Лион Фейхтвангер. Настанет день
страница №2
...Нет, он не поддастся соблазну, не будет мечтать, фантазия слишком легко
увлекает его. В вопросах управления он методичен до педантизма. Его
потянуло к письменному столу. Надо кое-что записать, привести в порядок.
- Носилки! - бросает он через плечо, и карлик визгливо подхватывает его
распоряжение и передает дальше:
- Носилки!
Император возвращается во дворец. Расстояние немалое. Сначала дорога
идет между олив, посаженных террасами, затем через платановую аллею, затем
- мимо теплиц, клумб, крытых галерей, павильонов, беседок, гротов,
водоемов и водометов всякого рода. Парк велик и красив. Император его
очень любит, но сегодня ему не до парка.
- Быстрей! - властно подгоняет он носильщиков, Домициану не терпится
поскорее сесть за письменный стол.
Наконец он добирается до своего кабинета, приказывает его не
беспокоить, запирает дверь, и вот он один. Он злобно усмехается,
вспоминает все дурацкие сплетни по поводу того, что он якобы вытворяет,
когда проводит в уединении целые дни. Он будто бы насаживает мух на
булавки, отрезает лапки лягушкам и тому подобное.
Император принимается за работу, аккуратно, пункт за пунктом записывает
он все, что намерен выжать из сената под предлогом войны. Прежде всего он
наконец-то осуществит свой давно лелеемый план, - заставит облечь его
пожизненно властью цензора: ведь цензура - это и верховный надзор над
государственными расходами, правом и нравами, и контроль над сенатом, а
также полномочия исключать из этой корпорации неугодных ему лиц. До сих
пор он брал на себя эти обязанности только каждый второй год. Сейчас, в
начале войны, которая неизвестно сколько продлится, сенаторы едва ли
откажут ему в упрочении его власти. Он уважает обычаи, он, конечно, и не
думает изменять конституцию, предусматривающую разделение власти между
императором и сенатом. Он не намерен упразднять это мудрое деление: он
только хочет сам контролировать корпорацию-соправительницу.
Война дает и желанную возможность внести больше строгости в законы о
добрых нравах. Нелепые, высокомерные, строптивые аристократы из его сената
опять будут издеваться над тем, что он запрещает другим малейший
проступок, себе же разрешает любой каприз, любой "порок". Болваны! На него
возложена судьбою миссия защищать железной рукой римскую дисциплину и
римские нравы; но откуда ему, богу, знать людские пороки, чтобы за них
карать, если сам он время от времени не будет сходить к людям, подобно
Юпитеру?
Тщательно формулирует он намеченные предписания и законы, нумерует,
уточняет, добросовестно подыскивает обоснования для каждой статьи.
Затем переходит к самой приятной части своей работы - к составлению
списка; список этот невелик, но чреват последствиями.
В сенате сидят примерно девяносто господ, которые не скрывают, что они
его враги. Они смотрят на него свысока, эти господа, возводящие свой род к
временам основания Рима и еще дальше - к разрушению Трои. Они обзывают его
выскочкой. Если его прадед держал откупную контору, дед тоже еще не был
ничем знаменит, они воображают, что и он, Домициан, не способен понять, в
чем истинная сущность римлянина. Но он им покажет, кто истинный римлянин,
- правнук мелкого банкира или потомки троянских героев.
Имена этих девяти десятков ему известны. Девяносто - большое число,
столько он не сможет внести в свой список, к сожалению, - лишь немногих из
этих неприятных господ удастся устранить за время его отсутствия. Нет, он
будет осторожен, он враг всякой поспешности. Но кое-кого - семерых,
шестерых, ну, скажем, хотя бы пятерых все же можно будет внести, а мысль о
том, что, когда он вернется, они уже не будут больше мозолить ему глаза,
согреет ему сердце вдали от Рима.
И все-таки он записал - пока, предварительно - целый ряд имен. Потом
принялся вычеркивать. Эта задача оказалась не из легких, и порой,
выбрасывая чье-нибудь ненавистной имя, он горестно вздыхал. Но он -
добросовестный правитель, он хочет, чтобы в его окончательных оценках им
руководили не симпатия и антипатия, а только государственные соображения.
Тщательно обдумывает он, насколько опасен тот или другой сенатор, чье
устранение привлечет больше внимания и чье конфискованное имущество
принесет больше пользы казне. И только если чаши весов стоят ровно, решает
его личная антипатия.
Так он обдумывает одно имя за другим. С огорчением вычеркивает из
списка Гельвидия. Жаль, но нельзя, пока что приходится его щадить, этого
Гельвидия Младшего. Гельвидия Старшего убрал еще старик Веспасиан. Но
придет час, - нужно надеяться, он не за горами, - когда следом за папашей
можно будет отправить и сынка. Жаль также, что император не может
сохранить в своем списке Элия, у которого он некогда отнял супругу, Луцию,
ставшую теперь его императрицей. Этот Элий имел обыкновение называть его
не иначе, как "Фузан", из-за того, что у него, Домициана, начинает расти
живот, и еще из-за того, что он не всегда чисто выговаривает букву "П".
Ладно, пусть Элий еще некоторое время зовет его "Фузаном", но и для него
настанет час, когда ему будет уже не до острот.
В конце концов в списке остаются пять имен. Но теперь императору
кажется, что и этих пяти слишком много. Он удовольствуется и четырьмя, да
еще посоветуется с Норбаном, своим министром полиции, когда будет решать,
кого все-таки отправить в Аид.
Так, он выполнил свой урок, он свободен. Домициан встал, потянулся,
направился к двери, отпер ее. Он проработал все обеденное время, его не
осмелились побеспокоить. Теперь он голоден. Он вызвал сюда, в Альбанское
именье, чуть не весь двор и половину сенаторов, почти всех, кому был
другом или врагом; прежде чем покинуть столицу, он хотел здесь, в Альбане,
привести в порядок дела империи. Устроить себе развлечение? Пригласить
кого-нибудь из них к столу? Он вспомнил о множестве людей, которые
прибывают сюда непрерывным потоком, представил себе, как их терзает
мучительная неизвестность, - что же решит на их счет бог Домициан. Он
улыбнулся многозначительной злой улыбкой. Нет, пусть остаются в своей
компании, лучше предоставить их самим себе. Пусть подождут весь день,
ночь, потом, может быть, еще день и даже еще ночь, - ведь бог Домициан
будет медленно обдумывать свои решения и отнюдь не намерен спешить.
Может быть, в Альбанскую резиденцию уже прибыла и Луция, Луция Домиция,
императрица. Мысль о Луции согнала улыбку с лица Домициана. Долго был он
для нее всего лишь мужчиной Домицианом, затем пришлось и перед ней
показать себя владыкой и богом Домицианом, - он устранил ее любимца Париса
и за нарушение супружеской верности заставил сенат сослать ее на остров
Пандатарию. Три недели назад он очень кстати дал указание своему сенату и
народу, чтобы они осаждали его просьбами вернуть их обожаемую императрицу.
И он позволил им смягчить его сердце, вернул Луцию. Иначе ему пришлось бы
отправиться в поход, не повидав ее. Интересно, здесь ли она? Если
путешествие прошло без помех - она уже должна быть здесь. Он не хотел
показать, как ему важно знать о ее прибытии, и отдал приказ его не
беспокоить, ни о чьем приезде не докладывать. Но сердце подсказывает, что
она приехала. Спросить? Пригласить ее отобедать с ним? Нет, он останется
владыкой, останется богом Домицианом, и он делает над собой усилие, не
спрашивает о ней.
Он обедает один, торопливо, рассеянно, глотает наспех куски, запивает
вином. Быстро заканчивает одинокую трапезу. А чем заняться теперь? Что ему
сделать, чтобы изгнать мысли о Луции?
Домициан вызывает скульптора Василия, которому сенат поручил сделать
гигантскую статую императора. Скульптор давно просил посмотреть его
работу.
Молча разглядывал он модель. Он был изображен на коне, со знаками
императорской власти. Скульптор Василий сделал добротного, героического,
царственного всадника. Императору нечего было возразить против этой вещи,
но и удовольствия она ему не доставила.
У всадника были, правда, его, Домициановы, черты, но это император
вообще, не император Домициан в частности.
- Занятно, - проговорил он наконец, но таким тоном, который не скрывал
его разочарования.
Маленький, подвижной скульптор Василий, все время внимательно следивший
за лицом императора, отозвался:
- Значит, вы недовольны, ваше величество? Я тоже. Конь и корпус
всадника поглощают слишком много пространства, остается мало места для
головы, для лица, для духа. - И так как император безмолвствовал,
продолжал: - Очень жаль, что сенат поручил мне изобразить ваше величество
именно верхом. Если ваше величество разрешит, я предложу господам
сенаторам другое. У меня есть замысел, который мне кажется крайне
привлекательным. Мне рисуется колоссальная статуя бога Марса, но у него
черты лица вашего величества. Конечно, я имею в виду не обычное
изображение Марса в шлеме - шлем отнял бы у меня слишком большую часть
вашего львиного лба. Мне же рисуется отдыхающий Марс. Ваше величество
разрешит показать модель? - И так как император кивнул, он приказал
принести другую модель.
На ней скульптор изобразил человека мощного телосложения, но сидящего в
спокойной позе. Оружие отложено в сторону, правая нога небрежно выдвинута
вперед, колено левой приподнято, он небрежно обхватил его руками. У ног
его вытянулся волк, дятел дерзко уселся на лежащий сбоку щит. Модель явно
представляла собой только первую попытку, но голова была уже вылеплена, и
эта голова, это чело - оно Домициану понравилось. В очертании лба было в
самом деле что-то львиное, как и сказал скульптор, напоминавшее лоб
великого Александра. А прическа - короткие кудри - придавала лицу сходство
с некоторыми, широко известными, изображениями Геркулеса, мнимого предка
Флавиев. Это сходство непременно разозлит некоторых господ сенаторов.
Резко выступает нос с горбинкой. Раздувающиеся ноздри, приоткрытый рот так
и дышат отвагой, властностью и страстью.
- Представьте себе, ваше величество, - объясняет художник, ободренный
тем, что его замысел явно понравился императору, - какое впечатление
должна производить статуя, когда она будет завершена. Если вы разрешите
мне выполнить мой проект, ваше величество, эта статуя будет даже больше
богом Домицианом, чем богом Марсом. Здесь главное внимание зрителя
привлечет не традиционный шлем и не мощное тело, здесь каждая деталь
рассчитана так, чтобы направить все внимание на лицо, ведь именно
выражение лица и возносит бога над человеческой мерой. Это лицо должно
показать всей земле, что означает титул - владыка и бог.
Император молчал, но своими выпуклыми близорукими глазами рассматривал
модель с явно возраставшим благоволением. Да, удачная будет статуя. Марс и
Домициан как бы сливаются в один образ. Даже волосы, которые он слегка
отпустил на щеках, даже этот намек на бакенбарды, вполне подходят для бога
Марса. А грозно сдвинутые брови, гордый и вызывающий взгляд, мощный
затылок - все это обычные черты Марса, и вместе с тем по этим чертам
каждый легко узнает Домициана. Да еще решительный подбородок,
единственное, что у Веспасиана было хорошего, и единственное, что, к
счастью, Домициан от него унаследовал. Он прав, скульптор Василий. В этом
Марсе каждый увидит смысл титула, который Домициан позволил дать себе,
титула владыки и бога. Он, Домициан, хочет быть подобен спокойному Марсу,
он такой и есть: именно в своем спокойствии он угрюм, богоподобен, опасен.
Таким его ненавидят римские аристократы, таким его любит народ, любят
солдаты, и то, чего не мог добиться Веспасиан, несмотря на всю свою
общительность, и не мог добиться Тит, несмотря на металлический звон в
голосе, - а именно, популярности, ее Домициан добился своим угрюмым
величием.
- Интересно, очень интересно, - заметил он на этот раз уже
одобрительным тоном и добавил: - Вот это вы сделали неплохо, мой Василий.
Теперь у него впереди долгий вечер, и император не знает, чем ему
заняться до того, как он ляжет спать. Когда он представляет себе лица
людей, приглашенных им сюда, в Альбанское имение, то, хотя их очень много,
он не находит никого, чье общество было бы ему желанно. Одной-единственной
жаждет он; но позвать ее мешает гордость. Поэтому лучше уж он проведет
вечер один, - более приятного общества, чем свое собственное, Домициан не
находит.
Император приказывает зажечь все светильники в большом зале для
празднеств. Вызывает и механиков, обслуживающих хитроумные машины,
благодаря которым стены зала могут быть, по желанию, раздвинуты, а потолок
убран вовсе, так что над головой открывается небо. В свое время все это
было задумано им как сюрприз для Луции. Она не оценила его по достоинству.
Многие его подарки она не ценила по достоинству.
В сопровождении одного лишь карлика Силена входит император в
просторный, сияющий огнями зал. В своем воображении Домициан рисует себе
толпы гостей. Он садится, принимает небрежную позу, невольно подражая
статуе Марса, и представляет себе, как его гости в многочисленных покоях
дворца сидят, лежат, ждут, полные страха и тревоги. Для забавы он
заставляет уменьшать и увеличивать зал, убирать и опускать потолок. Затем
некоторое время ходит взад и вперед, приказывает погасить большую часть
светильников, так что видны только отдельные, слабо освещенные части зала.
И снова шагает по огромному покою, за ним скользит его гигантская тень и
крошечная фигурка карлика.
Приехала Луция или нет?
И тут же - ведь он еще бодр и готов работать дальше - Домициан вызывает
к себе своего министра полиции Норбана.
Норбан уже лежал в постели. Когда Домициан вызывал к себе министров в
неурочное время, большинство из них, в смущении, не знало, в каком виде им
следует являться. С одной стороны, император не желал ждать, с другой -
считал оскорбительным для своего сана, если явившийся по его зову не был
одет с величайшей тщательностью. Однако Норбан знал, насколько он
необходим своему владыке и насколько благосклонность императора неизменна,
поэтому он просто набросил поверх сорочки парадную одежду и этим
ограничился. Норбан был невысок, но статен; от его крепко сбитого тела еще
веяло теплом постели, когда он явился к императору. Мощная квадратная
голова, сидевшая на еще более мощных, угловатых плечах, была непричесана,
энергичный подбородок небрит и казался от этого еще грубее, а локоны очень
густых черных как смоль волос, хотя и жирно смазанные, все же не лежали на
лбу, как того требовала мода, а беспорядочно и нелепо свисали на топорное
лицо. Однако император простил своему министру полиции эту небрежность,
может быть, он ее даже не заметил. Напротив, сразу же доверительно
обратился к нему. Рослый человек обхватил рукою плечи низенького, стал с
ним ходить по сумеречному залу, заговорил вполголоса, намеками.
Заговорил о том, что войной и отсутствием императора можно
воспользоваться и слегка прочесать сенат. Еще раз, теперь уже вместе с
Норбаном, просмотрел имена своих врагов. О каждом он был хорошо
осведомлен, и память у него была отличная, но в крупной голове Норбана
хранилось гораздо больше фактов, предположений, доказательств и доводов
"за" и "против", Император продолжал ходить с ним взад и вперед деревянной
походкой, тяжело опираясь на него, все так же обнимая его за плечи.
Выслушивал, вставлял вопросы, высказывал сомнения. Он, не задумываясь,
раскрывал перед Норбаном свои мысли и чувства, ибо питал к нему глубокое
доверие, доверие, возникшее из тайников души.
Норбан, конечно, тоже упомянул Элия, первого мужа императрицы Луции,
он-то и прозвал Домициана "Фузан", - Домициану так хотелось оставить его в
списке. Этот Элий был жизнерадостным человеком. Он любил Луцию, вероятно,
любит и теперь, любил также и многие другие приятные дары судьбы: свои
титулы и почести, свои деньги, свою привлекательность и веселый нрав,
благодаря которым у него всюду появлялись друзья. Но превыше всего любил
он свое остроумие и охотно выставлял его напоказ. Уже при первых Флавиях у
Элия из-за его острот бывали неприятности. При Домициане, отнявшем у него
Луцию, ему тем более угрожала опасность и надо было бы вести себя с особой
осторожностью и держать язык за зубами. Он же развязно объявлял, что знает
в точности болезнь, от которой ему суждено умереть, и болезнь эта - меткая
острота. Вот и сегодня Норбан рассказал императору о некоторых новых
непочтительных остротах Элия. Передавая последнюю, он, однако, вдруг
осекся.
- Ну, продолжай! - сказал император; Норбан колебался. - Продолжай же!
- потребовал император.
Домициан побагровел, стал осыпать бранью своего министра, кричал,
грозил. В конце концов Норбан сдался. Это была тонкая и вместе с тем
непристойная острота насчет той части тела Луции, которая, так сказать,
породнила Элия с императором. Домициан побелел.
- У вас слишком длинный язык, министр полиции Норбан, - наконец
проговорил он с трудом. - Жаль, но ваш язык вас погубит.
- Вы же сами мне приказали говорить, ваше величество, - отозвался
Норбан.
- Все равно, - возразил император и вдруг визгливо закричал: - Ты таких
слов и повторять-то не смел, собака!
Однако Норбан был не слишком напуган. Император тоже скоро успокоился,
и они продолжали деловито обсуждать кандидатов из списка. Как опасался и
сам Домициан, за его отсутствие едва ли можно будет ликвидировать больше
четырех врагов государства; увеличить их число - дело рискованное. Да и
вообще Норбан был не вполне согласен со списком императора и упрямо
настаивал на том, что надо отложить ликвидацию еще одного сенатора,
внесенного в этот список. В конце концов императору пришлось вычеркнуть
два имени из пяти, зато Норбан согласился включить еще одно, так что
все-таки осталось четыре. К этим четырем именам Домициан мог наконец
добавить букву М.
Это многозначительное "М" было первой буквой имени некоего Мессалина, а
Мессалин слыл самой темной личностью в городе Риме. Так как он состоял в
родстве с поэтом Катуллом и принадлежал к одному из древнейших родов, все
ожидали, что он примкнет к сенатской оппозиции. Вместо этого он стал на
сторону императора. Мессалин был богат, и, обвиняя кого-либо в оскорблении
величества - даже своих друзей и родственников, он делал это не ради
выгоды: у него была страсть губить людей. И хотя Мессалин был слеп, никто
лучше его не мог выследить тайные слабости людей, превратить простодушную
болтовню в зловредные речи и безобидные поступки в преступные действия.
Если слепой Мессалин пускался по чьему-нибудь следу - человек этот
считался погибшим; обвиненный им был заранее обречен. Шестьсот членов
входило в состав сената, и в этом Риме императора Домициана они стали
толстокожими, ибо знали, что тот, кто хочет отстоять себя, должен иметь
весьма выносливую совесть. Но когда произносилось имя Мессалина, даже эти
прожженные господа кривили губы. Коварный слепец требовал, чтобы ему не
напоминали о его слепоте, он научился находить дорогу в сенат без
проводника, один пробирался между скамьями на свое место, словно видел
его. Каждый мог предъявить счет опасному и злобному слепцу; у одного он
погубил родственника, у второго - друга, и всем хотелось, чтобы он на
что-нибудь наткнулся и вспомнил о своей слепоте. Но никто не решался дать
волю этому желанию, все уступали ему дорогу и убирали препятствия с его
пути.
Итак, император наконец поставил после четырех имен букву "М".
С этим делом было покончено, и Норбан считал, что DDD мог бы,
собственно говоря, спокойно отпустить его спать. Но император продолжал
его удерживать, и Норбан догадывался почему: DDD очень хотелось услышать
что-нибудь относительно Луции, уж очень хотелось узнать, что поделывала
Луция на острове Пандатарии, куда ее сослали. Но тут император сам все
испортил. Не надо было вначале так кричать на Норбана. А теперь Норбан
будет настороже, он больше не даст обвинить себя в оскорблении величества.
Он в достойной форме научит своего императора владеть собой.
Домициан же действительно сгорал от желания расспросить Норбана. Но как
ни мало было у него тайн от этого человека, раз дело касалось Луции, он
испытывал стыд и был не в силах задать ему вопрос о жене. Норбан, со своей
стороны, продолжал назло ему упорно молчать.
И так как император не отпускал его, то вместо разговора о Луции Норбан
принялся пересказывать ему всякие светские сплетни и мелкие политические
новости. Упомянул и о подозрительном оживлении в доме писателя Иосифа
Флавия, замеченном после того, как начались беспорядки на Востоке, он даже
может показать копию составленного Иосифом манифеста.
- Интересно, - отозвался Домициан, - очень интересно. Наш Иосиф!
Знаменитый историк! Человек, описавший и сохранивший для потомства нашу
Иудейскую войну, человек, обладающий правом раздавать славу и позор. Чтобы
прославить деяния моего божественного отца и моего божественного брата, он
нашел очень много выразительных слов, обо мне же он упомянул весьма скупо.
Значит, он теперь стал писать двусмысленные манифесты? Так-так!
И он приказал Норбану продолжать слежку за этим человеком, но пока его
не трогать. Вероятно, Домициан до отъезда еще сам займется этим евреем
Иосифом; ему давно уже хочется еще разок с ним побеседовать.
Луция, императрица, действительно прибыла под вечер в Альбанское
именье. Она ожидала, что Домициан выйдет ей навстречу, чтобы
приветствовать ее. Но она ошиблась, и это не столько рассердило ее,
сколько показалось забавным.
Сейчас, пока шло совещание между Домицианом и Норбаном и ее имя все
время вертелось у них на языке, хоть и не было названо, Луция ужинала в
интимном кругу. Не все приглашенные рискнули явиться. Хотя Домициан и
вернул Луцию, но еще неизвестно, как он отнесется к тем, кто сядет за ее
стол. От грозных сюрпризов никто не застрахован; сколько раз бывало, что
император, решив кого-нибудь окончательно погубить, перед тем выказывал
обреченному особенную благосклонность.
Но те, кто ужинал у императрицы, притворялись веселыми, да и сама Луция
была в отличном настроении. Невзгоды изгнания как будто не оставили на ней
никаких следов. Молодая, статная, пышущая здоровьем, сидела она за столом,
широко расставленные глаза под детски чистым лбом смеялись, все ее смелое,
ясное лицо сияло. Ничуть не смущаясь, говорила она о Пандатарии, острове
изгнания. Домициан, вероятно, потому назначил ей этот остров, чтобы ее
пугали тени высокопоставленных изгнанниц, которых туда ссылали до нее, -
тени Агриппины, Нероновой Октавии, Августовой Юлии. Но тут он просчитался.
Когда она думала об этой Юлии, она думала не о ее смерти, а о ее дружбе с
Силаном и Овидием и о тех наслаждениях, из-за которых она, в сущности, и
погибла.
Она во всех подробностях рассказала о своем пребывании на острове. Там
было семнадцать ссыльных, а местных уроженцев около пятисот. Конечно,
приходилось во многом себе отказывать, и потом, очень надоедало видеть все
тех же людей. Скоро они знали друг друга до последних черточек. Совместная
жизнь на голой скале, когда кругом только бескрайнее море, повергла
некоторых в меланхолию, они становились раздражительными, возникали
трения; временами между ссыльными разгоралась такая ненависть, что они,
как пауки в банке, готовы были сожрать друг друга. Но в этой жизни была и
хорошая сторона, - по крайней мере, не мелькают вокруг, как в Риме,
бесчисленные лица, не надо быть все время на людях, живешь предоставленная
самой себе. Она лично в этих беседах с самой собой сделала немало
интересных наблюдений. Кроме того, бывали и сильные переживания, о которых
в Риме и понятия не имеют, например, волнение, когда каждые шесть недель
приходит корабль с почтой и газетами из Рима и со всякой всячиной,
заказанной оттуда. В общем, закончила она, неплохое было время, а так как
сама Луция была весела и полна жизни, то ей охотно поверили.
Оставался вопрос, как пойдет теперь ее жизнь в Риме и как сложатся ее
отношения с императором. Об этом говорили без стеснения; особенно
откровенно высказывались Клавдий Регин, сенатор Юний Марулл и бывший муж
Луции Элий, которого она, не задумываясь, пригласила на этот ужин. Завтра
же, заявил Элий, Луции станет совершенно ясно, чего ей в будущем ждать от
Фузана. Если он сразу пожелает увидеться с ней с глазу на глаз, это плохой
знак, значит, он намерен объясняться. Но вероятнее всего Фузан так же
боится объяснений, как боялся их в свое время он, Элий, и потому
постарается разговор оттянуть. Да, он, Элий, готов держать пари, что
император завтра же пожелает обедать в кругу семьи, так как сначала
захочет увидеться с Луцией на людях.
Что касается Луции, то она, видимо, не испытывала страха перед
предстоящим объяснением с императором. Без робости называла она Домициана
его прозвищами и в присутствии всех заявила Клавдию Регину:
- Вы должны потом уделить мне пять минут наедине, мой Регин, и
посоветовать, что мне следует потребовать от Фузана, прежде чем с ним
помириться. Если он, как мне говорили, действительно потолстел, пусть
платит больше.
Как и большинство его гостей, Домициан плохо спал в эту ночь. Он все
еще не осведомился, здесь ли Луция, но внутренний голос уверенно
подсказывал ему, что она здесь и они опять спят под одной крышей.
Он раскаивался в том, что обидел Норбана. Если бы не это, он уже
наверняка знал бы, чем Луция занималась на острове Пандатарии, куда была
сослана. Она видела там немногих мужчин, и трудно себе представить, чтобы
хоть один из них заслужил ее благосклонность. Правда, поручиться за нее
никак нельзя, она способна на все. Может быть, она все-таки спала с
кем-нибудь из этих мужчин, даже с рыбаком или просто с кем-нибудь из того
сброда, который жил на острове. Но узнать правду он мог только от Норбана
и сам же так глупо зажал ему рот.
И если бы даже он знал все, что происходило на Пандатарии, знал бы
каждую минуту ее жизни, это едва ли повлияло бы на него. Волнуясь и ощущая
неловкость и желание, ожидал он предстоявшего завтра объяснения с Луцией,
оттачивал фразы, которыми хотел сразить ее, - он, великодушный Домициан,
бог, - ее, грешницу, милостиво им прощенную. Но он знает заранее, что,
какие бы фразы для нее ни приготовить, она только улыбнется, а в конце
концов расхохочется своим звонким загадочным смехом и ответит что-нибудь
вроде: "Ну, иди сюда, иди, Фузан, будет тебе!" - и что бы он ни говорил,
что бы ни делал, ему никак не удастся внушить ей страх. Уж такая у нее
натура. И если другие - его дерзкие аристократы, - может быть, именно
из-за своей принадлежности к древнейшим родам, стали как-то уж слишком
слабонервными и хилыми, в ней, в Луции, действительно еще живут здоровье и
сила старых патрициев. Он ненавидел эту ее гордую силу, но Луция была ему
нужна, он скучал по ней в ее отсутствие. Напрасно он уверял себя, что
Луция - воплощение богини Рима и только поэтому нужна ему, только поэтому
он и любит ее. Домициану была необходима просто Луция, женщина Луция, и
только. И он чувствовал, что не сможет отправиться в поход, пока не
поцелует маленький шрам под ее левой грудью; если она ему разрешит - это
будет для него подарком. Ах, ей ничего нельзя приказать, она только
смеется; среди всех известных ему живых людей она одна не боится смерти.
Она любит жизнь, берет от каждого мгновенья все, что оно может дать, но
именно потому ей и незнаком страх смерти.
На следующее утро, чуть свет, Домициан созвал своих министров на тайное
совещание кабинета. Пять человек собралось в Гермесовом зале, они не
выспались и предпочли бы еще полежать в постели, но если и случалось, что
император заставлял ждать себя бесконечно долго - горе тому министру, кто
осмеливался быть неточным.
Анний Басс, с присущей ему шумной откровенностью, выложил Клавдию
Регину свои опасения по поводу предстоящего похода; он, видимо, хотел,
чтобы Регин поддержал его перед императором. С одной стороны, говорил
Анний, DDD считает, что скаредность недостойна бога, так что содержание
двора и особенно постройки обходятся даже в его отсутствие очень дорого, с
другой, - и это перешло к нему от отца, - он требует, чтобы при любых
обстоятельствах избегали ненужных, расходов. А такое урезывание скажется
прежде всего на ведении войны. И Анний боится, что генералам, командующим
на Дунайском фронте, не будет предоставлено достаточно войск и военных
материалов, и верховный главнокомандующий Фуск будет стараться - здесь-то
и кроется главная опасность - восполнить нехватку вооруженных сил и боевых
средств храбростью сражающихся.
- Да, вести государственное хозяйство не простое дело, - вздыхая,
ответил Регин, - уж мне-то, Анний, незачем это объяснять. Вот я вчера
получил стихи, посвященные мне придворным поэтом Стацием... - Ухмыляясь
всем своим мясистым, кое-как выбритым лицом и иронически щурясь сонными
глазами с набухшими веками, он извлек рукопись из рукава парадного платья;
держа драгоценное стихотворение в толстых пальцах, Регин громким жирным
голосом прочел: "Тебе одному доверены управление священными сокровищами
императора, богатства, созданные всеми народами, доходы, поступающие со
всех концов земли. Все, что таится, сверкая, в недрах Далматинских кряжей,
все, что неизменно приносит жатва ливийских пажитей, все, что растет на
землях, удобренных нильским илом, все жемчуга, что извлекают на свет
ныряльщики Восточного моря, и слоновая кость, добытая охотниками Индии, -
все это доверено лишь твоему попечению. Бдителен ты и зорок и с уверенной
быстротой исчисляешь то, в чем ежедневно нуждаются под нашим небом армии
государства, пропитание города, храмы, водопроводы, поддержание гигантской
сети улиц. Ты знаешь цену и вес до последней унции, тебе ведомы сплавы
металлов, которые превращаются в огне в образы богов, в образы императора,
в римские монеты". Это обо мне здесь говорится, - усмехаясь, пояснил
Клавдий Регин, и действительно было немного смешно, что этому небрежному,
скептическому и не жадному до почестей господину посвящены такие пышные
стихи.
Гофмаршал Криспин нервно шагал по маленькой комнате. Молодой элегантный
египтянин был, несмотря на ранний час, одет очень тщательно, он, видимо,
тратил уйму времени на свой туалет, и от него, как всегда, несло
благовониями, словно от погребального шествия какого-нибудь вельможи.
Министр полиции Норбан с явным неодобрением следил за ним спокойным зорким
взглядом. Норбан терпеть не мог молодого щеголя, он чувствовал, что тот
наверняка издевается над его неуклюжестью, и все-таки Криспин - один из
тех немногих, кто для Норбана недосягаем. Правда, министру полиции
известны кое-какие неблаговидные проделки, с помощью которых этот мот
Криспин добывает деньги. Однако император питает необъяснимое пристрастие
к молодому египтянину. Он видит в этом человеке, изведавшем все утонченные
пороки своей Александрии, зеркало элегантности и хорошего тона. Домициан,
в роли стража строго римских традиций, презирал подобные ухищрения, но
Домициан-мужчина весьма интересовался ими.
Криспин, все еще продолжая ходить по комнате, заметил:
- Вероятно, опять будем обсуждать новые, более строгие законы в защиту
нравственности. DDD изо всех сил старается превратить наш Рим в Спарту.
Никто не ответил. Зачем в тысячный раз пережевывать одно и то же?
- А может быть, - заметил, неудержимо зевая, Марулл, который сегодня не
выспался, - он собрал нас опять из-за какой-нибудь камбалы или омара?
Это был намек на злобную шутку, которую недавно позволил себе
император, когда он, подняв среди ночи своих министров, вызвал их в
Альбан, чтобы опросить, каким способом приготовить необычайно большую
камбалу, которую ему поднесли.
Глаза всеведущего Норбана, в досье у которого были точно отмечены
поступки и высказывания каждого из них, продолжали следить за бегающим по
комнате Криспином; глаза эти были карие, коричневатыми были и белки, и
своей спокойной пристальностью они напоминали глаза сторожевого пса,
готового к прыжку.
- Вы опять что-то выведали о моих делах? - наконец спросил египтянин,
которого этот упорный взгляд выводил из равновесия.
- Да, - скромно ответил Норбан. - Ваш друг Меттий умер.
Криспин сразу остановился и обратил к Норбану длинное, худое лицо,
тонкое и порочное. Оно выражало и ожидание, и радость, и озабоченность.
Старик Меттий был весьма богат, и Криспин преследовал его, хитроумно
сочетая изъявления дружбы с угрозами, пока старец наконец не завещал ему
весьма значительные суммы.
- Ваша дружба пошла ему не впрок, мой Криспин, - продолжал министр
полиции; теперь к его словам прислушивались и остальные. - Меттий вскрыл
себе вены. Впрочем, непосредственно перед этим он завещал все свое
состояние, - Норбан чуть подчеркнул слово "все", - нашему возлюбленному
владыке и богу Домициану.
Криспину удалось сохранить на лице спокойствие.
- Вы всегда приносите радостные вести, мой Норбан, - вежливо отозвался
он.
Если уж не ему достался жирный кусок, то лучше пусть этот кусок получит
император, чем кто-нибудь другой. Хотя Домициан и позволял себе с ними
злые шутки, пятеро мужчин, собравшихся в маленьком зале, все же искренне
были преданны ему. DDD, несмотря на свои мрачные причуды, умел производить
впечатление не только на массы, но и на тех, с кем допускал известную
близость.
Клавдий Регин сначала слушал с легкой гримасой. Затем он снова обмяк и
сидел в кресле, развалясь, раскисший, сонный.
- Им-то легко, - сказал он вполголоса Юнию Маруллу, кивая на трех
остальных министров, - они молоды. Зато, Марулл, только у нас с вами есть
преимущество, которого не было пока что ни у кого из друзей императора, -
наш возраст: ведь и вам и мне уже за пятьдесят.
Тем временем Норбан остановил Криспина в каком-то углу. Спокойно,
слегка угрожающим тоном, понизив грубый голос, чтобы другие не слышали его
слов, он сказал:
- У меня есть для вас еще одна приятная новость: на Палатинских играх
будут присутствовать весталки, так что вы сможете увидеть вашу Корнелию.
Смугловатое лицо Криспина стало почти глупым, настолько он растерялся.
Он несколько раз говорил о весталке Корнелии нагло и похотливо, но только
в кругу ближайших друзей, ибо император требовал самого строгого уважения
к его сану верховного жреца и не терпел ни малейшей непочтительности к
своим весталкам. Сейчас Криспин точно вспомнил те слова: "Будь эта
Корнелия хоть с головы до пят зашита в свое белое одеяние, я все равно
буду с ней спать", - хвастливо заявлял он. Но какими дьявольскими путями
дошло это опять до проклятущего Норбана?
Наконец министров попросили в рабочий кабинет императора. Домициан
сидел у письменного стола на высоком кресле, облаченный в подобающий
только ему наряд императора, и даже обут он был в неудобные башмаки на
высокой подошве, хотя его ноги заслонял стол. Он желал быть богом во всем
и с почти жреческой величавостью ответил гордым кивком на подобающий богу
церемониал смиренных приветствий.
Тем резче противоречила этой манере держаться та деловитость, с какой
он повел совещание. Хоть и проникнутый сознанием своей божественности, он
трезво проверял своим человеческим рассудком аргументы и возражения,
приводимые его министрами.
Обсуждался в первую очередь проект закона, по которому верховный надзор
за нравами и сенатом навсегда передавался в веденье императора, а права
корпорации-соправительницы сводились к пустым формальностям, и,
следовательно, единодержавие становилось реальностью. Каждый аргумент,
обосновывающий это предложение, разработали до мельчайших стилистических
тонкостей. Потом занялись вопросом о том, как сочетать основные требования
войны и мирной жизни. Тут надо было, с одной стороны, предоставить в
распоряжение военного инженера Фронтина большие суммы, чтобы он мог
продолжать возведение вала для защиты от германских варваров, с другой -
найти деньги для раздачи наград и повышения жалованья частям армии,
отправляющимся на фронт. Вместе с тем нельзя было просто-напросто
приостановить крупное строительство, начатое в Риме и в провинциях. Это
могло повредить престижу императора. На чем же можно было сберечь деньги?
Где и на что еще повысить налоги, не слишком обременяя подданных? Затем
было решено, какие меры следует принять против неспокойных провинций,
какие привилегии нужно им предоставить и какие отнять. Подробно обсудили,
допустимо ли несколько смягчить предписания, ограничивающие разбивку новых
виноградников за счет пашен. Нельзя, чтобы эта необходимая реформа стала
уж слишком непопулярной. В заключение особенно долго остановились на давно
задуманных законах в защиту нравственности: распоряжениях, сдерживающих
все возраставшее стремление женщин к эмансипации, установлениях,
ограничивающих роскошь в одежде, предписаниях, допускавших более строгий
контроль над зрелищами. И опять советникам Домициана пришлось признать,
что, когда он говорил о своей миссии верховного жреца - самыми суровыми
мерами восстановить староримскую дисциплину и традиции, - это не было с
его стороны лицемерием. И если он безрассудно отдавался собственным
страстям и желаниям, то вместе с тем был глубоко проникнут верой в свою
миссию - вернуть народ на путь добродетели и к религиозным истокам древних
традиций. Римская дисциплина и римская мощь едины, одна не может
существовать без другой, строгая добродетель - основа империи. Неподвижно
и царственно сидел он за своим столом, вершил Дела - и казался говорящей
статуей. От него как бы исходила глубокая убежденность в своей миссии, и
хотя министры слышали эти откровения бога Домициана уже не раз, им
становилось жутко от его одержимости.
Но, впрочем, они деловито обсудили все вопросы под деловитым
руководством императора и без всяких обид друг на друга. Домициан сумел
слить себя и своих советников в единый организм, думавший единым мозгом.
Собрание затянулось, все мечтали об отдыхе, но император не разрешал ни
себе, ни своим советникам никакого перерыва.
И даже когда он наконец отпустил выбившихся из сил министров, Норбана
он все-таки задержал. Правда, он поступил бы разумнее, дав себе немного
передохнуть. Ведь впереди предстоял еще нелегкий семейный ужин. Знаток
людей, Элий оказался прав: император решил сначала увидеться с Луцией в
кругу семьи, а уже потом должно было последовать то объяснение с глазу на
глаз, которого он так желал и так боялся. Именно из-за этого объяснения
Домициан и решил предварительно побеседовать со своим министром полиции.
Ведь только Норбан мог дать материал против Луции, такой материал, который
пригодился бы императору для решительного разговора. Однако Норбан был
молчалив и сегодня, а у Домициана и сегодня вопрос не шел с языка. Он
ждал, чтобы Норбан заговорил сам. Это низость, что тот не дает по
собственному почину сведений своему государю. И все-таки Норбан упрямился
и молчал.
Император со вздохом отказался от надежды что-либо узнать о Луции. Но
поскольку Норбан был здесь, начал выспрашивать его о Юлии. Его отношение к
племяннице было двойственным и изменчивым. В свое время Тит, его брат,
предложил ему в жены свою дочь Юлию, но Домициан, стремившийся тогда стать
соправителем брата, решил, что от него хотят слишком дешево откупиться.
Потом, отчасти из ненависти к брату, отчасти потому, что его привлекало
полное ленивой прелести пышное тело Юлии, он уговорами и силой добился ее
покорности. После того как Тит выдал Юлию за их двоюродного брата Сабина,
даже именно поэтому, Домициан продолжал скандальную связь с ней. Теперь
Тит мертв, Домициану незачем больше его бесить, но он успел привыкнуть к
светловолосой, белокожей, медлительной Юлии. Она, видимо, полюбила его, а
он искал в этой любви прибежища, когда его особенно терзал гнев на
неприступную гордость Луции. И в зависимости от того, как с ним обращалась
Луция, менялось и его отношение к Юлии.
И вот Юлия забеременела. Несколько времени тому назад он запретил ей
спать с ее мужем Сабином, его двоюродным братом, и она клялась, что
ребенок - от Домициана, не от Сабина; Домициан-мужчина очень хотел бы
этому верить, но император Домициан недоверчив. Или, может быть, император
Домициан тоже верит, ведь его, бога, не надуешь, но недоверчив
Домициан-человек? Говорить об этих своих сомнениях с Норбаном он не
стеснялся. Луция родила ему ребенка, но тот умер в двухлетнем возрасте, и
лейб-медик Валент считает, что на потомство от Луции надеяться нечего. Вот
если бы Юлия родила ему ребенка - это было бы замечательно. Но кто скажет,
действительно ли плод, который она носит, - его дитя? Никогда он не будет
вполне в этом уверен; ведь если даже у ребенка обнаружится фамильное
сходство с Флавиями, оно может быть унаследовано и от нее самой, и от
него, и от Сабина. Кто рассеет его сомнения?
Норбан не только был глубоко предан своему государю, он был ему
искренним другом. И как он обрадовался бы, если бы у Домициана родился
сын, которому тот завещал бы престол.
- У меня надежные люди в доме принца Сабина, - заявил Норбан, - люди
зоркие. Они следят не за принцессой Юлией, а за принцем Сабином. И мои
люди решительно утверждают, что между принцем и принцессой отношения чисто
родственные, а не супружеские.
Император устремил взгляд слегка выкаченных глаз, мутных и неподвижных,
на министра полиции.
- Тебе хочется утешить владыку и бога Домициана, Норбан, - ответил он,
- оттого что ты друг Домициану-мужчине.
Норбан многозначительно пожал широкими плечами:
- Я только передаю то, что мне сообщают верные люди.
- Во всяком случае, досадно, что Сабин, этот заносчивый дуралей,
существует, - размышлял вслух Домициан. - Дурак он по натуре, а вот в том,
что он так занесся, виноват Тит. Уверяю тебя, Норбан, мой брат Тит был в
глубине души сентиментален, несмотря на металлический звон в голосе. Он
этого Сабина набаловал из семейной чувствительности. То, что он выдал за
него Юлию, - просто идиотизм.
- Мне не подобает критиковать бога Тита, - ответил Норбан.
- А я тебе говорю, - нетерпеливо возразил император, - что он частенько
вел себя как идиот, этот самый бог Тит. Высокомерие Сабина действительно
невыносимо. Оно уже почти граничит с государственной изменой.
- Он упорно держится в стороне от политики, - вставил министр полиции
почти с сожалением.
- В том-то и дело, - сказал Домициан. - Зато он строит из себя Мецената
всяких снобов-интеллигентов, которые, конечно, настроены оппозиционно.
- Можно ли считать это государственной изменой? - задумчиво спросил
Норбан. - Боюсь, этого недостаточно.
- Он нарядил своих слуг в белые ливреи, а это - привилегия
императорского дома, - продолжал Домициан.
- Тоже недостаточно, - настаивал Норбан. - Потом он белую ливрею
отменил, как вы ему приказали. Нет, всего этого недостаточно, - заключил
он. - Но положитесь же на вашего Норбана, мой владыка и бог, - уговаривал
он Домициана. - Против принца Сабина непременно возникнет какое-нибудь
обвинение, уж такой он человек. А как только дойдет до этого, может быть,
уже к вашему возвращению из похода, мой владыка и бог, - я вам сейчас же
доложу.
Вечером император сначала поужинал один, он ел торопливо и много, ибо
хотел быть сытым, чтобы за семейным ужином еда не отвлекала его от
наблюдений за остальными. А остальные тем временем собрались в малом
парадном зале Минервы. Здесь были: Луция, оба кузена императора - Сабин и
Клемент с женами - Юлией и Домитиллой, а также два мальчика-близнеца -
сыновья Клемента.
Караульные звякнули копьями об пол, Домициан вошел. Увидел Луцию, ее
обращенное к нему смелое, ясное, смеющееся лицо, веселое, слегка
насмешливое. О нет, пребывание на пустынном острове не укротило ее, не
изменило. Он был рад, что они не вдвоем.
Своим деревянным тяжелым шагом подошел он к ней и поцеловал, - как
должен был, следуя церемониалу, поцеловать каждого из присутствующих.
Поцелуй был коротким и формальным, его губы едва коснулись ее щеки. Однако
она почувствовала, как под его парадной одеждой забилось сердце. А он
отдал бы целую провинцию, только бы узнать, спала она с кем-нибудь там, на
своем острове, или нет. Почему он не расспросил Норбана? Неужели он боится
его ответа?
Его охватило неистовое, едва укротимое желание увидеть шрам под ее
левой грудью, нежно провести по нему пальцем. Да, он поистине великий
властитель, истинный римлянин, если может, испытывая столь яростное
желание, все же обуздать себя и явить окружающим лик, полный спокойствия.
Итак, он обнимает своего двоюродного брата Сабина и целует его, как
предписывает обычай. Препротивный мужчина этот Сабин, и глуп, и мнит о
себе. Но на своего министра полиции Домициан может положиться. Настанет
день, когда он уже не будет вынужден касаться своей щекой щеки Сабина.
Он повернулся к Юлии. Ее беременность еще не была заметна, но все
присутствующие о ней уже знали. Наверное, слышала и Луция и тоже начнет
теперь гадать, от кого ребенок: от Фузана или от дуралея Сабина? Когда
император направился к Юлии, угловато отставив назад локти, слегка втянув
живот, все лицо его пылало; но это еще ничего не доказывало, он краснел
часто от всякого пустяка. Большие, широко раскрытые серо-голубые глаза
Юлии были вопрошающе устремлены на него. За последние месяцы ей меньше
пришлось страдать от его капризов, но ее ясный и трезвый ум подсказывал,
что, как только он снова сойдется с Луцией, все будет по-прежнему. И вот
Юлия стоит перед ним, эта истинная дочь Флавиев, крупная, земная. Но не
кажется ли она несколько вульгарной рядом с Луцией? Домициан поцеловал ее,
ее тонкая белая кожа, которая еще на днях так нравилась ему, потеряла для
него всякую прелесть.
Затем он обнял и приветствовал поцелуем своего младшего двоюродного
брата Клемента, ленивого тихоню, как он называл его, издеваясь. Ибо
Клемент не интересовался политикой, в нем не было ни капли честолюбия, его
сквозившая во всем ласковая небрежность раздражала императора, считавшего
себя блюстителем истинно римских нравов. Большую часть времени Клемент
проводил в деревне, с женой Домитиллой и близнецами. Там он изучал
ханжеские догматы одной еврейской секты, а именно - нелепое учение минеев,
или христиан, которые ожидали всяческого блаженства в загробной жизни, ибо
считали, что жизнь земная не стоит трудов. Домициан находил эти догматы
отвратительными, расслабляющими, бабьими, глупыми и совершенно
недостойными римлянина. Нет, свидетель Геркулес, он и Клемента терпеть не
может. Но кое в чем Клемент имеет перед ним преимущество, а в одном
Домициан просто завидует ему: у него два сына-близнеца, четырехлетние
принцы Констант и Петрон, львята, как Домициан любил называть этих
послушных, ласковых и крепких мальчуганов. Династия должна быть
продолжена, - он этого горячо желает, - ни Сабин, ни Клемент для престола
не годятся, кого произведет на свет Юлия - еще неизвестно, поэтому
близнецы пока все, на что Домициан может рассчитывать, и в душе он лелеет
мысль усыновить их. Только из-за них мирится он с присутствием кузена
Клемента. Впрочем, Клемент на неприязнь отвечал неприязнью и с явным
усилием перенес объятие и поцелуй Домициана.
Особенно злила и забавляла императора жена кузена, Домитилла; она была
последней, кого он приветствовал поцелуем. Домитилла была дочерью его
покойной сестры и унаследовала некоторые характерные черты Флавиев -
белокурые волосы, крутой подбородок. Но она была щуплая, во всех смыслах
щуплая, и вдобавок скупая на слова. Правда, светлые глаза Домитиллы
выдавали ее пылкие, даже фанатические чувства. К Домициану она относилась
с презрением, называла его не иначе, как "этот", считая даже прозвище
"Фузан" слишком для него лестным; он казался ей воплощенным принципом зла,
и чтобы об этом догадаться, императору не нужен был его Норбан. Конечно,
это она и поддерживала в своем слабовольном супруге пассивную враждебность
и упорство его тихого и кроткого сопротивления. Конечно, это она вовлекла
его в подозрительную еврейскую секту. Целуя сейчас Домитиллу, император
обнял ее крепче, чем остальных. Она была ему совершенно не нужна, но
именно для того, чтобы позлить ее, он не ограничился обычным официальным
поцелуем, а долго и сердечно сжимал ее в объятиях.
За столом он был разговорчив и явно пребывал в отличном настроении.
Правда, не отказал себе в удовольствии, как обычно, подразнить кузенов
Сабина и Клемента, а также Домитиллу. Но не обиделся, когда Луция стала
насмешливо хвалить его за умеренность и с одобрением признала, что живот у
него вырос не намного. Юлии он с притворной озабоченностью посоветовал,
чтобы она в своем положении соблюдала осторожность, - такое-то блюдо ела,
а такое-то нет. Но больше всего шутил он с близнецами. Ласково гладил их
по светлым мягким волосам, называл "мои львята". Принцы охотно принимали
эти знаки внимания, видимо, они тоже любили дядю.
- Народ, солдаты и дети любят меня, - с удовольствием отметил
император. - Все, у кого здоровые инстинкты, меня любят.
- Разве у меня нездоровые инстинкты? - спросила Луция.
А Юлия ласково и непринужденно осведомилась:
- Значит ли это, что вы нашего бога Домициана не любите, моя Луция, или
любите, несмотря на нездоровые инстинкты?
Но вот ужин окончен, все разошлись; Домициан почувствовал себя лучше
вооруженным для объяснения с Луцией. Однако, когда они остались одни, он
никак не мог начать. Луция это поняла, и на лице ее появилась широкая
улыбка. Она сама начала разговор и благодаря этому все время направляла
его.
- Я, собственно, должна была бы поблагодарить вас за ссылку, - сказала
Луция. - Когда я узнала, что местом изгнания вы предназначили мне даже не
Сицилию, а пустынный остров Пандатарию, я, признаюсь, рассердилась и
боялась, что там будет очень скучно. Но эта ссылка была таким
переживанием, что жаль было бы не изведать его. Общаясь с десятком таких
же ссыльных, как и я, и с...
