Хаймито фон Додерер. Окольный путь
страница №3
...abore sed etiam nuns valetudine non optima remanerecoactus...") [...принужденный пребывать в моем музее не только великими
трудами, но ныне также не наилучшим состоянием здоровья... (лат.)]
Мануэль подозревал, что недомогание патера Атаназия на самом деле не
что иное, как уловка - безобидное и верное средство, к которому поневоле
должен прибегать клирик его влияния и ранга, дабы наиприличнейшим образом,
не нарушив этикета, скажем, не воздав подобающего почтения блистательной
родословной графа, достичь преимущества над той или иной знатной особой.
Мануэль порешил посетить ученого патера из любезности, а также из
любопытства, прекрасно, впрочем, понимая, что речь может идти только о
пресловутых змееногах, или как там еще зовутся эти твари, и ни о чем
другом, посему он отправил к ученому патеру посыльного, сообщая, что имеет
быть к нему завтра. И едва лишь он отпустил слугу с посланием - не с
латинской эпистолой, однако, а с запиской, начертанной по-французски на
листке бумаги с гербом, - ему пришло в голову, что вот и представился
удобнейший случай справиться об опытном и сведущем учителе немецкого
языка.
Знаменитый ученый жил в старинном красивом доме, пестро расписанном
снаружи и стоявшем в глухом переулке старого города, где ни шум колес, ни
топот проносящихся туда-сюда верховых не вспугивал голубей, сидевших
повсюду на мостовой, на карнизах и соответственно повсюду оставлявших свои
следы. Студия ученого патера, или, как говорили в те времена, "музей",
будто музы запросто захаживали к такому книжному червю, помещалась на
верхнем этаже, где было больше света. Здесь тоже на звонок посланного
вперед слуги тотчас явился тихий юноша в орденской рясе и склонился перед
графом в глубочайшем поклоне. Быстро скользя впереди Мануэля, распахивая
перед ним все двери и не переставая при этом отвешивать поклоны, монашек
ввел графа в просторный кабинет, откуда через арки двух оконных проемов
открывался вид на неоглядное нагромождение залитых солнцем
кирпично-красных крыш.
Большая комната с низким потолком выглядела приветливо, хотя и была
заполнена всевозможными вещами, прежде всего книжными полками, а также
множеством земных и небесных глобусов, огромных и поменьше, каковых
Мануэль насчитал в одном ряду пять штук, и, кроме того, широкими низкими
этажерками, на которых удобным для пользования образом разложены были
толстые фолианты, раскрытые и закрытые.
Вскорости явился и сам ученый, почтенный муж, против обыкновения не
гладко выбритый, а носивший седоватую бородку, голова его была покрыта
небольшим черным беретом. Он, очевидно, находился в прилегающей к кабинету
комнате, откуда и вышел сейчас, обратясь к Мануэлю с приветствием на
хорошем французском языке. Граф, только начавший осматриваться в кабинете,
был, можно сказать, застигнут врасплох быстрым и бесшумным появлением
Кирхера. Он со своей стороны ответил патеру в самых любезных выражениях,
после чего гость и хозяин сели, а слуги подали вино, не какое-нибудь, а
токайское, и вдобавок цукаты - dessert a la mode [модный десерт (франц.)].
Мануэль, горя желанием поскорее развеять нелепый вымысел, видимо все же
приставший к нему, несмотря на тогдашнее его решительное опровержение
фантастических басен, сочиненных в охотничьем замке, хотел немедля начать
разговор на занимавшую его тему, ибо этот дом, коль скоро упомянутые басни
проникли уже и сюда, представлялся ему наиболее подходящим для того, чтобы
раз навсегда покончить со "змееногом". Посему он и заговорил о том, что,
мол, догадывается, по какому случаю его высокопреподобие изволили
пригласить его к себе. Но Кирхер уклонился от этого разговора под
благовидным предлогом: он, разумеется, никогда не позволил бы себе просить
графа Куэндиаса прийти сюда, пользуйся он хоть немного более крепким
здоровьем. И Мануэлю не оставалось ничего другого, как терпеливо
выслушивать последовавшие за тем пустые фразы и отвечать на вопросы ч)
вещах, которые, по его разумению, ни в малейшей степени не могли
интересовать ученого патера, например о численности эскадрона, которым
командует Мануэль, о том, насколько тяжела его служба, давно ли он служит
и тому подобное, вплоть до тонкостей верховой езды, причем после каждого
ответа у ротмистра возникало такое чувство, будто он сообщает ненужные
сведения бездушной стене. Далее последовали расспросы о том, как
отправляется в кавалерии церковная служба, благочестивы ли солдаты, а под
конец все свелось к восхвалению этого рода оружия, как ядра и оплота
воинства Христова, будь то против турок или против еретиков; поистине, по
словам Кирхера, выходило так, что быть кавалеристом значило стоять на
весьма надежной и почти неминуемой ступени на пути к вечному блаженству.
Насчет сего последнего пункта Мануэль держался, по крайней мере до сих
пор, прямо противоположного мнения. Он начал теперь в свою очередь
задавать патеру намеренно безобидные вопросы, сперва о глобусах и об их
устройстве, а под конец указал на ближайшую к нему этажерку, где на особо
почетном и выгодном для обозрения месте поставлена была книга в кожаном
переплете с императорским гербом. Хотя и прослышав уже о "Drama musicum" и
о посвящении ее Кирхеру, Мануэль все же с почтительно-изумленным видом
выслушал подробное изложение содержания, а после того заметил, что теперь
ему вспомнилось, что примерно полгода тому назад на одном светском сборище
много говорили об этом сочинении и о посвящении сего труда наставнику его
величества императора римского. Однако следующий вопрос наконец вплотную
подвел к истинной теме беседы: Мануэлю бросилось в глаза какое-то двуногое
животное с длинным хвостом, сидевшее наверху одной из книжных полок, и он
не замедлил спросить, что бы это могло быть?
- Молодой дракон, draco bipes et apteros, двуногий и бескрылый, -
ответствовал ученый.
- Это, должно быть, чучело?
- Нет. Это всего лишь изображение. Приблизительно лет сто тому назад в
Болонье изловили подобного зверя, и его можно было видеть в музее одного
знаменитого ученого мужа.
- Значит, такие звери существуют на самом деле или по крайней мере
существовали когда-то?!
- Existunt. Они существуют. И даже в большем и разнообразнейшем числе
форм, нежели можете вы предполагать.
- Ну а где же?
- В расселинах гор и в болотах дальних стран, быть может даже здесь, у
нас, однако прежде всего, - Кирхер указал пальцем прямо в пол, - sub
terra, под землей.
Граф секунду помолчал. Потом спокойно заметил:
- Пожалуй, сейчас, досточтимый отец мой, будет уместно сказать вам, что
все имеющие хождение россказни о том, будто я наблюдал такого зверя на
охоте, от начала до конца вымышлены и нелепы. Никогда не видал я ничего
подобного.
- Так я думал и сам, хотел лишь получить от вас подтверждение, - молвил
ученый. - По сему примеру можете вы судить о том, сколь важны и полезны
встречи и беседы меж серьезными людьми обо всех делах, касаемых до ученых
занятий, ибо таким образом выпалывается сорная трава небылиц, от коей
может произрасти лишь пущий вздор.
- Ваши слова, отец мой, вразумили меня, они куда более весомы, нежели
собственные мои сомнения. Стало быть, то, чего не видал я своими глазами,
все же существует в мире господнем, и это неоспоримо. Как бы хотелось мне
узнать еще больше! Итак, существует на самом деле, как вы только что
изволили мне объяснить, дракон или драконы, с которыми, согласно
священному преданию, сражался кое-кто из наших предков-рыцарей... - Лицо
Мануэля выражало сейчас непритворную сосредоточенность, но вдруг черты его
тронула легкая, мгновенно исчезнувшая усмешка. - Да, эти твари воистину
существуют. Но почему вы давеча указали перстом, - он повторил движение
патера, - в недра земли? Неужто искать их следует допрежь всего там?
- Да, - отвечал Кирхер, - и то будут самые большие и ужасные изо всех -
подземные драконы, dracones subterranei. Сей предмет составляет часть
нынешних моих ученых изысканий. Ибо я как раз поставил себе целью описать
в объемистом опусе тот мир, что находится внутри нашего земного шара,
подземный мир, mundum subterraneum. Вы сами видите, многоуважаемый граф, -
жестом плавным, но выразительным и величественным он указал на широченный
письменный стол у окна, заваленный книгами, частью раскрытыми, частью
сложенными в стопки, причем из каждой торчали во множестве узкие полоски
бумаги, служившие закладками, - сами видите, сколь много занят я тем,
чтобы извлечь из древних и новых ученых, auctoribus, все, что относится к
делу.
(В эту минуту Мануэль окончательно простился с мыслью получить здесь, в
этом доме, где, как ему представлялось, книги размножались сами собой,
причем из тридцати старых рождалась одна новая, какие-либо сведения об
учителе немецкого языка.)
- Однако, ежели раньше я верно вас понял, досточтимый отец мой, -
подхватил граф прерванную нить беседы, - вы изволили говорить, что, кроме
драконов подземных, существуют и такие, которые обитают на поверхности
земли?
- И на ней же родятся, то есть вылупляются из яйца либо возникают иным,
более таинственным путем, - всеконечно! Последние, впрочем, составляют
особый предмет научных исследований, который я также намерен трактовать в
будущем своем сочинении. Дракон живет во многих странах, преимущественно в
Индии и Аравии. К нам же ближе всего древняя родина драконов - Швейцария.
- Швейцария?! - воскликнул Мануэль, и мы, невидимые и осведомленные
свидетели этого разговора, сразу заметили бы, что граф совладал с собой не
без усилия и только потому заговорил теперь с необычайной быстротой и
живостью, что таким способом легче было подавить смех. - Швейцария?! Это
более чем странно! Страна повсеместно застроенная, заселенная,
благословенная страна! Правда, высокие горы наверняка скрывают в себе
немало всевозможных убежищ и пещер, куда могут заползти подобные гады.
- Так оно и есть, - серьезно ответствовал Кирхер. - Взгляните сюда, вот
замечательное сочинение. - Он постукал пальцем по одному из фолиантов на
письменном столе, то был толстенный том, между двумя крышками которого,
снабженными медными застежками, свисали бесчисленные бумажные полоски,
словно множество языков из одного рта. - В этом замечательном сочинении
как раз и удостоены особого рассмотрения mirabilia [чудеса (лат.)] и
достопримечательности Швейцарии, alias [так что (лат.)] оно in genere
[вообще (лат.)] посвящено этой теме. Сей многоученый и основательный автор
в надлежащем месте in extenso [пространно (лат.)] рассуждает и о нашем
предмете и помещает к тому же кое-какие иллюстрации. Этот экземпляр я вам
сейчас показать не могу, ибо он обильно нашпигован моими excerpta
[извлечения (лат.)], расположенными в строгом порядке, однако ежели вы
соблаговолите взглянуть на полку как раз позади вас, то увидите там точно
такой же том, я хочу сказать, другой экземпляр того же сочинения. В
недавнем времени мне понадобилось раздобыть его для одного человека.
Угодно ли вам будет его посмотреть? Тогда я кликну своего famulum [ученика
(лат.)], и он снимет для вас книгу с полки.
Однако Мануэль, почтительнейше отклонив помощь поспешившего к нему
Кирхера, ловко и быстро достал книгу, положил на свободную полку
поблизости и раскрыл примерно на середине.
- Как точно попали вы, граф! - воскликнул ученый. - Смотрите, книга
раскрылась на том самом месте: на изображении нашего с вами предмета. - Он
указал на картинку в книге.
В этот миг позади них без малейшего шума открылась дверь, узкая,
длинная тень беззвучно метнулась к Кирхеру и, низко склонившись,
благоговейно шепнула ему что-то на ухо.
- Простите, дражайший граф, - обратился Кирхер к Мануэлю, - меня просят
всего на несколько минут пройти в другую комнату, там мои ученики и
помощники переписывают мое сочинение и, по-видимому, как раз сейчас
чего-то не могут разобрать, им требуются мои указания.
- Преподобный отец, - живо и почтительно отвечал Мануэль, - я и без
того уже отнял у вас непозволительно много времени, а посему не хотел бы
мешать вам долее. Так что разрешите мне сей же час откланяться с великою
благодарностью за преподанную мне необычайную науку. И пусть извинением
моему столь затянувшемуся визиту послужит то обстоятельство, что простому
королевскому кавалеристу редко выпадает в жизни случай насладиться такой
духовной пищей, каковая готовится и преподносится здесь вашей опытной и
благословенной рукой.
Но Кирхер, которому благородный молодой человек, скромный и
любознательный, должно быть, пришелся по душе, на сей раз ответил ему с
очевидной искренностью:
- Любезнейший граф, ежели теперь я попрошу вас еще немного повременить
и составить общество мне, старику, неужто вы мне откажете? - (Мануэль
молча и церемонно поклонился.) - Тогда соблаговолите подождать здесь
несколько минут. Могу я предложить вам еще рюмочку венгерского? А покамест
я не вернусь, скоротайте время, листая эту книгу. - Он поставил на столик
графин с вином, мягким движением руки указал на фолиант, покоившийся на
книжной полке, а затем вышел из комнаты столь же бесшумно, как появился.
Оставшись один, Мануэль взглянул в окно и на миг залюбовался
открывшимся ему видом: кирпично-красные крыши, позолоченные лучами
заходящего солнца, словно реяли над городом, а за самыми дальними их
коньками неподвижно висела в небе кучка белых перистых облаков, пушистых,
как расчесанная шерсть. Стояла ничем не нарушаемая тишина. В душе Мануэля,
в неопределимой, но живейшей ее глубине, опять засияли свет и радость,
озарившие все его существо, как будто бы там, прорываясь к жизни, вновь
зашевелилось его потерянное детство. Он залпом выпил вино и подошел к
раскрытой книге.
То, что он увидел вначале, являло зрелище необычайное и причудливое.
Это было изображение дракона с длинной шеей и хвостом, с крыльями и
когтистыми лапами, с тонким острым языком, торчащим из раскрытой пасти, и
странно наставленными, словно для подслушивания, ушами. Над картинкой было
написано:
Draco Helveticus bipes et alatus
Двуногий и крылатый швейцарский дракон
С такой поспешностью, будто он совершает весьма важное, диктуемое
разумом деяние, Мануэль достал из-за пазухи карандаш, висевший вместе с
лорнетом на тонкой золотой цепочке, и четко, аккуратно приписал под
названием еще две строки, так что теперь над картинкой значилось:
Draco Helveticus bipes et alatus
seu contrafactura Comitissae de Partsch
portrait de la Comtesse de Partsche
[портрет графини Парч (лат. и франц.)].
Мануэль даже не смеялся - веселый и довольный, как мальчишка, он лишь
поглядел на дело рук своих и, взяв книгу с этажерки, вновь поставил ее
наверх, туда, где она стояла раньше.
Вскоре за тем вернулся Кирхер, снова извинившись перед гостем за свое
отсутствие.
- Я тем временем изрядно просветился благодаря сочинению, которое вы
рекомендовали мне посмотреть, - заметил граф. - Но дабы не утруждать вас,
я уже сам поставил книгу на место.
- Благодарю вас, мой друг, - сказал Кирхер. - Стало быть, вы уразумели,
как обстоит дело с этими швейцарскими draconibus?
- Всеконечно! Теперь я это знаю досконально, тут уж не может быть
никаких сомнений. Однако же вас, преподобный отец, я готов был бы слушать
денно и нощно, и с какою великою пользой! Никогда не забуду я того часа,
что сподобился провести в вашем музее. У меня такое чувство, будто во мне
опять пробудилась страсть к наукам, каковыми я немало занимался в юности,
но потом их вытеснила суровая служба.
Гость и хозяин поднялись, прощаясь.
- Среди людей столь же знатных, что и вы, сын мой, - сказал патер, -
немало таких, что удовлетворяют эту свою страсть, отдавая ей предпочтение
перед иными желаниями, плотскими и духовными. Я же имею честь наставлять
некоторых из них, будь то господа или дамы.
- Зависти достойны люди, располагающие досугом для таких занятий! -
воскликнул Мануэль, выходя из комнаты и понуждаемый Кирхером идти впереди
него.
Хозяин дома проводил графа Куэндиаса до лестницы.
Когда Мануэль вышел из пестро расписанного дома иезуитского патера и
собирался сесть в портшез, его вдруг осенило, где скорее всего можно
сыскать учителя немецкого языка. Он велел носильщикам нести его мимо
университета к так называемым кодериям или бурсам: то были дома для
студентов, служившие кровом сынам Alma mater Rudolphina, в особенности тем
из них, кто приехал в здешнюю высшую школу из чужих краев и у кого был
тощий кошелек.
Бурса "У Розы" находилась невдалеке от городской стены и Бобровой башни
- так называлось мощное крепостное сооружение и прилегающий к нему бастион
в память о зверьках, которые в стародавние времена обитали здесь на берегу
протекающей поблизости реки в своих причудливых постройках. Когда
носильщики с портшезом, где сидел Мануэль, завернули за угол, они угодили
прямо в гущу отчаянной потасовки: дерущиеся не обратили ни малейшего
внимания на ливрейных слуг графа, которые тотчас бросились вперед, чтобы
расчистить дорогу, и кричали, что здесь изволит следовать знатная особа, -
куда там, одного из людей чуть не столкнули в грязь. Мануэль приказал
немедленно остановиться и, немало забавляясь, стал наблюдать за
происходящим.
Шум стоял чудовищный, невероятный. Похоже было, что сражение идет за
двери в бурсу, к которым можно было взойти только по старой наружной
каменной лестнице с железными перилами. Драка почему-то сопровождалась
оглушительным хохотом целой толпы студиозусов, которая стояла вокруг, то
подзадоривая дерущихся, то крепким словцом выражая им хвалу или порицание.
На самой же лестнице и перед дверьми было меж тем далеко не так весело:
здесь бились не на шутку. Сверкающие клинки сшибались со звоном,
выскакивали из дверей навстречу нападающим, из коих многие уже
пошатывались, обливаясь кровью, и товарищи поспешно отводили их в
сторонку, в то время как другие, новые бойцы партия за партией
устремлялись наверх, чтобы силой прорвать заслон и проникнуть в дом; они
тоже отступали с окровавленными лицами, но вскоре возвращались,
вдохновленные на новый штурм своими сторонниками, которые, отчаянно
жестикулируя, сгрудились у лестницы, чтобы затем в свою очередь
устремиться наверх с новой волной атакующих. Это были сплошь здоровенные
грубые парни, валлоны, как сразу же определил по их языку Мануэль,
поскольку в эскадроне у него служило немало солдат этой национальности.
Но вот наверху противной стороной была предпринята атака и совершен
прорыв, сопровождавшийся таким внезапным и чудовищным ревом (Мануэль никак
не мог понять, куда же подевалась городская стража!), что в нем потонули
даже пронзительные крики зрителей. Во главе с белокурым курчавым
великаном, который преследовал по пятам только что отброшенную группу
нападающих, из дома вырвался целый грозный отряд и, все увеличиваясь за
счет выбегавших из дверей новых бойцов, оравших и ругавшихся по-немецки,
бросился на обложивших лестницу валлонов. С обеих сторон теперь так
яростно работали эспадронами, что Мануэль не шутя опасался, как бы с поля
битвы не пришлось выносить убитых. Однако, как вскоре выяснилось,
серьезных ран никто не получил, только валлоны, несмотря на всю свою
храбрость, обратились в бегство перед хлынувшей из дома превосходящей
силой и беспорядочно удирали по улице, никем не преследуемые, а лишь
провожаемые пронзительными свистками и криками "regeant" [да сгинут
(лат.)], которые испускали их противники, а также часть зрителей.
Недолгое время спустя воцарилось спокойствие, и толпа понемногу
рассеялась. На лестнице, отдуваясь и отирая потные лбы, стояли победители,
впереди всех - высоченный, как могучая ель, предводитель, все еще с
обнаженным эспадроном в руке, в распахнутом камзоле на голой, блестевшей
от пота груди.
Мануэль сделал знак носильщикам, чтобы они поднесли его поближе к
лестнице.
- Эй вы, longinus flavus [длинный блондин (лат.)], - крикнул он
высокому и, когда тот повернулся к нему, прибавил на хорошей латыни: -
Прошу вас, подойдите поближе, у меня к вам просьба.
- В чем дело? - откликнулся студент и спустился на несколько ступенек.
Мануэль увидел, что красивое твердое лицо юноши выражает недюжинное
упрямство, возможно, это объяснялось сильно выступавшими надбровными
дугами.
- Не желаете ли вы, господин студиозус, заработать изрядную толику
денег? - спросил ротмистр.
- Спрашивается, каким образом? Quaeritur quomodo?
- Преподаванием.
- А что надо преподать?
- Немецкий, ваш, как я полагаю, родной язык.
- Истинно так.
- Стало быть, вы беретесь?
- Что ж, извольте! - отвечал студент после недолгой паузы, в
продолжение которой он смотрел на Мануэля прямо-таки пронизывающим
взглядом. - А вы кто будете?
- Куэндиас, королевский ротмистр.
- Ладно. А я студент-медик Пляйнагер Рудольфус, scilicet [с (вашего)
позволения (лат.)] Рудль.
- Теперь скажите, господин студиозус Пляйнагер, сколько вы спросите с
меня за час занятий?
- Один венгерский гульден за пять часов.
- Согласен, - сказал Мануэль и, сняв перчатку, протянул ему из портшеза
руку.
Пляйнагер зажал эспадрон под мышкой левой руки, а пожатием правой
скрепил сделку.
Через несколько дней ночью пошел наконец первый снег, но вскоре опять
стаял.
Мануэль возвращался со званого вечера у маркиза Аранды. Шаги
носильщиков звучали приглушенно. С Левельбастай они свернули на
Шенкенштрассе. Снег крупными, влажными хлопьями ложился на маленькие
застекленные окна портшеза.
Мануэль сидел неестественно прямо, чуть наклонясь вперед, будто
привалился к какой-то невидимой преграде.
Нет, злословие его не задевало. Нечто более страшное, бурое и бурное
надвигалось на него из тьмы. "Где ты? - шептал он едва слышно. - Где ты? В
неведомой дали. Что поделываешь?" Вот она подбегает к нему справа, а он
сидит высоко в седле. Только что в передней арандовского особняка
незнакомая горничная накинула на него плащ. Пустота выглядит именно так -
как эта новая служанка. (А ведь Мануэлю сейчас даже не пришло в голову,
что эта "новая" горничная служила на своем месте уже целых пять лет!) За
спиной этой незнакомой, ладной и крепкой женщины зазвенела серебряная арфа
небытия.
Палисадник весь в снегу. Навстречу выбегают слуги. На плаще белые
хлопья.
Высокая комната, шесть свечей горят тихим пламенем, язычки его тянутся
вверх, у дверей в безмолвии застыл камердинер.
- Ступай спать, - приказал Мануэль. Он остался, как был, в плаще, на
котором еще кое-где поблескивали пятнышки растаявшего снега. За окном в
луче света виднелся голый черный сук.
- Где же, где ты, белокурая, милая? - шептал он.
Прочь. Он ее больше не знает. Позади него разверзла страшную пасть
тоска, убивающая все живое, и она втягивала его будущее в свою бурую
глубину, как Харибда морской поток.
Мануэль стоял посреди большого четырехугольника - казарменного манежа.
Драгуны двигались мелкой рысью - цок, цок, цок. Слева от него, чуть
позади, стоял прапорщик, проводивший учения по верховой езде. Мануэль
обернулся к нему:
- Скажи-ка, Ренэ...
- Слушаю, господин ротмистр! - Юноша вытянулся во фрунт.
Мануэль махнул рукой.
- Скажи-ка, Ренэ...
Прапорщик почтительно наклонился к ротмистру, напрягая слух.
- У тебя ведь новая лошадь, ну та, ремонтная, Бельфлер...
- Так точно, господин ротмистр.
- Ты для начала неплохо ее выездил... Она, должно быть, твоего
собственного завода?
- Так точно, господин ротмистр.
Мануэль помолчал.
- Мне показалось, - сказал он немного погодя, - что она иногда так
странно скалит зубы, да? Я что хочу сказать... совсем не по-лошадиному.
Будто маленький хищный зверек, да?
- Так точно, господин ротмистр, - ответствовал молодой белокурый
офицер, неизменно веселый и добродушный, - мне тоже приходилось замечать.
Как нельзя более кстати явился в эти дни к Мануэлю студиозус Рудольфус
Пляйнагер (scilicet, то есть с вашего позволения, Рудль). Снег выпал
опять, но уже не таял, а, застелив парк, бросал ослепительно белые отсветы
в высокие окна кабинета. Войдя непринужденно и смело, как подобает
свободному человеку - камзол, из-под которого виднелась чистая рубашка, на
сей раз был у него зашнурован, в руке берет, на боку эспадрон, - Пляйнагер
пожал ротмистру руку, на что тот ответил со всей сердечностью. В этот миг
Мануэль почувствовал - и это было похоже на отклик из неведомого, но
живого уголка его собственной души, - что для него теперь, быть может,
опять взойдет ясный день.
Занятия начались незамедлительно.
После первых же уроков стало ясно, что в памяти Мануэля хранится
гораздо больше познаний в немецком, чем он полагал сам. Пляйнагеру надо
было только поднять эти познания на поверхность из
дремотно-бессознательного осадка жизни, где накопился изрядный запас этого
языка, уже многие годы бывшего у графа на слуху. Наверное, там, в Испании,
утверждал Рудль, предками графа были какие-нибудь готы, не зря же ему так
легко дается vox germana [немецкая речь (лат.)].
Так что граф быстро освоил разговорную речь, а потому латынь как
вспомогательный язык в часы занятий все чаще уступала место немецкому, на
котором давались теперь все объяснения, о чем бы ни шла речь - о строении
фразы или о значении отдельных слов. Казалось, студиозус питает какую-то
неприязнь к грамматической премудрости. Так, например, когда они проходили
определенный и неопределенный артикль, он задал Мануэлю перевести на
немецкий следующую латинскую фразу: "Vir ad bellandum aptus est".
"Мужу свойственно воевать" - перевел граф, но тут же спросил, будет ли
правильным такой перевод, ведь имеется в виду не один определенный муж, а
вся совокупность мужеска пола с его природным свойством. Так не вернее ли
будет сказать: "Всякому мужу свойственно воевать"?
- И все же перевели вы правильно, - отвечал Пляйнагер, - этот пример
показал лишь, что с пресловутыми regulis grammaticis [грамматическими
правилами (лат.)] дело обстоит так же, как с поучениями добрых мамушек и
нянюшек: стоит только выйти в открытое море жизни, как все оказывается
совсем иным. То же происходит и в открытом море языка, вечно изменчивого и
непрестанно обновляющегося. Фраза "Всякому мужу свойственно воевать" тоже
правильна, но только она имеет несколько иной смысл и, пожалуй, даже
противоположна тому, первому утверждению о природе и сущности мужа. Ежели
я меж тем говорю: "Мужу свойственно вести войну", то я словно бы указываю
мысленно на прообраз всех мужей, scilicet на некоего аллегорического
исполина, у которого ступни стоят на земле, а лоб увенчан звездами и
который совмещает в себе всех мужчин купно с их благороднейшими
добродетелями, к последним же относится и годность к войне. Но коли бы я
захотел сказать то же самое о каком-то определенном человеке, то в сем
случае лучше было бы употребить указательное местоимение и сказать: "Этому
мужу свойственно воевать". Или же, употребив так называемый определенный
артикль, следовало бы еще подчеркнуть его ударением: "_Сему_ мужу
свойственно воевать", что вы, к примеру, говорите об одном из ваших
кавалеристов, ежели он вам нравится.
В другой раз, когда они для упражнения переводили на немецкий отрывок
из сочинений отца церкви Кассиодора, им встретилась такая превосходная
фраза: "Qui autem tacentem intelligit, beatitudinem sine aliqua
dubitatione conquirit".
Мануэль перевел: "Тот, однако, кто понимает молчащего, вне всякого
сомненья, обретет блаженство".
Пляйнагер пояснил:
- Кто здесь имеется в виду под молчащим, выясняется из остального
текста. Но оно и без того было бы вполне ясно, ежели бы мы с помощью
capitalis, сиречь заглавной буквы, сделали бы это слово самостоятельным и
независимым. Ибо молчащий - это не кто иной, как сам господь бог, по
каковой причине здесь был бы уместен определенный артикль. Совсем иной и
тоже, как мне сдается, недурной смысл эта фраза приобрела бы, вздумай мы
заменить определенный артикль неопределенным и сказать: "Кто, однако,
поймет некоего молчащего, вне всякого сомненья, обретет блаженство". Это
может означать в общем и целом любовь к ближнему. А поелику человек
молчащий неизменно ближе всех к богу, то и понявший его постигнет в нем
бога.
Он умолк, отпил глоток поданного слугою вина и тепло взглянул на
ротмистра.
Так уже к середине зимы они преуспели настолько, что смогли впервые
взяться за немецкого автора. В один прекрасный день Пляйнагер явился,
держа под мышкой толстую книгу in quarto [в четверть листа (лат.)]. Это
был том из полного собрания сочинений Теофраста Гогенгеймского, а именно
пятый [десятитомное собрание сочинений знаменитого врача и химика Филиппа
Ауреола Теофраста Гогенгеймского (1493-1541), более известного под именем
Теофраста Парацельса, было в конце XVII века издано в Базеле на немецком
языке]. Рудольфус, scilicet Рудль, весьма обрадовался, услыхав, что имя
автора ротмистру хорошо известно и он по крайней мере наслышан о великом
немецком враче, естествоиспытателе и мыслителе. Пляйнагер раскрыл том на
странице 154-й, и, к величайшему изумлению графа, они прочитали небольшой
отрывок об отчаянии и самоубийстве. Среди прочего там говорилось:
"Многословие не есть дар божий, ибо сам господь немногословен. А посему
тем, что не свойственно господу, он не наделяет и нас. Посему краткость
речей Христа и апостолов его есть признак того, что природе любезна
краткость. Ибо тот, кто повелел брачующимся не медлить с ответом "да" или
"нет", тот и в прочих случаях отвечал неизменно кратко. Тот, кто знает, в
чем мы имеем нужду прежде нашего прошения у него, не желает ни
многословной болтовни нашей, ни речей или риторики. Ибо вещи сии
проистекают не из свойств истинно человеческих, а проистекают толико из
отчаяния".
На Мануэля словно хлынул поток, смывший все: званый вечер у маркиза
Аранды, "музей" ученого патера Кирхера, разговоры, которые графиня Парч
когда-то на бале у княгини Ц. вела с маркизом де Каурой, - сплошь суетные
излишества, которые каждый полагал необходимыми; графу же показалось ныне,
что ему, как в просвете, открылся некий новый мир, озарив его душу и все
вокруг необыкновенным сиянием.
Время от времени между занятиями Мануэль виделся с навещавшим его
Игнасьо.
Юный Тобар прекрасно чувствовал, что с Мануэлем происходит какая-то
перемена, однако для него, близкого друга, явственна была и зыбкость,
неустойчивость этой перемены, мучения бредущего впотьмах, когда блеснувший
было луч света вдруг гаснет. Замкнутость Мануэля не допускала никакого
разговора о делах столь сокровенных, да, пожалуй, и человек менее чопорный
счел бы таковой невозможным. И хотя Игнасьо хорошо знал надежнейшее, как
он полагал, в сем случае средство, могущее сдвинуть дело с мертвой точки и
придать ему нужное направление, сознание, что он не в силах это средство
применить, искренне огорчало верного кузена.
Ибо вопреки всем его расспросам и стараниям (в скором успехе которых он
поначалу не сомневался) найти ее, то есть ту загадочную златоволосую
девицу, оказалось невозможным, да что там - ему не удалось даже узнать,
кто она вообще такая. Тот или иной знакомый припоминал, что на бале у
княгини Ц. действительно видел похожую барышню, однако никто из людей,
которых Игнасьо знал достаточно близко, чтобы без стеснения расспросить
поподробней, с нею не разговаривал и тем паче не запомнил ее имени. С
некоторых пор в Вене появилось много подобных ей заезжих дворянок, и
оттого получилось, что Игнасьо, вдруг окрыленный надеждой, какое-то время
шел по ложному следу, лишь под конец обнаружив свою ошибку: найденная им
белокурая дама на приеме у княгини Ц. вовсе не присутствовала.
В итоге он пришел к выводу, что коль скоро эта молодая особа привлекла
к себе так мало внимания, то она, по всей вероятности, не блистала ни
красотой, ни умом.
Когда Игнасьо убедился, что его усилия не увенчались успехом, он
сообщил об этом кузену, не скрыв своего удивления и разочарования. Однако
слова, сказанные Мануэлем по этому поводу, показались Игнасьо странными и
непонятными. Ротмистр заявил:
- По правде говоря, мне кажется не столь уж важным, найдем мы ее в
конце концов или нет. - Сказав это, граф Куэндиас переменил разговор.
Однажды Игнасьо застал кузена в обществе Пляйнагера, и тот ему очень
понравился: своим расположенным к нежности сердцем Игнасьо сразу
почувствовал молчаливую, затаенную заботу студента о душевном благе
ротмистра. К тому же в разговоре Пляйнагер, хотя он был совсем
немногословен, выказал ум и образованность.
- Что швед ныне стал имперским чином, само по себе, быть может, и
неплохо, - заявил Пляйнагер, после того как Игнасьо, осветив множество
неблагоприятных аспектов заключенного семь лет тому назад великого мира,
упомянул и об этом обстоятельстве, - да только с немецкой земли его должно
прогнать. Тогда пусть себе остается имперским чином.
- Как вы это понимаете? - спросил Мануэль.
- А вот так: сегодня некто стал имперским чином оттого лишь, что урвал
себе кусок, стало быть, это просто красивое название, de jure et lege
[юридически и законно (лат.)], для чужеземца, который вторгся к вам в дом,
да в нем и разлегся. На самом же деле надобно, чтобы каждый преспокойно
сидел у себя дома, жил бы по-своему и столь же мало отбирал бы у немца,
сколь и немец у него, и у императора столь же мало, сколь у него император
или там курфюрст. И пусть себе будут членами империи, хоть поляк, хоть
швед или француз.
- Да послушайте! - воскликнул Игнасьо. - Вы хотите сделать statum
imperii [статус империи (лат.)] еще хуже, чем он есть. Разве чужеземцы,
по-вашему, не довольно участвуют в сейме, что вы всему на свете ставите в
упрек принадлежность к империи?
- Нет, сударь, так сие понимать не следует, - неторопливо произнес
Пляйнагер. - Империя стоит надо всем, даже над отдельными
вероисповеданиями, как бы они ни именовались, и прежде всего над самими
немцами. Империя, по моему разумению, не всецело от мира сего. Взирая
отсюда, ее не понять. Следственно, все должны ходить под нею, то есть быть
ниже ее. Что швед, что немец - все едино. С нею же наравне никто. Так
каждый король, гишпанский или французский, будет неприкосновенным в своем
правлении, неприкосновенным останется и его народ в своей особенности, в
своих границах. И все же в империи они состоять должны, ибо границы ее
совпадают с границами христианства.
- Вот бы удивились они два года назад, на имперском сейме в
Регенсбурге, выступи перед ними кто-нибудь с таким понятием de statu
imperii. Хотя, по правде говоря, собравшиеся там господа куда больше
интересовались театром, декорированным Джованни Буоначини, и
представленными на нем балетами с участием гигантов, драконов и духов,
нежели всем этим theatrum politicum [политическим театром (лат.)].
Впрочем, господин студиозус, мне кажется, я уразумел, что имели вы в виду
и что, по-моему, так хорошо изъяснили.
Обратись к Мануэлю, он озабоченно спросил, какова доля правды во все
вновь всплывающих слухах о волнениях среди штирийского крестьянства? И
верно ли, что нынешней весной или летом там, на юге, предполагается
прибегнуть к вооруженной силе? В таком случае и его, графа, полку, полку
Кольтуцци, придется в конце концов выступить тоже, ибо поговаривают, будто
для сего дела избрана именно эта часть, поелику состоит она не из одних
только немцев, а в большинстве своем из завербованных чужестранцев?
В вечернем сумраке, начинавшем застилать комнату, Мануэль, сидя в своем
массивном дубовом кресле, выглядел особенно тонким, а лицо его - нежным,
как лицо мальчика. Сдвинув брови и глядя в пол, он сказал:
- Да, нам, наверное, придется скакать на юг для вящей безопасности. Что
до волнений, то это пустые слухи. - И, минуту помолчав, прибавил на
французском языке, на котором по какой-то странности думал и говорил
преимущественно тогда, когда бывал раздражен или не в духе: - Les pauvres
gens! Cela serait detestable [Бедняги! Это было бы мерзко (франц.)].
Пляйнагер сидел, подавшись вперед, опершись локтями о колени, опустив
голову. В блеклом свете, еще проникавшем через высокие окна, его
надбровные дуги, казалось, выступали особенно сильно.
Когда они сидели при высоких, тихо мерцавших свечах, занимаясь своими
языковыми упражнениями, нередко случалось, что жизнь юного студента,
который был рядом с ним, говорил, умолкал, а порою, задумавшись, молчал
подольше, представлялась Мануэлю каким-то неведомым, смутным, пожалуй,
желанным и даже зависти достойным миром свободы, вольных стремлений и
авантюр. Так и получилось, что граф некоторыми своими, пусть и
осторожными, вопросами время от времени наводил Пляйнагера на гот или иной
занимавший его предмет и в итоге кое-что узнал - о кабачках, где приятно
посидеть и выпить, о музыкантах, которых приятно послушать, о девчонках, с
которыми приятно потанцевать.
Однако, поскольку граф заговаривал об этом чаще, нежели хотел того сам,
то Рудольфус, scilicet Рудль, однажды набрался смелости и спросил Мануэля,
не желает ли он как-нибудь отправиться в одно из этих местечек вместе с
ним?
Действие этого вопроса было ошеломляющим - позднее Рудлю стало
казаться, что ротмистр давно его ждал и, должно быть, уже заранее все
обдумал. Ибо ответил он сразу: на этот случай им понадобится наемный
экипаж, который не бросался бы в глаза ни цветом, ни гербом на дверцах и
ждал бы их у задней калитки парка, выходящей в глухой переулок, дабы они
могли поехать, куда им вздумается, а выйдя из кареты - она, разумеется,
должна быть совершенно закрытой, - оставить ее в надежном месте дожидаться
их возвращения. Кроме того, Рудль должен достать Мануэлю платье студента -
камзольчик и берет, какие носит он сам, больше ничего не требуется,
поскольку эспадрон и сапоги у него есть. Чего, однако, у него нет, так это
представления о том, как следует вести себя в подобном кругу и в тех
заведениях, каковые они собираются посетить, дабы ничем не отличаться от
остальных, - на сей счет он желал бы получить кое-какие указания. И
наконец: он может там появиться только под вымышленным именем, пусть
Рудольф ему это имя придумает и хорошенько запомнит, чтобы, представляя
его, не путаться.
Создавалось впечатление, что, изобретая все эти хитрости, граф уже от
одного этого получал большое удовольствие.
И вот Пляйнагер сразу же окрестил своего знатного ученика: Руй Фаньес -
из-за своего акцента он должен был оставаться испанцем, - итак, Руй
Фаньес, бакалавр прав. Степень необходима, дабы графу оказывали должное
уважение! Все остальное Рудль брался доставить исправнейшим образом. Когда
на другой день он принес камзол на шнуровке и берет, студиозус Руй Фаньес
с жадным нетерпением их примерил, надел также сапоги и прицепил эспадрон.
Он выглядел хорошо. Пляйнагер был искренне восхищен прелестью его
облика.
6
Весна крепнет день ото дня, еще немного, и наступит жара. Весна
будоражит людей, дома лопаются, как почки, через раскрытые двери и окна
повсюду гуляют сквозняки, белье развевается на веревках, колышутся
занавеси, и даже задние дворы залиты солнцем. Тонкая пелена первой зелени
трепещет перед желто-серыми фасадами домов и на дальних холмах, где
встрепанные космы по-зимнему сквозистых древесных крон густеют и оживают
вновь. И все же весна длится всего мгновение, которое еще никому не дано
было удержать. Вот уже под нежно-прозрачной зеленью приоткрывается темная
сердцевина зрелости. Вечера делаются почти по-летнему теплыми, но пока все
еще только цветет.
В такие вечера венская знать устраивала празднества в Шоттенау, зеленом
предместье с изящными летними павильонами, обширным парком и зелеными
галереями, живописно расположенными вокруг небольшого озера, или большого
пруда. Гости имели обыкновение также танцевать на свежем воздухе, для чего
в одном месте парка была по всем правилам сооружена площадка; устраивались
здесь и другие увеселения для знатных господ.
Игнасьо прогуливался по берегу озера в обществе своей сестры Инес.
Между деревьями парка висели на шнурах пестрые фонари, рассыпая всюду,
куда хватал глаз, такое сверкающее многоцветье, что казалось, будто
раскрылись недра какой-то горы, явив людям свои полыхающие волшебным
пламенем сокровища. Справа от гуляющих послышался плеск весел: брат с
сестрой увидели четыре стройных барки в сиянии великого множества огней.
Медленно скользили они друг за другом, вода плескалась в выложенные камнем
берега, и вдруг зазвучал хор - под струнные переборы в высокое темное небо
полилась испанская песня.
- Возможно, на одном из этих судов плывет твой друг Мануэль, - сказала
Инес, - ведь там собрались почти все наши.
- Нет, - отвечал ей брат, - он, на свое несчастье, вынужден сегодня
вечером участвовать в травле зверя, затеянной семейством Ласо, они ведь
как раз недавно выстроили в Нижнем Верде потребный для этого дела загон. А
я знаю, что Мануэлю подобная забава ни малейшего удовольствия не
доставляет. Крики загонщиков, запах хищных зверей - для его
чувствительного носа просто пытка. Да еще стрельба сквозь прорези в заборе
- все это ему глубоко претит. Несколько дней тому назад он сам мне
жаловался. И тем не менее я посоветовал ему пойти, ты легко догадаешься
почему. - И после недолгой паузы, смеясь, прибавил: - Кроме того, при
таком шуме и гаме навряд ли можно опасаться, что он впадет в задумчивость,
как во время осенней охоты в горах, и опять упустит момент для выстрела.
Ласо, как я слыхал, купили даже двух тигров, правда ли, однако, что люди
болтают, - это уже дело другое.
- А вот там сидит, одинокая и всеми покинутая, старая баронесса фон
Войнебург, при ней только какая-то молодая дама, и больше никого, -
заметила Инес, украдкой показав брату на одну из полуоткрытых беседок, в
которых обыкновенно собирались целые компании.
Игнасьо взглянул в указанном направлении.
Возле старой баронессы сидела незнакомая ему златоволосая девушка,
наблюдая за проплывавшей мимо праздничной толпой.
Тобар остановился, но ничего не сказал.
- Ты, кажется, собираешься засвидетельствовать баронессе свое почтение?
- с некоторым удивлением спросила Инес, потому что обыкновенно Игнасьо,
как мог, избегал вздорной старой дамы, которой Инес время от времени
наносила визит единственно в угоду матери - баронесса была подругой ее
юных лет.
- Да! - отвечал Игнасьо с такой решительностью, которая, казалось,
совершенно не соответствовала случаю. Ведь не могла же та белокурая
крошка, так полагала Инес, произвести на ее брата столь сильное
впечатление?
Брат и сестра незамедлительно направились к беседке, меж тем как
ливрейная челядь Тобаров уселась поблизости на скамейке, рядом с уже
сидевшими там слугами баронессы.
Инес присела в реверансе, Игнасьо с глубоким поклоном, держа левую руку
на эфесе шпаги, взмахнул перед дамами шляпой с пером, белокурая фройляйн
тоже сделала реверанс незнакомым господам, а старая баронесса расплылась
от удовольствия, что наконец-то у нее появилось общество.
- Сидишь здесь с этой бедной деревенской девочкой, всеми покинутая, -
шипела баронесса на ухо Инес, занявшей место подле старухи в глубине
беседки, - и никто не позаботится о бедняжке, которой ведь тоже хочется
повеселиться.
(Старой даме, конечно, не приходило в голову, что ее собственная
наружность, довольно-таки уродливая и не слишком приветливая, немало
способствовала этому одиночеству, то есть попросту отпугивала от бедной
деревенской девочки возможных кавалеров.)
- Малышка гостит у меня, ее фамилия Рандег, они, можно сказать,
полукрестьяне, к тому же лютеранской веры, ведь тамошним дворянам все еще
дозволено оставаться лютеранами. Но девочка очень славная. Знаете, мне
ведь весьма по душе, когда кто-либо из моих домочадцев - кто бы то ни был
- посещает раннюю мессу у миноритов, их владения прилегают к нашему парку,
зато мы по особой лестнице можем взойти прямо к ним на хоры. Надобно
только пройти шагов четыреста от дома по огороженному парку, тут-то и
будет дверца на хоры, так что мы ходим в церковь, оставаясь chez soi [у
себя дома (франц.)] и в полном неглиже. Прежде я сама неукоснительно это
соблюдала, ныне же здоровье мне более не позволяет. - (Заметим мимоходом:
в десять часов утра она пила свой шоколад, в двенадцать, на второй
завтрак, ела жареную дичь, дабы подкрепить свои слабые члены.) - Но быть
может, ты думаешь, Инес, что мне удается заставить хоть кого-нибудь из
этих бездельников слуг... quel bagage!.. [какой сброд! (франц.)] ходить к
ранней мессе? Пусть бы даже для моего покоя, душевного и телесного,
понадобилось, чтобы кто-нибудь из моих домашних туда отправился, коли сама
я уже не в силах идти, хотя душа моя о том вопиет! Думаешь, они бы это
сделали? Ради бедной старой вдовы? Ничего подобного. Они пытались меня
надуть, des chiens [собаки (франц.)], плели невесть что, сами же до
полудня храпели, но я их вывела на чистую воду. А вот эта славная
девчушка, что сидит здесь, впереди нас, готова оказать старухе услугу, она
не пропустила еще ни одной ранней мессы, хоть бы на дворе была темень или
лил дождь, а ведь она ко всему еще лютеранка! Доброе начало, посему как,
скажу вам по секрету, она преимущественно ради этого у меня и живет, к
тому же это делается по высочайшей воле.
- Как это понимать? - спросила Инес, хотя она давно уже слышала о
миссионерской деятельности баронессы фон Войнебург.
- Ее величество, наша всемилостивейшая государыня, благосклонно взирает
на подобные начинания и соблаговолила с полной ясностью выразить свою
высочайшую волю. А именно: чтобы молодых провинциальных дворян part a part
[понемногу (франц.)] привлекали в столицу и при этом непременно руководили
их совестью. Однако с маленькой Маргрет Рандег есть еще особая заковыка.
Некто из ее многочисленных родичей в совсем недавнем времени обратился...
Тот самый, которому государь по сему случаю писал: "Будь я сейчас рядом с
тобой, я бы тебя расцеловал", да вы, наверное, тоже об этом слышали,
крутом ведь только про это и толковали. Ну а теперь при дворе помышляют о
том, чтобы оказанием особой милости завоевать и остальных. И вот
государыню осенила мысль, каковая ярче всего освещает христианское
благочестие, а также высокую мудрость ее величества. Слыхала ли ты, моя
маленькая Инес, о готовящемся при дворе представлении балета?
- Конечно, - отвечала Инес Тобар. - Там, кажется, собираются положить
на музыку и представить в танце какую-то пиесу древнеримского автора.
- Верно, верно, деточка, - забормотала старуха. - Ну так вот, сперва
полагали, что представлять, то есть исполнять танцы, будут фрейлины ее
величества. Само собой, что те, у кого дочери при дворе состоят как dames
d'honneur [придворные дамы (франц.)] государыни и тому подобное, от
радости себя не помнили. Ежели спектакль будет столь пышный, то, как они
полагали, ихним дурнушкам выпадет случай отличиться и как-нибудь да
выдвинуться. И уже во весь голос судили да рядили о ролях, кто, мол, будет
агировать ту или иную из древних героинь или богинь. А государыня возьми
да и перечеркни все их расчеты.
- Как так? - вежливо спросила Инес, на самом деле слушавшая болтовню
баронессы лишь вполуха.
- А вот так: ее августейшее величество изволила порешить, что надобно
соединить приятное с разумным и полезным и чтобы в итоге, хотя на театре и
будут представлены одни язычники, все обернулось к вящей славе божией. Сие
означает, что для того балета приглашено несколько девиц из провинции,
дабы пышность, блеск и величие императорского двора воздействовали на их
покамест еще глухие сердца, - пригласили их, само собой, для участия в
балете. Так что в Хофбурге уже с великим усердием репетируют и в последние
дни особливо занимаются с высочайше доверенной мне подопечной, с моей
маленькой Маргрет, ибо возымели намерение дать ей исполнить главную
партию.
- А что же на это скажут другие молодые дамы, те, что при особе ее
величества состоят и спервоначалу для сего исполнения предназначались?
- Вот тебе еще один пример высокой мудрости нашей всемилостивейшей
повелительницы. Разом лишила она всех этих девиц купно с их родичами
повода затеять свару. Государыня их спросила: кто готов принести
добровольную жертву ради обращения заблудших душ и возврата их к единой и
единственно истинной вере? Итак, кто из вас, mesdames, готов по своей воле
отступиться? Благорассудите, что в сей древнеримской пиесе вам и без того
достанутся не бесчисленные главные и прочие женские персоны, а лишь
немногие. Так кто из вас самоотверженным своим отказом желает заслужить
заодно и милость неба, и особое благоволение его императорского
величества? Ну, можешь себе представить, Инес, как все они тотчас полезли
вперед, то-то было толкотни, так вот и пришлось им уступить места этим
нескладехам.
В то время как Инес в глубине беседки учтиво слушала болтовню старой
баронессы, сидевший впереди Игнасьо пытался развлекать фройляйн фон
Рандег, что было не так уж трудно, потому что девушка, чей взгляд, словно
головокружительная пестроцветная бездна, приковывало к себе проплывавшее
мимо них праздничное великолепие, и без того пребывала в состоянии
непрестанного изумления, так что Игнасьо едва успевал отвечать на ее
вопросы, звучавшие порой несколько наивно и невпопад, отчего и ответить на
них было не всегда просто. Например:
- Государь-то, поди, тоже здесь?
Или:
- А может он выйти из дворца, когда ему хочется?
Игнасьо с самого начала из вежливости говорил по-немецки и бесконечно
забавлялся выражениями и выговором Маргрет.
- Эге! - воскликнула она вдруг и приподнялась на скамейке. - Тамочки
вон зачали танцевать!...
