Ориана Фаллачи. Ярость и гордость
страница №3
...кой форме, чем нынешняя, полная ярости игордости. Тогда это была передовица журналиста, привыкшего уживаться со
всеми расами, привычками и верованиями, женщины, привыкшей оказывать
сопротивление любым формам фашизма и нетерпимости, человека вне церкви и вне
каких бы то ни было табу. И одновременно это был крик представителя Запада,
полный негодования по отношению к идиотам, не чующим вони грядущей святой
войны, терпящим оскорбления, наносимые Европе сыновьями Аллаха -
террористами... Вот как примерно звучали мои размышления двадцать лет назад:
"Какой смысл уважать тех, кто не уважает нас? Достойно ли защищать или
поддерживать их культуру или так называемую культуру, когда они выражают
презрение к нашей? Я хочу защищать мою, но не их культуру и сообщаю вам, что
люблю Данте Алигьери и Шекспира, и Гете, и Верле-на, и Уолта Уитмена, и
Леопарди гораздо больше, чем Омара Хайяма. Ну что ж, меня за это распяли.
"Расистка, грязная расистка!" "Стрекозы" клеймили меня словом "расист". И
так же клеймили снова во время советского вторжения в Афганистан. Они
поступали так потому, что каждый раз, когда бородатые воины приговаривали
"Аллах акбар" перед выстрелом из миномета, я, полная предчувствий,
обращалась к миру: "Поддержим эту войну. Известно, что такое Советский Союз,
но в данном случае давайте скажем ему спасибо". Но меня распинали, особенно
после того, как я рассказала о том, что они обычно делали с советскими
пленными. Как они отпиливали советским руки и ноги. Такое же зверство, не
забывайте, они проделали в конце XIX века с английскими дипломатами, послами
королевы Виктории, и с другими европейскими дипломатами, находившимися в
Кабуле. Жертвы не умирали сразу. Лишь через некоторое время жертву наконец
обезглавливали и отрубленной головой играли в бускачи - афганскую
разновидность поло. Что касается рук и ног, их продавали в качестве трофеев
на базаре... Тогда меня тоже распяли, да. Им не понравился даже тот факт,
что я плакала над безрукими и безногими украинскими солдатами, которых
варвары бросили не убив, которых подобрали товарищи. Они валялись в полевых
госпиталях, умоляя о смерти. Но меня обзывали расисткой и за это тоже,
помнишь? Они называли меня расисткой и в то же время одобряли американцев,
обезумевших от страха перед Советским Союзом и поэтому дававших варварам
поддержку и оружие, тренировавших юного суданца по имени Усама бен Ладен и
кричавших: "Ура героическому афганскому народу! Долой Советский Союз!
Советский Союз вон из Афганиста-а-ана!" Ну что ж... Советский Союз ушел.
Усама бен Ладен остался и послал своих камикадзе в Америку. Кто должен этому
радоваться?
Многие не радуются, но и не печалятся. Они просто об этом не думают.
Что мне за дело, возражают они, Америка очень далеко. Между Европой и
Америкой - океан. Э нет, господа. Нет океана - есть полоска воды. Потому
что, когда судьба Запада под вопросом, когда выживание нашей цивилизации в
опасности, Нью-Йорк - это мы. Америка - это мы. Мы итальянцы, французы,
англичане, немцы, швейцарцы, австрийцы, датчане, венгры, словаки, поляки,
бельгийцы, испанцы, греки, португальцы, скандинавы, русские... Да, даже
русские, поскольку у Москвы те же проблемы, связанные с терроризмом, -
теракты, которые устраивают мусульмане из Чечни. Америка - это мы, говорю я
вам. Если Америка потерпит крах, Европа тоже погибнет. Весь Запад потерпит
крах. Мы все потерпим крах. И не только в финансовом плане - единственное,
чего многие боятся. (Однажды, будучи молодой и наивной, я сказала сценаристу
Артуру Миллеру: "Вы, американцы, мерите все деньгами, вы только и
беспокоитесь что о дурацких деньгах". Артур Миллер засмеялся и парировал: "А
вы нет?") Мы погибнем во всех отношениях, друзья мои. Потому что наша
цивилизация умрет, и дело кончится минаретами вместо колоколен, паранджами
вместо мини-юбок, верблюжьим молоком вместо наших коктейлей...
Неужели вы не способны это понять, черт побери?! Блэр понял. Вскоре
после трагедии он приехал сюда и выразил свою солидарность Бушу.
Солидарность, которая основывалась не на болтовне и жалобах, а на фактах.
Предложил военный альянс. Ширак не предложил. Как знаешь, он тоже приехал
сюда. С визитом, согласованным заранее, а не спонтанно, как следовало бы при
подобных обстоятельствах. Приехал, увидел руины башен-близнецов, осознал,
что мертвых - непроизносимое число, но не пошел на компромисс с самим собой.
Во время интервью на CNN Кристиан Аманпур четыре раза задавал ему вопрос о
том, каким образом и до какой степени французы намереваются выступить против
джихада. И четырежды он уходил от ответа, ускользал, как угорь, я имею в
виду, он отвечал так неискренне и нерешительно-робко, что мне хотелось
крикнуть: "Месье президент, разве вы не помните высадку десанта в Нормандии?
Разве вы не знаете, сколько американцев погибло в Нормандии, чтобы изгнать
из Франции нацистов?!"
Беда, наверное, в том, что я не вижу Ричарда Львиное Сердце ни в одном
из европейских лидеров. И того меньше Ричардов я нахожу в моей стране, где,
когда я пишу это письмо, а именно в конце сентября 2001 года, ни один
сообщник или подозреваемый сообщник бен Ладена до сих пор не был пойман и
арестован. Ну что же вы, господин премьер-министр Италии? Мечети Милана,
Турина и Рима просто переполнены террористами или кандидатами в террористы,
мечтающими взорвать наши колокольни, наши купола! Неужели ваши полицейские
настолько недееспособны, а ваши люди из секретной службы так дурно
осведомлены, так пугливы? Неужели ваши чиновники настолько бездарны? Или все
ваши бородатые гости совсем невинны, совсем не связаны с тем, что случилось
в Америке? Может быть, страх не дает вам опознать и арестовать этих людей?
Боже! Я не отрицаю ничье право на страх. Тысячу раз я писала: тот, кто
заявляет, что не испытывает страха, либо лжец, либо идиот, либо и то и
другое. Но в Жизни и в Истории есть моменты, когда страх недопустим.
Моменты, когда страх безнравственен и дик. Те, кто по слабости, по глупости
или по привычке сидеть на двух стульях уходит от обязательств, наложенных
этой войной, являются не только трусами, но и мазохистами.
* # *
Это мазохисты, да-да, мазохисты. В связи с этим давайте наконец
поговорим о том, что вы называете контрастом-между-двумя-культурами. Двумя?!
Я, честно говоря, испытываю дискомфорт при одном упоминании о "двух
культурах". Когда их ставят на один и тот же уровень, словно две
параллельные действительности. Две действительности, имеющие одинаковые
значение и ценность. Не стоит так скромничать, господа. Наша культура - это
Гомер, Фидий, Сократ, Платон, Аристотель, Архимед. Древняя Греция с ее
божественной культурой и архитектурой, поэзией и философией, с ее принципами
демократии. Древний Рим с его великолепием, с его понятием Закона,
литературой, дворцами, амфитеатрами, с его водопроводом, мостами, дорогами,
которые построены римлянами по всему миру. Наша культура - это революционер
по имени Иисус, который умер на кресте, чтобы научить нас любви и
справедливости. Тем хуже для нас, если мы этому не научились. Наша культура
- Церковь. Да, я знаю, церковь дала нам инквизицию, мучила и пытала нас,
сжигала нас на костре, угнетала нас веками, веками обязывала нас ваять
Иисусов и мадонн, мучеников и блаженных. Церковь чуть не убила Галилео
Галилея, унизила его, принудила предать самого себя и свои знания. Но в то
же время она внесла огромный вклад в историю мысли. После инквизиции церковь
начала меняться. И даже такой антиклерикальный, как я, человек не может
этого отрицать.
Затем было пробуждение культуры, которое началось и расцвело во
Флоренции, в Тоскане, вернуло Человека в центр Вселенной и примирило его
потребность в свободе с его потребностью в Боге. Я имею в виду Возрождение.
Благодаря Возрождению у нас есть Леонардо да Винчи, Ми-келанджело,
Донателло, Рафаэль, Лоренцо Великолепный. (Первые приходящие в голову
имена). Есть и наследство Эразма Роттердамского, Монтеня, Томаса Мора и
Декарта. Есть также Просвещение, Руссо, Вольтер, энциклопедисты. Музыка
Моцарта и Баха, Бетховена, Россини, Доницетти, вплоть до Верди, Пуччини...
Это музыка, без которой мы не можем жить и которая для мусульманской
культуры - стыд и великое преступление. Проклятия, по их мнению, заслуживает
любой, кто насвистывает песню или мурлычет колыбельную. "В крайнем случае
могу позволить вам какой-нибудь солдатский марш", - сказал мне Хомейни во
время интервью в Куме. Наконец, слава богу, у нас есть наука и технология
как ее производное. Наука, которая всего лишь за несколько веков совершила
захватывающие дух открытия, поистине изменив лицо планеты. Технология,
которая создавала и создает чудеса, достойные волшебника Мерлина... Хватит
глупостей, господа. Коперник, Галилей, Ньютон, Дарвин, Пастер, Эйнштейн не
были последователями Пророка. Согласны? Мотор, телеграф, электролампочка, то
есть электричество, фотография, телефон, радио, телевидение не были
изобретены какими-то там муллами или аятоллами. Не так ли? Поезд,
автомобиль, самолет, вертолет (который придумал и спроектировал Леонардо),
космические корабли, на которых мы полетели на Луну и на Марс и скоро
полетим бог знает куда. Согласны? Пересадка сердца и печени, глаз и легких,
лекарства от рака, открытие генома - также. Разве не так? И не надо забывать
о высоких стандартах жизни, достигнутых западной культурой на всех
социальных уровнях. На Западе мы больше не умираем от голода и от излечимых
болезней, как это происходит в мусульманских странах. Согласны? Но даже если
считать, что все эти достижения не важны (в чем я лично сомневаюсь), скажите
мне, какие завоевания принадлежат другой культуре, культуре фанатиков с
бородой, чадрой и паранджой?
Как ни крути, единственное, что я нахожу в той культуре, так это Пророк
с его священной книгой, ужасно нелепой, несмотря на то что она является
плагиатом из Библии, из Евангелия, из Торы и из трудов мыслителей греческой
и египетской культуры эллинистического периода. Я нахожу у них только
Аверроэса с его неоспоримыми заслугами ученого (комментарии к Аристотелю и
т. д.), Омара Хайяма с его прекрасной поэзией... плюс несколько красивых
мечетей. Никаких иных достижений ни на полях Искусства, ни в садах Мысли. Ни
в мире науки, технологии или бытоустройства... Когда я упоминаю эту истину,
некоторые вспоминают о математике. Все на том же крике, все с теми же
брызгами зловонной слюны в лицо в 1972 году Арафат оповестил меня, что его
культура была высшей по отношению к моей, потому что его предки изобрели
математику и числа. Кстати, "стрекозы": почему это он может использовать
слово "высшая", а я не могу? Но вместе со слабым умом и сильным невежеством
Арафат обладает еще и очень короткой памятью. Так вот, господин болтун,
давайте проясним это раз и навсегда. Ваши предки не изобрели математику.
Математика была изобретена более или менее в одно и то же время арабами,
индийцами, греками, майя, народами Месопотамии. Проверьте. Не изобрели ваши
предки и числа, они просто нашли новый способ их написания. Способ, который
мы, неверные, адаптировали, тем самым облегчая и ускоряя открытия, так вами
и не сделанные. Найти новый способ записи, согласна, очень похвально и
несомненно достойно награды. Но этого недостаточно для того, чтобы говорить
о превосходстве исламской культуры над западной. Следовательно, я могу снова
заявить: кроме Аверроэса и некоторых поэтов, нескольких мечетей и нового
способа записи чисел, ваши предки оставили одну книгу и все. Они оставили
Коран, книгу, которая тысячу четыреста лет действовала человечеству на
нервы, наверное, сильнее, чем Библия, Евангелие и Тора вместе взятые.
Хотелось бы понять, почему "стрекозы", особенно европейские, уважают Коран
больше, чем уважали "Капитал" Карла Маркса.
Может быть, потому, что он заключает в себе лицемерную проповедь Мира,
Братства и Справедливости? О! Для того чтобы держать арабов-американцев в
спокойствии и лояльности, даже Джордж Буш продолжает говорить, что ислам
проповедует мир, братство и справедливость. А где же логика? Если Коран
действительно зовет к миру, братству, справедливости, то как быть с его
заповедью "глаз-за-глаз-зуб-за-зуб"? То же самое можно найти в Библии и в
Торе. Но для мусульман это соль жизни. Как быть с навязыванием чадры и
паранджи, той ьаранджи, под которой мусульманские женщины превращаются в
бесформенные кули и смотрят на мир сквозь частую сетку, вшитую в ткань на
уровне глаз? Как быть с фактом того, что в большинстве исламских стран
женщины не могут посещать школу, обращаться к врачу, они стоят меньше, чем
верблюд, и т. д. и т. д. и т. д., аминь. Как быть с чудовищностью казней -
побивания камнями или обезглавливания - жен, нарушивших супружескую
верность? (На неверных мужей это не распространяется). Как оправдать
наказание смертной казнью тех, кто употребляет спиртное, и наказание увечьем
для воров: за первую кражу - отрубается левая рука, за вторую - правая, за
третью - левая нога, затем уж не знаю что и отрубают? Это тоже
предписывается Кораном, да или нет? Так вот, я не усматриваю в этом большой
справедливости, большого чувства братства, большого миролюбия. Не говоря о
том, что я не вижу в этом большого ума. Кстати говоря, об уме: почему
итальянские ультралевые "стрекозы" не принимают подобные замечания? Почему,
едва прочитав или услышав их, они в припадке бешенства кричат: "Невыносимо,
недопустимо, позорно"? Неужто они все обратились в ислам или ведут себя
таким
образом в угоду своему новому партнеру, я имею в виду необъяснимо
происламскую католическую церковь? Ну что ж... Мой дядя Бруно был прав,
когда говорил: "В Италии не было Реформации, но в Италии самая интенсивная,
самая убийственная Контрреформация".
Хорошо. Это был ответ на твой вопрос о "Контрасте между двумя
культурами". В этом мире есть место для всех. В собственных домах, в
собственных странах люди пусть делают то, что хотят. Следовательно, если
женщины, живущие в исламских странах, глупы настолько, чтобы носить чадру и
паранджу, глупы настолько, чтобы соглашаться стоить меньше, чем верблюд,
если они настолько безрассудно глупы, чтобы выходить замуж за развратника,
желающего иметь четырех жен, что же, тем хуже для них. Если мужчины глупы
настолько, чтобы отказываться от бокала вина или кружки пива, то же самое. Я
не стану вмешиваться в выбранные ими решения. Меня воспитывали в уважении к
свободе, черт побери, и моя мама обычно говорила: "Мир прекрасен, потому что
он разнообразен". Но если они пытаются навязать свою ненормальность мне,
моей жизни, моей стране, если они хотят подменить мою культуру своей
культурой... Пытаются! Усама бен Ладен объявил, что вся планета Земля должна
стать мусульманской, что по-хорошему или по-плохому, но он обратит нас в
ислам, и для того чтобы достичь этой цели, он убивает и будет продолжать
убивать нас. На это, думаю, не согласны ни самые глупые простаки, ни самые
циничные из сторонников ислама. Так могу ли принять это я! Значит, надо в
самом срочном порядке поменяться ролями и убить его... Проблема в том, что
решение не зависит от смерти Усамы бен Ладена. Потому что бен ладенов теперь
слишком много, они клонированы, как овца нашими исследовательскими
лабораториями.
К тому же речь уже не идет об отважных маврах, завоевавших Испанию и
Португалию верхом на верблюдах и с золотыми саблями наперевес. Времена
меняются. Сегодня речь идет о рациональных убийцах, которых мы обучаем
управлению 757-м "Боингом", использованию суперосна-щенного компьютера,
созданию атомного оружия; учим, как разрушить или заблокировать
электрическую систему, коммуникационную систему, финансовую, как
распространить эпидемию; как шантажировать правительство, как манипулировать
Римским Папой, как соблазнять и эксплуатировать медиа- и интеллектуальный
или так называемый интеллектуальный мир. А именно - как влиять на западные
умы (включая умы людей честных, добросовестных) путем контролирования всего,
что окружает западных людей в повседневной жизни.
Поэтому самые вымуштрованные и умные из мусульман не остаются в
мусульманских странах, в пещерах Афганистана или в мечетях Ирана и
Пакистана. Они остаются в наших странах, в наших городах, в наших
университетах, в наших деловых компаниях. Они налаживают блестящие связи с
нашими церквями, нашими банками, нашими телевидением, радио, газетами,
издателями, нашими академическими организациями, союзами, нашими
политическими партиями. Они проникают в сердце наших технологических систем.
Хуже того: они живут в сердце общества, которое принимает их без вопросов об
отличиях их взглядов от наших, без проверки их намерений, без мер наказания
их зловещего фанатизма. В сердце общества, которое относится к ним в духе
своей либеральной демократии, в духе толерантности, христианского
сострадания. Согласно принципам терпимости, цивилизованных законов; законов,
отменяющих пытку и смертную казнь, не допускающих лишения свободы до того
момента, когда факт преступления доказан, не открывающих судебный процесс в
отсутствие защитника подсудимого, не выносящих приговор, если обвинение не
было доказано. Эти наши законы я назвала бы "дырявыми", полными лазеек,
позволяющих отменить приговор или освободить правонарушителя. Не благодаря
ли этим лазейкам наши гости селятся на нашей территории, вмешиваются в нашу
жизнь, распоряжаются нами? На Ватиканском соборе в октябре 1999 года,
который был посвящен обсуждению взаимоотношений между христианами и
мусульманами, известный исламский ученый, обращаясь к ошеломленной публике,
заявил с безмятежной наглостью: "Используя вашу демократию, мы захватим вас,
используя нашу религию, мы будем господствовать над вами". (Шокирующий
рассказ о происходящем я получила от одного из участников, кардинала
Джузеппе Бернардини, архиепископа турецкого города Смирны).
Как видишь, их обратный крестовый поход не нуждается в современном
бесстрашном Сала-дине или в ком-то типа Наполеона, для того чтобы
оккупировать и расширяться. С саладинами и наполеонами или без них, они
пытаются это сделать, таков непреложный факт. Налицо постоянно, неуклонно
растущая реальность, которую Запад бессмысленно питает и поддерживает.
Поэтому крестоносцев становится все больше и больше, и требуют они и
распоряжаются всем на свете все больше и больше. Вот почему (если мы
останемся инертными) их будет еще больше и еще больше. Они всегда будут
требовать, лезть в наши дела и распоряжаться нами. До тех пор, пока не
подчинят нас себе. Следовательно, иметь с ними дело - невозможно. Попытка
диалога с ними - немыслима. Проявлять по отношению к ним снисхождение и
терпимость - губительно. И тот, кто думает обратное, - дурак.
Поверьте мне, которая изучила мусульманский мир довольно подробно. Я
наблюдала мусульман в Иране, Пакистане, Бангладеш, Саудовской Аравии,
Кувейте, Ливии, Иордании, Ливане, в Африке и даже в Италии. Я видела самые
невероятные вещи, способные лишь укрепить мою позицию. Ох, не могу забыть,
как в Риме я просила иранскую визу для интервью с Хомейни. Я пришла в
иранское посольство с ногтями, покрытыми красным лаком. Для крайне
фанатичного мусульманина - признак аморальности, уголовное преступление, за
которое обвиняемой могут отрубить пальцы. Трясясь от негодования,
официальное лицо посольства приказало мне ликвидировать этот красный лак, и
если бы я ответила, что именно я желала бы ликвидировать в нижней части тела
у него самого, он наказал бы меня без всякого сомнения. Не могу забыть, и
как в святом городе Кум передо мной из-за того, что я женщина, были закрыты
двери во всех отелях, во всех публичных местах. На интервью с Хомейни я
должна была надеть чадру. Чтобы надеть чадру, я должна была снять джинсы,
чтобы снять джинсы - надо где-то спрятаться, и, конечно, я бы могла
проделать эту операцию в машине, на которой я приехала из Тегерана, но мой
переводчик умолял меня не делать этого. "Пожалуйста, мадам, пожалуйста, не
надо! За такую вещь в Куме мы оба рискуем смертной казнью". Отказ за
отказом, нас пустили только в бывший королевский дворец, ныне здание
городской администрации. Милосердный охранник пустил нас внутрь. Мы
добрались до роскошной комнаты отдыха, все еще меблированной троном (трон
бывшего шаха Резы Пехлеви), где я почувствовала себя как Дева Мария,
укрывшаяся в стойле, чтобы разрешиться Младенцем. Я прикрыла дверь,
угадайте, к чему это привело. Коран запрещает неженатой паре оставаться
одним в комнате, потому внезапно дверь роскошной комнаты для отдыха настежь
распахнулась. Ворвался мулла из Морального контроля и завел свою шарманку:
"Как-вам-не стыдно-как-вам-не-стыдно, это грех, безбожие", утверждая, что
есть только один путь избежать ареста - пожениться. Мы должны были подписать
свидетельство о краткосрочном браке (на четыре месяца), которым он нервно
размахивал, и пожениться немедленно. Однако мой Джозеф, я имею в виду моего
переводчика, был уже женат. Вдобавок на испанской девушке, католичке, некоей
Консуэло, очень ревнивой, а следовательно, не готовой подвергнуться
оскорблению, став второй женой. Что касается меня, я вообще ни за кого не
хотела выходить замуж. А меньше всего - за иранского мужа ревнивой испанской
дамы-католички. В то же время, однако, я не хотела быть арестованной и
упустить интервью с Хомейни. Итак, я боролась с дилеммой -
выйти-замуж-или-не-выйти-замуж...
Вы смеетесь, конечно. Для вас это просто смешной случай. Анекдот. Я не
стану досказывать конец истории, догадайтесь, вышла я за него замуж или нет.
А чтобы вы не смеялись, а плакали, я расскажу историю о двенадцати нечистых
мужчинах (в чем была их нечистота, я так никогда и не узнала), которых в
1975 году сыны Аллаха казнили в Дакке, Бангладеш. Их казнили на стадионе
штыковым ударом в грудную клетку в присутствии двадцати тысяч верующих,
которые, сидя на трибуне, бормотали: "Аллах акбар, Аллах акбар. Бог велик,
Бог велик..." О да, я прекрасно знаю, о чем ты думаешь: древние римляне,
думаешь ты, те римляне, которыми моя культура гордится, развлекались, глядя
на то, как львы пожирали христиан. По всей Европе католики, те католики, чей
вклад в историю мысли я признаю и уважаю, веселились, глядя на горящих
живьем еретиков. Но прошло очень много времени, и с тех пор мы стали
немножко более цивилизованными, и сынам Аллаха тоже следовало бы понять, что
так поступать не следует. Но они же поступают! После нечистых молодых мужчин
они убили десятилетнего ребенка, который, чтобы спасти одного из осужденных,
своего брата, бросился на палачей. "Не-бейте-брата, не-бейте-бра-та". Они
раздробили ему голову каблуками тяжелых башмаков. Не веришь? Прочти мой
репортаж или репортажи французских, немецких и британских журналистов,
которые тоже были на месте. Более того, посмотри на фотографии, снятые одним
из них. Немцем. Но я все это рассказываю вот зачем. Как только казнь
закончилась, две тысячи верующих (многие из них - женщины) покинули трибуны
и спустились на поле. Но не беспорядочно и возбужденно, а степенно, в очень
торжественной манере. Они построились в колонну, торжественно достигли сцены
побоища и, не прерывая свое бормотание: "Аллах Акбар, Бог велик, Аллах
акбар", - прошли по трупам. Они превратили трупы в ковер раздробленных
костей. Превратили тела в грязь, как башни-близнецы.
Я могла бы продолжать и продолжать рассказ о чудовищных историях. Я
могла бы рассказать случаи, о которых никогда не писала в репортажах. Потому
что, знаешь, в чем проблема таких людей, как я? Тех, кто видел слишком
много? Проблема в том, что в какой-то момент мы привыкаем к ужасам. Не
хочется описывать ужасы, будто пережевывать старую жвачку... и мы просто
оставляем эти вещи на задворках памяти. О жестокости полигамии,
рекомендуемой Кораном и никогда не порицаемой "стрекозами", я могла бы,
например, вспомнить рассказ Али Бхутто, пакистанского премьер-министра,
которого потом повесили политические противники, активные мусульмане. Я была
хорошо знакома с Али Бхутто. Чтобы взять у него интервью, я пробыла с ним
бок о бок две недели. И как-то вечером в Карачи, без какого бы то ни было
подстегивания с моей стороны, он рассказал мне историю своей первой
женитьбы, женитьбы, отпразднованной, несмотря на его отчаяние ("Я не хочу
жениться, я не хочу", - твердил он тогда), когда ему не было еще и
тринадцати лет. Жена была красивая кузина, зрелая женщина почти тридцати
лет. Он рассказывал и плакал. Слезы скользили у него по носу и попадали на
губы, а он их слизывал. Но потом он попросил меня убрать некоторые детали из
рассказа. Я убрала, потому что всегда испытывала глубокое уважение к тайнам
людей. Включая врагов и глав государств. Более того, я всегда ощущала
сильную неловкость, когда они говорили о глубоко личном. Видел бы ты, как
поспешно я оборвала Голду Меир, когда она начала рассказывать, до чего
недоволен был ее муж из-за ее страсти к политике. "Голда, вы уверены, что
хотите говорить со мной об этом?" Но пару лет спустя я встретила Бхутто
снова. Я встретила его в Риме, в книжном магазине, случайно. Оба
обрадованные неожиданной встречей, мы пошли выпить чаю, во время чаепития мы
начали говорить об исламе, и неожиданно он воскликнул: "Я был не прав, когда
просил вас убрать детали моей первой женитьбы. Следовало бы рассказать всю
историю целиком". Вся история целиком началась с того, что его
шантажировали, заставляя жениться. Когда он кричал: "Я-не-хочу-жениться
я-не-хочу!" "Если ты женишься, мы подарим тебе ролики и крикетные клюшки,
которые ты так просишь", - ответили ему. Потом был свадебный прием, в
котором невеста не участвовала, потому что мусульманская женщина не может
принимать участие ни в одной публичной церемонии, даже в собственной
свадебной. Потом свадьба должна была завершиться, но не завершилась первой
брачной ночью. "Я даже не пытался. Несмотря на внешность, я действительно
был мальчиком, ребенком, честное слово. Я не знал, с чего начать, и, вместо
того чтобы помочь мне, она плакала. Она плакала, плакала. Вскоре я тоже
начал плакать вместе с ней и затем, устав от плача, заснул у нее на руках.
На следующий день я уехал из Карачи в Лондон учиться в колледже. Поэтому я
увидел ее снова только после моей второй женитьбы, будучи уже взрослым
мужчиной, влюбленным в свою вторую жену. Мы оказались наедине друг с другом
в ее одиноком доме в Ларкане, она мне очень понравилась. Она была все еще
такой красивой... Но как бы это объяснить? Видите ли, я люблю женщин. Я не
практикую целомудрие. Некоторые считают меня волокитой. Но от нее у меня так
и нет детей. Я имею в виду, что и не могло бы быть детей. Память о нашей
первой ночи постоянно мешала мне выполнить свои супружеские обязанности... И
когда я приезжаю в Лар-кану, где она живет совсем одна, забытая всеми,
потому что если она только дотронется до другого мужчины, то будет обвинена
в прелюбодеянии и умрет, забитая каменьями, я стыжусь себя и своей религии.
Презренная вещь - многоженство. Презренная вещь - брак по сговору. Ни одна
религия не является такой деспотичной, как моя".
(Бхутто, где бы вы ни были, и даже если, увы, вы только под землей и
нигде больше, ваша просьба, сказанная мне в Риме, выполнена. Бедный вы
человек, я ничего для вас не сделала, когда военная хунта чудовищного
генерала Зия свергла ваше правительство и повесила вас как преступника в
тюрьме. Что я могла? Сейчас история вашей печальной первой женитьбы
рассказана так, как вы хотели).
Теперь забудь об Али Бхутто, забудь о варварской казни отчаявшегося
мальчика и двенадцати молодых мужчин в Дакке. Забудь о мулле из Морального
контроля и моей бывшей или не бывшей свадьбе в Куме, забудь о комичном
случае с красными ногтями и следуй за мной по дороге презрения, которое
мусульмане питают к нам, женщинам. Презрения, с которым я столкнулась даже
при обстоятельствах, вроде бы подразумевающих отмену культа условных
приличий. В 1973-м, к примеру, я находилась при подразделении палестинских
федаинов, временно на территории Иордании. Иорданский король Хусейн был
единственным приятным и цивилизованным лидером, кроме моего казненного
друга, из всех мне известных в исламском мире. Настолько цивилизованным,
что, когда ему хотелось взять себе новую жену, он разводился. Никакого
многоженства. Настолько приятным, что, когда.во время интервью я призналась
ему, что мне трудно обращаться к человеку со словами "Ваше Величество", он
весело воскликнул: "Тогда зовите меня просто Хусейн! Профессия короля -
такая же работа, как и другие".
Так вот, пример. Как-то ночью израильтяне предприняли воздушный налет
на секретную базу, которую я посещала в качестве репортера. Все побежали к
укрытию, устроенному в горной пещере, я со всеми, но командир остановил
меня. Он сказал, что непристойно женщине находиться бок о бок с его
мужчинами, и затем приказал своим адъютантам разместить меня где-нибудь еще.
Догадайтесь, что эти ублюдки придумали: меня заперли в стоящем на отшибе
деревянном сарае, который был хранилищем динамита. Я поняла это, когда
щелкнула зажигалкой и увидела ящики со штампом: "Взрывоопасно". Но и это не
самое страшное. Страшнее всего, что они заперли меня там не случайно и не по
ошибке. Они сделали это специально, смеха ради. Мой риск взлететь на воздух
при взрыве им казался самой смешной шуткой на земле. Когда воздушный налет
закончился, они удовлетворенно ржали: "Нам никогда не было так весело".
Я поведу тебя по дороге презрения на просмотр документального фильма,
недавно снятого в Афганистане замечательной документалисткой из Лондона.
Документальный фильм этот - настолько ужасающий, настолько приводящий в
бешенство, душераздирающий, что он застал меня врасплох, несмотря на то, что
титры сначала показались раздражающими: "Предупреждаем зрителей, что в
фильме содержатся съемки, нарушающие душевное спокойствие". Ты не видел? Его
транслировали в Италии? Транслировали или нет, скажу тебе сразу, что это
действительно были "съемки, нарушающие душевное спокойствие". Была заснята
казнь трех женщин в паранджах, повинных неизвестно в чем. Казнь происходила
на площади в Кабуле, рядом с заброшенной парковкой. И вот на эту заброшенную
парковку неожиданно приезжает машина, маленький грузовик, из которого их
выталкивают наружу. Паранджа первой женщины - коричневая. Паранджа второй
женщины - белая. Паранджа третьей - светло-голубая. Женщина в коричневой
парандже явно вне себя от ужаса. Она едва держится на ногах, ее шатает.
Женщина в белой парандже, похоже, в полубессознательном состоянии, она
продолжает идти неверными шагами, словно боясь упасть и ушибиться. Женщина в
светло-голубой парандже, маленького роста и очень хрупкая идет, наоборот,
твердыми шагами и в какой-то момент останавливается. Она пытается ободрить
жестом своих спутниц. Но бородатый бандит в юбке и тюрбане вмешивается и
пинками разгоняет их, заставляет встать на колени на асфальт. Сцена
разворачивается на глазах у людей, которые проходят мимо или едят финики,
или ковыряют в носу так лениво и так безразлично, как будто неотвратимые
смерти не имеют никакого значения. Только молодой мужчина, стоя на краю
площади, смотрит с любопытством. Казнь проходит очень быстро. Никаких
барабанов или зачитывания какого-то приговора. Я имею в виду, не было ни
церемонии, ни претензии на церемонию. Едва женщины опустились на колени на
асфальт, как другой бородатый бандит в юбке и в тюрбане появляется из
ниоткуда с автоматом в правой руке. Он несет автомат, как продуктовую
кошелку, с ленивым, скучающим видом, как будто убийство женщин - обычное
занятие в его каждодневной жизни. Он идет по направлению к трем неподвижным
фигурам. Настолько неподвижным, что они уже не кажутся человеческими. Они
кажутся тремя тюками, брошенными на землю. Он подходит к ним со спины, как
вор. Он подходит к ним и без колебания, застав нас врасплох, подносит
автомат в упор в затылок той, что в коричневой парандже. Она падает вперед.
Мертва. Затем, все с тем же ленивым и скучающим видом, он передвигается
левее и втыкает автомат в затылок той, что в белой парандже. Она тоже падает
ничком. Он опять переходит левее. Останавливается почесать себе причинное
место. Стреляет в затылок маленькой, в светло-голубой парандже, которая,
вместо того чтобы упасть вперед, остается на долгое мгновение на коленях. Ее
торс держится вертикально прямо. Неистово прямо. Затем она заваливается
набок и последним движением сопротивления приподнимает кайму паранджи, и
обнажает ногу. Но с ледяной невозмутимостью он возвращает ткань на место и
зовет могильщиков. Оставляя на земле три широченные ленты крови, могильщики
хватают трупы за ноги и тащат их прочь. В кадре появляется государственный
министр иностранных дел и министр юстиции господин Вакиль Мотавакиль. Я
действительно записала его имя. Внимательно... Мы ведь никогда не знаем,
какие возможности нам готовит жизнь. Может, однажды я встречу его на
безлюдной дороге и, перед тем как сделать то, о чем мечтаю, для очистки
совести проверю его паспорт. "Вы действительно господин Вакиль Мотавакиль?"
Тридцати - сорокалетний кусок сала, этот мистер Вакиль Мотавакиль.
Очень крепкий, очень бородатый, очень усатый кусок коричневого сала. У него
пронзительный голос евнуха, и, говоря о казни трех женщин, он вне себя от
восторга. Он весь трясется, как горшок со студнем, он пищит: "Это радостный
день. Сегодня наш добрый город снова обрел мир и спокойствие". Однако при
этом он не говорит о том, каким образом три женщины лишили этот город мира и
спокойствия. Он не упоминает о причине, по которой они были осуждены и
казнены. Сняли с себя паранджу? Подняли покрывала с лиц, чтобы выпить стакан
воды? Нарушили запрет петь, напевали колыбельную песню своим новорожденным
детям? Или преступление их заключалось в том, что они смеялись?
Да, господа, смеялись. Я написала "смеялись". Разве вы не знаете, что
мусульмане-фундаменталисты запрещают женщинам смеяться?
Я задаю себе эти вопросы, когда Вакиль Мо-тавакиль исчезает и на экране
появляются хорошенькие девушки без паранджи. Девушки с непокрытыми лицами,
голыми руками, в платьях с глубокими вырезами. Одна завивает волосы, другая
красит глаза, еще одна красит губы и ногти красным. Они шутят, смеются... Я
делаю вывод, что мы больше не в Афганистане, наверное, умная корреспондентка
вернулась со своей группой в Лондон и документальный фильм заканчивается
сценой облегчения и надежды. Но нет! Мы все еще в Кабуле. Голос автора
звучит сдавленно, придушенно. Этим сдавленным, придушенным голосом она
шепчет: "Мы находимся в одном из нелегальных заведений города. Это
нелегальное и опасное место - парикмахерский салон".
Я вдруг с содроганием вспоминаю то зло, которое в 1980 году я невольно
причинила парикмахеру в Тегеране, чья парикмахерская, называвшаяся "У
Башира. Дамского парикмахера", была закрыта правительством как проклятое
место. Не обсуждая причину, по которой она была закрыта, и используя тот
факт, что он был моим поклонником, имел в доме все мои книги, переведенные
на фарси, я убедила его открыть парикмахерскую. "Пожалуйста, Башир,
пожалуйста. Только на полчаса. Мне необходимо вымыть волосы, а в моем номере
нет горячей воды". Бедный Башир. Сорвав печати и разрешив мне войти в пустую
парикмахерскую, он трясся, как мокрый пес, и повторял: "Мадам, мадам! Вы не
понимаете того риска, которому мы подвергаемся. Если кто-то застанет нас
здесь врасплох, если кто-то узнает, я попаду в тюрьму, да и вы тоже". Ну что
ж, никто не застал нас врасплох, в то время как дрожа, словно мокрый нес, он
мыл мне голову. Консьерж следил за дверью. Но восемь месяцев спустя, когда я
вернулась в Тегеран (другая безобразная история, о которой я никогда не
писала), то справилась о Башире, и мне ответили: "Неужели вы не знаете?
Кто-то узнал и донес властям в комитет Морального контроля. Едва вы уехали,
Башир был арестован по обвинению в непристойном поведении, и теперь он все
еще в тюрьме".
Я вспомнила все это и наконец поняла почти наверняка, что тех трех
женщин казнили за то, что они были в парикмахерской. Я наконец поняла, что
они были тремя сопротивляющимися, тремя героинями. Теперь скажи мне: это и
есть "культура", о которой ты упоминаешь, когда почтительно произносишь
"контраст-между-двумя-культурами"?!
Нет, дорогой мой, нет. Одержимая своей навязчивой идеей свободы, я
только что тут выше написала, что в этом мире есть место для каждого, и что,
как говорила моя мама, мир-пре-красен-потому-что-он-разнообразен. Я также
написала, что тем хуже
для-женщин-которые-на-столько-глупы-чтоб-принимать-свое-рабство,
важно-чтобы-их-рабство-не-распространялось-на-меня. Но я была не права.
Совершенно не права. Потому что забыла, что свобода, отделенная от
справедливости, это лишь половина свободы, и что защищать только свою
свободу - значит оскорблять справедливость. Ныне, прося прощение, как просит
Иоанн Павел Второй за своих предков, участников крестовых походов, я прошу
прощения у трех героинь Кабула, у всех женщин, казненных и отданных под
пытки, униженных, одураченных мусульманами до такой степени, что они
присоединились к шествию на стадионе в Дакке. Я заявляю, что их трагедия
касается и меня тоже. Это касается каждого из нас, включая "стрекоз".
Мужчинам-"стрекозам", то есть эгоистам, которые рта не откроют по этому
поводу, пальцем не пошевелят против паранджи, мне нечего сказать. Что
"стрекозам" до низостей, которые мусульманские мужчины совершают по
отношению к мусульманским женщинам? Эти низости не имеют отношения к их
лицемерному толкованию справедливости, и я подозреваю, что втайне они
завидуют Вакилю Мотавакилю. Нередко они сами бьют своих жен и дурно с ними
обращаются.
Мне нечего сказать и гомосексуалистам-"стрекозам". Пожираемые злобой на
то, что они не совсем женщины, они ненавидят даже собственных матерей.
Женщины для них - только яйцеклетки для клонирования их сомнительного,
неопределенного рода.
А вот женщинам-"стрекозам", то есть феминисткам с плохой памятью, у
меня, напротив, есть что сказать. Снимите маски, поддельные вы амазонки.
Вспомните о годах, когда вместо того, чтобы признать, что собственным
примером я проложила путь и наглядно показала, что женщина может выполнять
любую работу, как мужчина, даже лучше, чем мужчина, вы поносили меня
последними словами! Вспомните, как вместо того, чтобы следовать моим урокам,
вы обзывали меня "грязной свиньей, кричащей о превосходстве мужчин", и
забросали меня камнями из-за того, что я написала книгу, названную "Письмо
нерожденному ребенку" ("У нее матка в мозгах"). Прекрасно, куда же подевался
ваш исполненный ненависти язвительный феминизм? Во что превратилась ваша
поддельная, показная воинственность? Почему, когда речь заходит о ваших
мусульманских сестрах, о женщинах, которых пытают и унижают, и убивают
настоящие шовинистские свиньи, кричащие о превосходстве мужчин, вы
подражаете молчанию ваших мелких и нелепых мужчин? Почему вы никогда не
организовываете тявканья перед посольством Афганистана или Саудовской
Аравии, почему вы никогда не поднимаете голоса против низостей, о которых я
говорю, почему вы храните молчание, даже если они творятся у вас на глазах?
Вы все влюбились, что ли, во врага, в мистера бен Ладена? Или вы все
мечтаете, чтобы он вас изнасиловал? Или вам просто наплевать на ваших
мусульманских сестер, потому что вы держите их за низших существ? В таком
случае, кто расист - вы или я? Правда состоит в том, что вы даже не
"стрекозы". Вы просто суматошные курицы, которые только и могут, что
размахивать крыльями в курятнике. Кудах-тах-тах, кудах-тах-тах. Теперь дайте
мне закончить мысль.
x x x
Пока я в отчаянии сражаюсь за нашу находящуюся в опасности свободу, за
нашу культуру, которой угрожают вакили мотавакили и которую унижают их
западные покровители, перед моими глазами встает не только апокалиптическая
сцена, с которой я начала это письмо. Не только тела, дюжинами летящие с
восьмидесятых и девяностых, и сотых этажей, не только первая башня,
всасывающая саму себя, проглатывающая саму себя, и не только вторая башня,
разжиженная и истаявшая, словно кусок масла. Перед моим мысленным взором два
великолепных небоскреба, которые перестали существовать, сливаются с двумя
тысячелетними Буддами, которые разрушены талибами в Афганистане. Четыре
фигуры сливаются, и я желаю знать, забыли ли люди об этом разбойном
преступлении? Я не забыла. Я смотрю на двух маленьких медных Будд, которые
стоят на камине в моей нью-йоркской гостиной (подарок старого кхмерского
монаха, преподнесенный мне в Пномпене во время войны в Камбодже), и мое
сердце сжимается. Вместо них я вижу двух огромных Будд, вытесанных прямо в
скале, возвышающихся над равниной Бамиан. Тысячу лет назад каждый караван,
приходящий из Римской империи и уходящий на Дальний Восток, или с Востока
шедший в Рим, непременно пересекал эту равнину, этот перекресток, где
пролегал легендарный Шелковый путь и смешивались все культуры. Я вижу их,
потому что о них знаю все, что мне следовало бы знать. Старший Будда (III
век н. э.) был в тридцать пять метров высотой. Второй (IV век н. э.) -
пятьдесят четыре. Оба Будды спинами были влиты в скалу и оба были покрыты
разноцветной росписью: симфония красного и желтого, зеленого и голубого,
коричневого и фиолетового. Их лица и руки были золотыми, и на солнце они
блестели, как гигантские ювелирные украшения. Внутренняя поверхность ниш,
ныне опустелая, как опустевают глазницы, была покрыта фресками тончайшей
работы. Я знаю, что до прихода талибов все краски фресок были в прекрасном
состоянии...
У меня сжимается сердце, потому что перед произведениями искусства я
испытываю такое же благоговение, как мусульмане перед могилой Пророка и его
Кораном. Для меня произведение искусства так же свято, как для них Мекка, и
чем старее оно, тем более святым становится. Впрочем, любой предмет Прошлого
для меня свят. Ископаемое, пергамент, стертая монета, всякое свидетельство
того, чем мы были, что делали. Прошлое будит мое любопытство сильнее, чем
Будущее, и я никогда не устану утверждать, что Будущее - это только
гипотеза, вероятность, предположение, то есть - нереальность. В крайнем
случае это надежда, которую мы пытаемся воплотить через мечты и фантазии.
Прошлое, наоборот, - это уверенность, конкретность, установленная
реальность, школа, без которой нам не обойтись, поскольку, если мы не знаем
Прошлого, мы не понимаем Настоящего и не можем повлиять на Будущее, повлиять
на него мечтами и фантазиями. Кроме того, всякая вещь, пережившая Прошлое,
ценна в моих глазах, потому что заключает в себе иллюзию вечности. Она
олицетворяет победу над временем, которое истощает, и убивает, и сводит на
нет. Она внушает надежду на то, что победа над Смертью возможна. И так же
как культовое чудо Стоунхенджа, как дворец Миноса в Кносе, как пирамиды со
сфинксами, как Парфенон, как Колизей, как столетняя черепаха или
тысячелетнее дерево, например, величественная секвойя в Сьерра-Неваде, двое
Будд Бамиана давали мне все это. Но преступники, но вакили мотавакили
разрушили их. Убили их.
У меня сжимается сердце, когда я думаю, как хладнокровно они убили их,
с каким холодным прагматизмом и удовольствием они совершили эту низость.
Если помнишь, они действовали не в порыве бреда и не во внезапном и
сиюминутном припадке слабоумия. В свое время, в 1951 году, вопреки здравому
смыслу маоисты разрушили Лхасу. Как пьяные буйволы, ворвались в монастыри,
во дворец далай-ламы, сожгли тысячелетние пергаменты, разбили вдребезги
тысячелетние алтари, разорвали тысячелетние ризы, расплавили всех золотых и
серебряных Будд - да будет им стыдно ad saecula saeculorum, amen, во веки
веков, аминь. Однако разрушению Лхасы не предшествовали суд и приговор.
Разрушение Лхасы не носило характера казни, осуществляемой на основании
юридических или предположительно юридических норм. Мир не ведал о
случившемся.
А в случае с двумя бамианскими Буддами речь идет о подлинном суде, о
подлинном приговоре, основанном на юридических или предположительно
юридических нормах и приведенном в исполнение. Это сознательное,
преднамеренное преступление, сознательное, просчитанное беззаконие, притом
что весь мир умолял: "Пожалуйста, не надо. Мы заклинаем вас, не делайте
этого. Археологические памятники - всемирное наследство, бамианские Будды не
причинили никому вреда". Даже ООН и соседние страны: Россия, и Индия, и
Таиланд, и Китай (у которого на совести грех Лхасы) - присоединились к этой
петиции.
Но приговор исламского Верховного суда Кабула тем не менее был вынесен:
"Каждая доисламская статуя будет разрушена. Каждый доисламский символ будет
уничтожен. Каждый идол, осуждаемый Пророком, будет стерт в порошок". Этот
вердикт был вынесен 26 февраля 2001 года (не 1001-го). В тот самый день,
когда талибский режим санкционировал публичные повешения на стадионах и
последние права женщин были отняты. В том числе: право смеяться, право
носить высокие каблуки, право находиться у себя дома, не завешивая окна
черными занавесками. Затем начались разрушение и, помнишь, пулеметные
очереди в лица Будд? Помнишь, отлетали носы, разлетались на мелкие части
подбородки, постепенно исчезали щеки, крошились руки? Помнишь
пресс-конференцию с талибским министром Кадратуллой Джа-малем для
иностранных журналистов? "Нам было трудно разрушить их. Гранат и пятнадцать
тонн взрывчатки, которые мы заложили у подножия двух идолов, оказалось
недостаточно. Тяжелая артиллерия тоже не помогла - нам удалось повредить
только головы. Теперь мы рассчитываем на помощь дружественной страны, на
содействие экспертов по разрушению, и через три дня приговор будет полностью
приведен в исполнение". (Что за дружественная страна: Саудовская Аравия или
Пакистан? И что за эксперт по разрушению? Не сам ли Усама бен Ладен?) В
конце концов окончательная двойная казнь. Два оглушительных взрыва. Два
густых облака. Похожи на облака, которые по прошествии шести месяцев
поднялись над нью-йоркскими башнями. Я вспомнила своего друга Кон-дуне.
Потому что, видишь ли, в 1968-м я взяла интервью у одного
восхитительного человека. У самого миролюбивого, самого кроткого, самого
терпимого, самого мудрого из всех, кого я когда-либо встречала в своей
бродяжьей жизни, - у теперешнего далай-ламы, монаха, которого буддисты
называют живым Буддой. Ему в то время было тридцать три года. Немногим
младше меня. Последние девять лет он - папа без церкви, король без
королевства, бог в ссылке. Ведь он жил в Дха-рамсале, в городе у подножия
Гималаев и почти на границе между Кашмиром и Прадешем, где индийское
правительство приютило его с несколькими тысячами тибетцев, бежавших из
Лхасы. Это была странная, незабываемая встреча. Мы пили чай в его маленьком
домике с видом на сияющие белые горы и серебряные остроконечные, как ножи,
ледники, мы гуляли по зеленым лужайкам, наполненным запахом роз, мы провели
вдвоем тот день с раннего утра до позднего вечера. Он говорил. Я слушала. О,
этот молодой бог сразу понял, что я не чту богов. Его миндалевидные глаза,
которым обрамленные в золотую оправу линзы придавали особую
проницательность, пристально наблюдали за мной с самого момента моего
приезда. И все же он посвятил мне целый день и безгранично великодушно
обращался со мной так, как если бы я была старым другом или девушкой, за
которой ухаживают. Он даже проявил по отношению ко мне самый трогательный
знак расположения, когда-либо полученный мной от мужчины. Пожаловавшись на
невыносимую жару, он вышел переодеться. Вместо драгоценной кашемировой
накидки, надетой на голое тело, он надел легкую футболку с изображением
Попая, персонажа мультфильма, забавного морячка с вечно зажатой в зубах
трубкой, который, чтобы стать сильнее, всегда ест консервированный шпинат. И
когда я, сквозь смех и не веря своим глазам, спросила его, где он нашел
такую дикую одежду и почему надел ее, он с ангельской невозмутимостью
ответил: "Я купил ее на рынке в Новом Дели, а надел, чтобы доставить вам
удовольствие".
Интервью было каскадом невероятных историй. Унылое детство с книгами и
учителями: в шесть лет он изучал санскрит, астрологию и литературу, в десять
- диалектику, метафизику и астрономию, в двенадцать - искусство управления.
Как Папа. Как король. Его юность была мрачно проведена в усилиях стать
совершенным монахом, преодолевать искушения, подавлять желания. Единственная
радость был огород, где он выращивал гигантские кочаны капусты. Он рассказал
и о своей любви к механике и о том, что если бы он имел возможность выбирать
профессию, то мог бы стать инженером, не обязательно монахом. Тем более
далай-ламой. "В дворцовом гараже я обнаружил три старых автомобиля, которые
были присланы в качестве подарка моим предшественникам. Два "Беби Остин"
1927 года выпуска - один голубого, другой желтого цвета - и оранжевый "Додж"
1931 года. Они были совсем ржавые, но я вернул их к жизни и даже выучился
водить их во внутреннем дворе дворца. Только во внутреннем дворе дворца и
можно было ездить. В Лхасе у нас не было дорог. Только тропинки и тропы для
мулов". Он рассказал мне о Мао Цзэдуне. В возрасте восемнадцати лет он был
приг...
