина и с
ужина до вечерней зари.
Были кружки лекторского типа и кружки экспертов. Внешний облик
лекторского кружка таков: на двух соседних койках сидит человек десять,
которые сосредоточенно и с блеском в глазах слушают доклад доцента,
услышанное записывают и время от времени тему обсуждают в оживленных
прениях. Слушатели оснащены письменными принадлежностями всевозможных типов.
Бывают:
§ перья крупных птиц и чернила, приготовленные из фармацевтических
препаратов;
§ огрызки от настоящих карандашей длиной не более 10-20 миллиметров;
§ бумага разного происхождения, например от пачек махорки, от края
газет, от бумажных мешков из-под крупы, обратная неисписанная сторона
последнего письма от жены или матери, и даже обратная сторона фотографий
родных, фотографий, которые как правило во время пленения не отбирали;
§ вместо бумаги пользовались и фанерными дощечками.
Записи хранились как сокровище, а члены кружков все снова подчеркивали,
что это сокровище обязательно довезут домой.
Кружок экспертного типа отличался от лекторского только тем, что в
первом отсутствовал доцент. Участники считали себя экспертами по предмету, и
каждый из них поочередно или в хоре с другими раскрывал тайны своих
профессиональных достижений.
В корпусе дистрофиков, соответственно, создан был университет,
наименования факультетов которого были таковы:
§ приготовление горячих и холодных блюд;
§ приготовление пекарных и кондитерских изделий;
§ приготовление алкогольных и безалкогольных напитков.
Рецептуры - это записи слушателей и экспертов. Скрытая цель занятий -
утешение спроса желудка на повышенные рационы питательных веществ путем
умственного приготовления и потребления продуктов мнимого производства.
Помимо теоретических или академических занятий нашлись любители
практических кулинарных упражнений. Задача - из выдаваемых в столовой
продуктов приготовить красивые кулинарные изделия. Первая и нелегкая задача
- контрабандой вынести эти продукты из столовой. Во время завтрака, обеда и
ужина в столовой всегда дежурил врач или медсестра, которые орлиным взглядом
следили за тем, чтобы немцы суп ели с хлебом, а помещение покидали без
продуктов. Накапливать продукты с целью хоть раз в сутки наесться досыта
запрещалось.
Ощущение голода мешало засыпать, а чувство голода у невольника бывает
независимо от того, что калорийность пайка вполне достаточна. Один только
факт, что никакими усилиями ты не сможешь достать дополнительное питание,
достаточен для создания ощущения голода.
Любители практической кулинарии выдумывают всевозможные методы, чтобы
скрыть контрабанду от глаз медперсонала. Успех оправдывает средство, и их
успеваемость высока.
Исходными для сотворения изделий художественной кулинарии служат хлеб,
каша и не жидкие части супа, которые искусными приемами вылавливают из
котелка на глазах у персонала. Возвратившись из столовой в жилое помещение,
"художник" подготавливает рабочее место. Он достает дощечку, стакан,
самодельные нож и вилку и приступает к работе. Тончайшими ломтиками нарезает
хлеб, раскладывает их и намазывает компонентами начинки, накладывая слой на
слой и украшая конечный продукт ажурным узором. Произведение готово.
Художник любуется результатом своей работы и прячет его до тех пор, пока все
соседи не съедят последний кусок "контрабандного хлеба". Убедившись в том,
что последний из товарищей уже перестал жевать, он на стол кладет продукт
своих стараний и, пользуясь вилкой и ножом как на фестивальном банкете,
отдается удовольствию дегустации под ревнующими взорами соседних жильцов.
Таких художников в корпусе немало. Они даже стали организовывать
конкурсы под лозунгом "За наиболее красивый хлебный торт".
Общая характеристика таких и подобных занятий: отдаленность от разумной
реальности, углубление в фиктивный мир при дефиците тренировки как трезвого
ума, так и органов движения, что отнюдь не способствовало ускорению процесса
оздоровления.
Перед советским начальством лагеря встал сложный вопрос, как бороться с
психическим компонентом дистрофии, в существовании которого оно со временем
убедилось. Соответствующего опыта - как нам показалось - не было даже у
медицинского персонала. Через месяц стало видно, что дистрофики по плану не
поправились. Представляю, что среди ответственного советского персонала
сложилось такое мнение: "Вот фрицы проклятые! Освобождаем их от работы,
обеспечиваем теплом и уютом, даем паек лучше рациона гражданского населения,
а чего еще им не хватает? Не хотят они восстановить свою работоспособность,
саботируют наши мероприятия. Высшее командование требует восстановления
здоровья этих сволочей, мы их балуем, а они что? Дурака валяют, любят
бездельничать".
Понятно, что на таких мыслях и опасениях должны вырасти ненависть и
желание показать, у кого есть инструменты власти.
Трезво анализируя эту ситуацию, некоторые из жителей корпуса
дистрофиков, в том числе и я, пришли к заключению, что будет еще хуже, если
не удастся организовать коренной поворот. Но кто из этой кучи человеческих
развалин сумеет трезво рассуждать и разработать комплекс мероприятий для
вывода людей из тупика? Кто из немецких военнопленных мог бы решиться
оказать помощь начальству лагеря, то есть противнику, в деле воспроизводства
рабочей силы для укрепления военного производства?
С другой стороны, законы гуманности приказывали что-нибудь сделать,
чтобы не допускать такую реакцию властей, которая могла привести к
неизбежной гибели всех дистрофиков. Так показалось и мне.
Среди дистрофиков того периода в Красноармейском лагере были такие
умные и опытные фрицы, которые серьезно обсуждали вопрос: "Что делать?" По
каким причинам в круг этих мудрецов притянули меня, молодого неопытного
парня, не могу сказать. Единственным даром, который мог бросаться в глаза
психологически образованному человеку, был мой оптимизм и способность
улыбаться и смеяться в этой сложной обстановке. Круг мудрецов старался
решить вопрос, который вкратце можно представить так:
"Идет война, на фронте погибают соотечественники. Жертв станет тем
больше, чем больше укрепляется военная мощь противника. Следовательно, любое
наше действие в пользу противника ведет к дополнительным жертвам наших на
фронте. Ускорить восстановление работоспособности дистрофиков - это
косвенное действие в пользу противника, так как любая рабочая сила укрепляет
его военную мощь. С другой стороны, если дело пустить на самотек, то не
исключено решение противника в дистрофиков капитал больше не вкладывать и
списать их окончательно".
На процесс решения большое влияние оказали сообщения о деятельности
"Союза немецких офицеров", направленные, - коротко говоря, - на объявление
недействительной военной присяги, отданной главнокомандующему немецких войск
- Гитлеру. К тому еще в газете для военнопленных появилась статья группы
офицеров во главе с генералом Зейдлицем, в которой призвали к сопротивлению
против гитлеровского самодержавия с аргументом: "Чем скорее кончится война,
тем меньше будет жертв. Верить в победу Германии над союзниками может только
слепой".
В результате такой пропаганды очень медленно, но постоянно развивалась
готовность большинства "круга мудрецов" признать войну проигранной. Все чаще
слышались аргументы такого типа: "Если даже наши генералы призывают к
действиям против нацистской верхушки, то почему простому солдату соблюдать
моральный устав чести погибающей армии?"
Все-таки по-прежнему боролись между собой честь и патриотизм с одной
стороны с долгом гуманности с другой.
Победил круг сторонников гуманного варианта. Обсуждали вопрос, какими
методами в данной обстановке можно поднять людей с коек и поднять их
моральный дух.
Создавали кружки физкультуры и художественной самодеятельности. Нашлись
пропагандисты, которые постарались "просветить" товарищей в том направлении,
что единственный путь домой, на родину, идет через укрепление уверенности и
здоровья.
Теоретически все было ясно, а как теорию претворить в жизнь, когда нет
для этого никаких материальных ресурсов? Нет книг на немецком языке, нет
материалов и инструмента для художественных занятий, нет музыкального
инструмента. Единственными ресурсами в данный момент являлись шашки, шахматы
и записи в памяти отдельных товарищей.
Созывали желающих в столовую, наизусть декламировали стихи,
рассказывали истории, выполняли конферансы, пронизанные юмором, пели песни и
при этом осторожно намекали на стратегию и тактику сохранения жизни путем
мобилизации психических сил.
Начальство лагеря разрешило организовывать "эстрады" того примитивного
типа, но и не забыло о надзоре за деятельностью дистрофиков: делегировало в
зону члена антифашистского актива, резиденция которого находилась в рабочей
зоне лагеря. Кроме того, начальник советского политотдела в этот момент
догадался, что среди дистрофиков находятся такие немцы, которые заранее
согласились участвовать в курсе антифашистской школы. Он созвал будущих
курсантов, в том числе и меня, и объяснил удивленным слушателям, что они
морально обязаны оказать активную помощь в деле восстановления здоровья
товарищей.
Он разъяснил, что советское правительство в тяжелой военной обстановке
не готово и даже не в состоянии долгое время даром кормить массу немецких
военнопленных. Тон этого наставления был не очень дружелюбным, скорее
слышалась угроза: "Работать не будете - кормить не будем"!
Один из желанных результатов вмешательства вышестоящих органов
заключался в том, что в зону оздоровления выделили гитару. Долго искать
гитариста-певца не пришлось, и как только он в коридоре стал исполнять песню
под гитару, так и люди стали толпиться вокруг него. Поднялись они с коек, на
минуты забыли о своем как бы безвыходном положении, и многие из них плакали.
К активу организаторов и исполнителей художественной самодеятельности стали
присоединяться немало товарищей из сферы депрессивных и кулинаристов. Было
бы ошибкой думать, что воодушевление охватило весь личный состав. Появилась
группа, которая бойкотировала все мероприятия и угрожала активистам
карательными мерами в будущем. Но это было меньшинство. Большинство людей
приветствовало или, по крайней мере, без протеста допускало то, что делалось
для поднятия духа людей.
Успех дела оказался под угрозой провала, когда по велению начальника
политотдела активистам выписали спецпаек: суп и кашу наполовину больше
положенного рациона для "рядовых" дистрофиков. Ясно, что дополнительных
продуктов для реализации этой привилегии в кухню не дают. Значит, повышение
нормы питания для активистов осуществляется за счет питания остальных
товарищей. К тому еще для активистов был отведен особый стол в поле зрения
всей публики столовой.
Хлебая увеличенную порцию супа, стыдно смотреть в глаза тем, кто
получил стандартный паек. Поднимается спор среди членов актива. Одни
отстаивают такую позицию, что актив якобы производит важную работу, в то
время как остальные, ничего не делая, ждут результатов. Их аргумент гласит:
"Производственникам положен добавочный паек за выполнение норм, зачем нам
отказываться от подобной выгоды?"
Другие подозревают своего рода подкуп под лозунгом: "Кашу за поддержку
противника".
Пока спор не решен, все члены актива - в том числе и я - занимают место
у стола, где повар дает "положенную" добавку. Грех во имя утешения животных
страстей. Мне до сегодняшнего дня стыдно вспоминать то отступление от норм
социального приличия. Но позже приходилось мне убеждаться в том, что подкуп
продуктами питания с компрометированием подкупленного перед обществом был
одним из стандартных приемов в психологической борьбе персонала ГУЛАГа с
подвластными заключенными.
В начале апреля при очередном комиссионировании около трех четвертей
бывших дистрофиков признались годными для легкой работы. Составили эшелон, в
который вошли и жители рабочей зоны - всего человек 200. С этим транспортом
я навсегда покинул Красноармейск.
Когда для вывода собрались на проходной лагеря, было тепло, сияло
солнце и общее настроение людей казалось приподнятым. Колонна двинулась в
путь, кто-то начал петь песню, и многие подхватили.
Электричкой нас повезли до частично восстановленного главного вокзала
Сталинграда. Проезжая станцию Бекетовка, мы увидели бескрайнее поле, на
котором грудами были навалены останки сбитых и разбившихся немецких
самолетов. Сердце сжалось у меня при виде тех останков гордости нашей
авиации. Большое число оставшихся целыми фюзеляжей люди приспособили под
жилье.
Выстроились на площади перед вокзалом и направились к речному вокзалу
не прямо, а повели нас кругом, по городу, вернее, по тому, что от него
осталось. Страшно было смотреть на это море развалин. Впервые в жизни я
встретился с такими последствиями боев. Пока был дома, в Германии, не успел
посетить районы, разрушенные бомбами союзников. Ужасающая картина города,
конечно, потрясала. Но все наши мысли были заняты появившейся надеждой на
переселение в новый лагерь с лучшими условиями жизни. Эта надежда поднимала
настроение, и мы снова стали петь песни. Цель поездки - колхоз за Ахтубой.
"Там хорошо кормят", - сообщает один из вахтеров. Ну так как же нам не
поднять голову и не смотреть уверенно в будущее?
Глава 6: Школа учений
Маркса - Энгельса - Ленина - Сталина
Уместно указать, что еще при жизни Сталина на медалях, изображавших
отцов коммунизма, был и Сталин в одном ряду с мертвецами. Членам партии и
просто учащимся приходилось самым серьезным образом изучать труды и догмы
этой четверки.
Извиняюсь, что забежал вперед, поскольку мы еще находимся под
Сталинградом и плывем на пароходе по Ахтубе. Солнце греет, небо синее,
облака белые. Берега покрылись первой зеленью, одним словом - весна! А все
участники этой экскурсии взволнованно ждут ответа на вопрос, куда нас везут.
Небольшая деревушка на восточном берегу, примитивный причал. Сходим на
берег, и нас приветствует группа румын, которые подготовили для нас жилье:
зимние войсковые палатки, поставленные над квадратными ямами размером
приблизительно 4х4 метра. Забора нет. Встречают обедом, качество которого
заслуживает оценку "достаточно". Рядом еще котлованы, видимо под землянки.
Наша задача - из волжской воды вытаскивать бревна, клиньями расколоть -
пополам, обтесать и подавать на монтаж землянок. Работа не очень тяжелая,
кормят сносно, а кругом на лугах можно найти много полезной зелени и корней.
Опять-таки румынские цыгане учат нас использовать в пищу лягушек, змей и
другую живность, которая падает в котлованы и бежать ей некуда. Утром, при
выходе колонны на работу, охотники за живностью бегом, под ругань конвоиров,
спускаются вниз и собирают там все, что двигается. В обеденный перерыв
зажигаем костры и готовим дополнение к обеду.
Здесь, конечно, рай по сравнению с Красноармейском, поэтому настроение
ребят неплохое, жаловаться нет причин.
Помнится одно событие, приведшее нас в сильное волнение. Вечером, после
проверки, появляется медперсонал, и врач объясняет, что будут делать
прививки от заболеваний тифом, паратифом и холерой. Надо всем снять рубашки
и получить инъекцию вакцины. Никто не волновался, и все героически перенесли
уколы. Но ночью началась боль, повысилась температура, у кого больше, у кого
меньше, и началась паника. Появилось мнение, что русские на нас якобы
проводят эксперименты, пробуя медицинские лекарства на живых организмах.
Были случаи потери сознания, многие не могли от сильной боли поднять руки.
При проверке врач постарался объяснить, что это нормальная реакция
организма на вакцину, просто это неострое течение болезни. Однако ропот не
затих. На работу нас не вывели. Мы лежали и ждали, что будет дальше. Но к
вечеру по лагерю пошли известия об улучшении состояния, ночь прошла тихо, а
на следующий день не менее 90 % состава признались работоспособными.
Пребывание мое в этом лагере было непродолжительным. К концу апреля
собрали группу будущих курсантов и повели прямо на Сталинградский вокзал.
Там присоединились ребята из других лаготделений, всего 30 человек. В
пассажирском вагоне поехали к Москве. Караулить выделили двух сержантов,
которые не должны были допускать общения гражданского населения с пленными.
Но организация транспорта была продумана не до конца. Мы ехали в вагоне,
находящемся в середине состава, а кому удастся остановить движение
пассажиров туда-сюда, да еще прошел слух, что рядом едет целая куча немцев.
Любопытно. Конвоиры с большим усердием старались не пропускать пассажиров,
но их громкие крики: "Нельзя, граждане, прохода нет!"- не приносили успеха.
Нельзя же целые сутки караулить на входе, и сержанты сдались. Начались
оживленные беседы, то руками и ногами, то на довольно приличном русском
языке. Кто-то сумел предложить на продажу имеющиеся ценности, и началась
тайная торговля.
Нельзя, уважаемый читатель, забывать о том, что все это произошло в
апреле 1944 года. Шла еще ожесточенная битва на фронте. А тут спокойно в
пассажирском поезде едут пленные противники, и никто им не грозит кулаком,
стараются вести беседу, может, и не дружескую, но вполне человеческую. Есть
чему удивляться!
Пересадка с одного вокзала на другой в - Москве. Впервые видим
московское метро. Восхищаемся роскошью отделки станций и опять удивляемся,
что при нашем появлении на лицах людей только любопытство и никакой злости и
ненависти не видно.
С Казанского вокзала отправляемся на восток. Наступает ночь, и я быстро
засыпаю, лежа на нижней полке. Просыпаюсь от женского шепота. Света в вагоне
нет, ориентируюсь с трудом. Наконец выясняется, что беседа ведется под моей
скамьей. Просыпаюсь окончательно и вмешиваюсь в разговор вежливым
приветствием. Оказывается, там, под скамьей лежат мать с дочерью.
Мать-предсказательница очень доверчиво рассказывает, что в Москву ездила с
дочерью гадать по рукам на базарах. Не имея ни документов, ни пропуска. Быть
пойманной в поезде дальнего следования неизбежно связано с неприятностями. А
она, хитрая женщина, решила ехать под караулом военных в вагоне, где никто о
пропусках и спрашивать не будет. Настало утро, и все мы сошли с поезда на
станции г. Вязники, мать с дочерью скрылись в толпе, на прощание помахав мне
руками.
Отправились в дорогу, не имея представления, сколько нам идти пешком.
Если на длинную дистанцию, то наша обувь не выдержит. Пересекаем болотистую
низменность реки Клязьмы и идем по лесу. Маршируем целый день, и только к
вечеру показываются дома и бараки крупного лагеря. Проходим все положенные
процедуры: баня, дезинфекция, удаление с тела последних волос, проверка. На
нары ложимся после полуночи.
Как и предполагалось, мы попали в карантинную зону вместе с
представителями разных национальностей. Кроме немцев здесь были венгры,
румыны, итальянцы и небольшое количество молодчиков практически изо всех
стран Европы, которые служили добровольцами преимущественно в войсках СС. В
карантинной зоне скучно, нечем заняться. Целые сутки напролет вести беседы
или, как немцы говорят, "в воздухе икать дырки", со временем надоедает.
Мое любопытство вызывает появление офицера, который ищет добровольцев
на разгрузку барж на ближней пристани. Я с охотой присоединяюсь к кругу
желающих. Согласно накопленному опыту в военном плену я знал, что
добровольцы это те, кто предпочитает проводить время на работе, а не
бездельничать и постоянно находиться в ожидании выдачи пищи.
В хорошем настроении и даже с песнями, мы по лесной тропе отправились
колонной примерно в 100 человек. Наш внешний вид был не важен. У многих была
оборванная одежда, обувь в плачевном состоянии, некоторые шли в лаптях.
Приближаемся к небольшому поселку. Тут появляются дети, крича на бегу
"Фрицы, Гансы", из изб выходят старухи, смотрят на эту толпу человеческого
несчастья и по их щекам текут слезы. Вот она, русская душа. Быть может, что
муж или сын пал на фронте от очереди именно этого немца, который проходит
перед их глазами, а они его жалеют. Только сейчас я встретил демонстрацию
сострадания к военнопленному, но со временем мы привыкли к таким признакам
проявления жалости. На меня произвело глубокое впечатление то, что
затронутыми таким поведением женщин оказались почти все члены группы. На
такую демонстрацию симпатий мы чаще всего не обращали внимания. В чем же
искать причину такой коллективной реакции - трудно сказать. Может быть в
том, что именно эта группа была группой добровольцев, сгустком повышенной
душевной чувствительности и восприимчивости?
Наконец прибыли к берегу Клязьмы у города Южа. Прибрежная полоса
представляет собой широкий луг с сочной зеленью. На лугу разбита длинная
палатка, в ней два ряда соломенных тюфяков и по одеялу на каждого жильца.
Рядом небольшая палатка под кухню. Нет никакой ограды. Конвоиры
предупреждают, чтобы никто не пытался скрыться в лесу. Кухня уже работает,
значит персонал по снабжению прибыл раньше нас. Качество вечернего супа
способствует еще большему поднятию нашего настроения. Несмотря на то, что мы
в разбитой обуви прошагали по лесным песчаным тропам около 20 километров и
достаточно устали, однако с удовольствием впитываем в себя как красоту
природы, так и признаки предусмотрительной заботы о благе добровольцев.
Наша основная и нелегкая работа - разгрузка барж, прибывающих с юга с
кипами сырого хлопка. Вес такого тюка, как мне помнится, около 150
килограммов. Эти кипы надо сперва кантовать из грузового трюма на борт,
затем с борта на берег, и далее укладывать в штабель, который быстро растет.
Криков "Давай, давай быстрее!" не слышно. Мы работаем дружно, и начальство,
очевидно, готово объективно оценить эффективность наших стараний.
В обеденный перерыв и вечерами состав лагеря, как стадо коров,
разбредается по лугу. Там растут съедобные травы, которые так необходимы для
компенсации зимнего дефицита витаминов. В большом количестве уминаем щавель
и дикий лук резанец. Время от времени один из конвоиров делает обход по
прибрежной полосе и чуть ли ни вежливым тоном предупреждает тех, кто слишком
далеко удалился от центра нашего стана.
Разница жизненных условий между прежними лагерями и этим райским местом
действует на психику ребят весьма положительно. Работа идет, сопровождаясь
дружной перекличкой, повара оправдываются приготовлением вкусных блюд,
вечером зажигаем костер, вокруг которого сидим, разговаривая и шутя. Нередко
звучат немецкие народные песни, петь которые просят присутствующие
сотрудники управления пристани.
Большинство присутствующих в плену находится второй год и впервые,
после периода больших страданий и лишений, возвращаются в нормальные
жизненные условия.
В один из первых дней этой командировки вечерком сижу один на берегу
Клязьмы, погружаюсь в мечтания о весне на родине. Подходит женщина средних
лет, - очевидно цыганка, - не церемонясь приветствует и садится возле меня.
Обращается она ко мне скорострельным потоком слов, смысл которых стараюсь
отгадать. Берет она мою руку и с интересом смотрит на открытую ладонь.
Видно, эта гадалка настолько неквалифицированна, что считает меня
русским, или по крайней мере, советским. Начинаю разговаривать на "своем
русском", и теперь ее очередь удивиться. Начинается беседа о том о сем, а
она не перестает держать и осматривать мою руку. Вот и слышу предсказание,
которое до смерти не забуду, до смерти, которая наступит у меня не раньше
2023 года!
"Эх, - говорит, - какая у тебя длинная линия жизни. Жить тебе 100 лет.
И, какой ты счастливец. Счастье всегда с тобой, но не забывай о том, что
счастье твое нередко будет в спасении из несчастья, выход из которого только
один - уход в другой мир".
Вот, южский оракул мой. Перед глазами у меня встает ситуация рокового
рейда на каспийский торговый флот. Разрушительное попадание снаряда зениток
в бреющем полете над водой по законам физики равносильно смертному приговору
над экипажем пострадавшего самолета. А мы что? Совершили мягкую посадку на
воду. Попали в руки разозленным мужьям и отцам погибших от наших бомб женщин
и детей, а я вместе с двумя товарищами остался в живых. Это что? Не
воплощение ли того, что цыганка мне только что гадала на ладони?
Насчет счастья она мне не солгала. С тех пор я прожил счастливую жизнь,
причем счастье бывало разное. Помните мою мысль о куске хлеба, который может
также стать причиной большого счастья? В этом отношении она -
предсказательница - оказалась правой; почему же ей и ее предначертаниям
возздания по заслугам не верить? Вот и прожил я до 75 лет, не узнав до сих
пор, что это такое - боязнь смерти. Жить мне суждено еще 25 лет. Я
благодарен этой неизвестной предсказательнице, с которой мы встретились на
реке Клязьма.
Поблагодарить ее есть еще причина. Вместо того чтобы брать деньги за
услугу, она у меня купила кожаный бумажник по цене двух килограммов
картошки. Закончилась эта сделка пиршеством.
Материальное наше положение заметно улучшилось, когда прибыла баржа с
пшеницей, на разгрузку которой нас пригласили в свободное время. Вызвались
мы с большой охотой, потому что из пшеницы повара могли приготовить
что-нибудь съедобное. Взялись за работу, а транспортировку зерна "налево"
организовали следующим образом. Уборная наша находилась на берегу, за кухней
нашего стана. Туда, естественно, приходилось регулярно ходить определенному
контингенту ребят. Те, перевязали над щиколотками нижние концы штанин и
наполняли пшеницей образуемые таким образом сумки. Уходящие скрывались от
взоров следящего персонала, миновав кухонную палатку, где повара стояли
наготове, чтобы слить золотой груз в подходящие емкости.
Таким образом собрали два мешка пшеничного зерна за одну смену. Но
повара оказались в тупике. Мельницы нет, и все вспомогательные механизмы,
придуманные товарищами, желанного эффекта не давали. Варили зерно со
специями и травами 8 часов подряд. Зерна намного размягчались, кашу такого
рода раздавали как добавку. Сидели ребята, жуя как коровы, и глотая эту
ценную питательную вещь более или менее большими порциями.
Результат был ужасающий. Зерно набухало в желудке, что вызывало
страшную боль. Страдали люди тем сильнее, чем больше они ели этой опасной
каши. Надо считать чудом, что погиб от этого безумия только один молодой
человек. Дорого заплатили за кражу зерна.
Совершенно иным путем шли события, когда к пристани причалила баржа с
картофелем. Начальство пристани опять пригласило военнопленных на разгрузку
именно потому, что они не столько могли украсть, сколько гражданское
население. Начальство предложило натуральное вознаграждение в количестве
двух мешков картофеля за смену. Такое количество обеспечило нам полную
сытость и избавило нас от необходимости красть. На барже работало 100
человек трудовиков, а убыток - не более 100 кг продукта.
Четыре недели этой командировки прошли слишком быстро. В этих условиях
жить бы все лето!
Первого июня мы расположились в школьной зоне на смену отбывшим в
разные стороны курсантам-выпускникам. Общежития в двухэтажных рубленых домах
отличались тем, что в отдельном помещении размещалось не более 12 человек.
Койки с мягкими матрацами, подушки, одеяла, столы, стулья, скамейки, но...
было одно "но": клопы!!! Они нас встретили целыми армиями, хорошо
откормленные кровью отбывших курсантов. Подними матрац и любуйся
переливчатыми коричнево-бурыми красками сплошного покрытия досок. Отчаяние
охватило меня. Как можно жить кормильцем таких стад клопов?
Но вспомнился мне совет одного русского мужика о том, что клоп избегает
свежей смолистой древесины. Бегал я по помещениям и, какое счастье, нашел
секцию, где стояли вновь изготовленные двухъярусные нары, на досках которых
виднелись свежие слезы смолы. Удалось мне занять нижний ярус и тем самым
обеспечить себе спокойный ночной отдых после того, что над верхним ярусом
устроили крышу для сбора пикирующих с потолка "бомбардировщиков". Одна из
твердых привычек поведения клопов того края заключалась в том, что за одну
ночь совершают только один спуск свободным падением с потолка.
Каждое утро подметали с этой крыши спустившихся особ, и нападение этих
насекомых держалось в сносных пределах. Расписание дня этой школы оказалось
весьма требовательным. С понедельника до субботы ежедневно по десять часов
лекции, семинары, дискуссии, кружки критики и самокритики, специальные
кружки для изучения трудов классиков материалистической философии и т. п.
По воскресеньям - художественная самодеятельность и экскурсии в
окружавший лес, на обратном пути с которых плечи наши были нагружены
дровами.
Курсанты разделены на классы по 20-25 человек. К каждому классу
прикреплен доцент, руководящий мероприятиями, которые проводятся по классам.
К некоторым доцентам прикреплены ассистенты из эмигрантов. Преподавательский
состав набирается из недавно распущенной академии Коминтерна. Это
исключительно немецкие эмигранты, большинство которых воевали против Франко
в Испании. Они принадлежат к группе тех счастливцев, которым после победы
Франко удалось избежать интернирования во Францию.
Очень меня волнует фамилия доцента моего класса - Бернгард Кенен. Не
тот ли предводитель коммунистических отрядов, прямым противником которого в
родном краю был мой отец, состоявший членом германско-национальной партии,
которая в парламенте размещалась вправо от нацистов. В начале первого
занятия Кенен, знакомясь со слушателями спрашивает меня: "Неужели в мой
класс попал сын моего самого неистового политического противника, делегата
земского парламента Пруссии Эрнста Фритцше?"
Пришлось мне подтвердить правильность подозрения. Чувствовалось, что
расположение Кенена к сыну наихудшего врага не обещает хорошего. Конкретных
доказательств нет, но думаю, что именно его я должен благодарить за мое
возвращение из коммунистических заблуждений в мир трезвого рассудка.
Еще один доцент, фамилию я забыл, рассказывает мне, что он в Прусском
земском парламенте с моим отцом (тот был на противоположной стороне фронта)
вел бои, бросаясь чернильницами. Он рассказывал об этом с улыбкой на лице.
Он просто человек, Кенен же - партийный работник.
Политработа.
Изучение краткого курса ВКП(б)
Итак, мы углубляемся в идеологический мир
марксизма-ленинизма-сталинизма. Задаю вопрос, почему об энгельсизме никто не
упоминает, в то время как основы диалектического материализма созданы
преимущественно им. Может быть, только звук имени Энгельса с "измом" на
конце не подходит? Это был первый мой еретический вопрос, заданный, слава
Богу, не Кенену, а его ассистенту. Вместо ответа предупреждение не
дурачиться на семинарах. Вообще не скрываю, что философией Энгельса
занимался с большим энтузиазмом. Знания диалектики и диалектического
материализма дали мне полезные знания на всю жизнь.
Со все растущим отвращением я изучал как краткий курс ВКП(б), так и
историю германского рабочего движения. Описываемые события как в СССР, так и
в Германии изобилуют моральным и физическим убийством тех, кто отваживается
думать по-своему и, что еще хуже, распространять свои мысли среди народа.
"Изучай тех, кто во власти, и тех, кто к власти рвется. Хорошенько
изучи, кто преобладает над кем, и старайся пропагандировать учение
преобладающего. Оставь любые личные убеждения, говори только в унисон с
властителем, не стесняйся убить лучшего друга, если Партия от тебя это
потребует".
Вот здесь и началась цепь моих ошибок. Открытыми глазами смотреть на
грязь и при этом помышлять об очищении - это считалось настоящим
еретичеством в сталинской системе угнетения народных масс. Я лично считал
справедливым осуществление на практике учений предпочтительно Энгельса.
Второй еретический вопрос я задал самому доценту Кенену. Разъяснил он
основную разницу между идеализмом и материализмом - примат духа или материи.
Рассказал пестрой речью, что дух нельзя рукой потрогать и увидеть глазами.
Определил, что дух - продукт материи, и это факт, в то время как
существование духа без материи никем не доказано - в него надо верить
вслепую, как в Бога. Поэтому идеалисты - верующие.
Реакция Кенена на мой вопрос, кто тогда создал материю, просто
потрясла. Он готов был лопнуть от гнева, решив, что вопрос был задан с целью
сорвать урок. Это мое преступление обсуждали вечером, на занятии по критике
и самокритике. Сначала Кенен натравил на меня одноклассников, словно свору
собак, потом сам стрелял словами, как из ружья или из пушки и, наконец,
разбитого в клочки бедолагу заставил критиковать себя и сожалеть о
содеянном, что я и проделал, чтобы остаться в живых.
После 2 часов экзекуции был подведен итог этого мероприятия по смыслу:
"Убедились вы, куда ведет придирчивость в политической жизни?" Этот случай
навсегда оставил осадок на дне моей политической совести.
После таких уроков я окончательно пришел к мнению, что Гитлер -
преступник, а фашистская идеология нацистов не имеет человеческого лица,
поэтому не заслуживает права на жизнь. Такое убеждение сохранилось до
сегодняшнего дня, и отстаивать его я готов в любую минуту. В этом ничего не
изменилось после опубликования документов из советских архивов, где доказано
намерение Сталина напасть на Германию так же вероломно, как сделал это
Гитлер, напав на СССР. Плут от плута не отличается!
В августе 1944 г. по школьной зоне разнеслась тревожная весть, что
поедем помогать в уборке урожая, а куда - неизвестно. Собрали личные вещи и
отправились в путь 500 человек. Самое непонятное - кожаную обувь отобрали,
заменив деревянными колодками. В такой обуви еле шли по песчаным лесным
дорогам 45 км до станции Вязники. Тех кто идти уже не мог, грузили на
крестьянские телеги после указания врача. Большинство ребят считали, что
идем в колхоз или совхоз и изо всех сил держались на ногах. С приближением к
городу слышим: "Вагонов еще нет, придется ночевать под открытым небом на
берегу Клязьмы". Разместились кто как умел под ивами. Я построил себе шалаш
и после ужина залез туда, быстро заснул. Проснулся в полной темноте от
дождя, промок с головы до ног, сон мой, без сомнения был глубоким. Многие
уже толпятся у огромного костра, его разожгли румыны и поддерживают огонь,
чтобы можно было погреться. С румынами мы не очень ладим, но в эту ночь их
благодарили за умение в дождь разжечь костер. Немцы этого делать не умеют.
В обмен на скверную ночь природа подарила нам чудный восход солнца, на
который совсем немногие из этих озябших людей обратили внимание. Не оценили
подарка, но я лично был в восторге. Любовался пейзажем самого умелого
художника - природы. Первый раз такое бы...
