Чарльз Диккенс. Рождественские повести
страница №18
...е не опасен? Можно ли мне приблизитьсяк ней без страха? О, пусть она подаст мне знак, что для меня еще есть
надежда!
Призрак по-прежнему смотрел не на Редлоу, а на тень, и ничего не
ответил.
- Скажи одно - знает ли она, что отныне в ее власти исправить зло,
которое я причинил людям?
- Нет, - ответил Призрак.
- Но, быть может, ей дана такая власть, хоть она этого и не знает?
- Отыщи ее, - повторил Призрак. И тень медленно исчезла.
И снова они стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга тем же
страшным, неотступным взглядом, как в час, когда Редлоу принял роковой дар;
а между ними на полу, у ног Призрака, по-прежнему лежал спящий мальчик.
- Грозный наставник, - промолвил Ученый, с мольбой опускаясь на колени,
- ты, которым я был отвергнут, но который вновь посетил меня (и я готов
поверить, что в этом новом появлении и в твоих смягчившихся чертах мне
блеснула искра надежды), я буду повиноваться, ни о чем не спрашивая, лишь бы
вопль, вырвавшийся из глубины моего измученного сердца, был услышан, лишь бы
спасены были те, кого я погубил и кому ни один человек помочь уже не в
силах. Но есть еще одно...
- Ты говоришь об этом существе, - прервало Видение и указало на
распростертого у его ног мальчика.
- Да, - отвечал Ученый. - Ты знаешь, о чем я хочу спросить. Почему этот
ребенок один не пострадал от моей близости и почему, почему открывал я в его
мыслях страшное сходство с моими собственными мыслями?
- Это, - сказало Видение, вновь указывая на спящего, - совершенный
пример того, чем становится человек, лишенный всех тех воспоминаний, от
которых отказался ты. В памяти его нет ни единого смягчающего душу следа
скорби, обиды или страданий, ибо этот несчастный, с самого рожденья
брошенный на произвол судьбы, живет хуже зверя и никогда иной жизни не знал,
ни разу человеческое участие, человеческое чувство не заронило зерна
подобных воспоминаний в его ожесточенное сердце. Все в этом заброшенном
создании - мертвая, бесплодная пустыня. И все в человеке, лишенном того, от
чего по доброй воле отказался ты, - такая же мертвая, бесплодная пустыня.
Горе такому человеку! И стократ горе стране, где есть сотни и тысячи
чудовищ, подобных этому. И Редлоу содрогнулся, охваченный ужасом.
- Каждый из них, - сказало Видение, - каждый до последнего сеятель, и
урожай суждено собрать всему роду человеческому. Каждое зернышко зла,
сокрытое в этом мальчике, даст всходы разрушения, и они будут сжаты, собраны
в житницы, и снова посеяны всюду в мире, и столь распространится порок, что
человечество достойно будет нового потопа. Равнодушно взирать хотя бы на
одного подобного ему - преступнее, нежели молча терпеть наглые,
безнаказанные убийства на улице среди бела дня.
Видение устремило взор на спящего мальчика. И Редлоу тоже с неведомым
дотоле волнением посмотрел на него.
- Каждый отец; мимо которого днем ли, в ночных ли своих блужданьях
проходят незамеченными подобные существа; каждая мать среди любящих матерей
этой земли, бедная или богатая; каждый, кто вышел из детского возраста, будь
то мужчина или женщина, - каждый в какой-то мере в ответе за это чудовище,
на каждом лежит тяжкая вина. Нет такой страны в мире, на которую не навлекло
бы оно проклятья. Нет на свете такой веры, которой бы оно не опровергало
самым своим существованием; нет на свете такого народа, который бы оно не
покрыло позором.
Ученый стиснул руки и, трепеща от страха и сострадания, перевел взгляд
со спящего на Видение, которое стояло над мальчиком, сурово указывая на
него.
- Вот пред тобою, - продолжал Призрак, - законченный образец того, чем
пожелал стать ты. Твое тлетворное влияние здесь бессильно, ибо из груди
этого ребенка тебе нечего изгнать. Его мысли страшно схожи с твоими, ибо ты
пал так же противоестественно низко, как низок он. Он - порождение людского
равнодушия; ты - порождение людской самонадеянности. И там и здесь отвергнут
благодетельный замысел провидения - и с противоположных полюсов
нематериального мира оба вы пришли к одному и тому же.
Ученый склонился к мальчику и с тем же состраданием, какое испытывал к
самому себе, укрыл спящего и уже не отстранялся от него более с отвращением
или холодным равнодушием.
Но вот вдалеке просветлел горизонт, тьма рассеялась, в пламенном
великолепии взошло солнце - и коньки крыш и трубы старинного здания
засверкали в прозрачном утреннем воздухе, и дым и пар над городом стал точно
золотое облако. Даже старые солнечные часы в глухом и темном углу, где ветер
всегда кружил и свистал с непостижимым для ветра постоянством, стряхнули
рыхлый снег, осыпавший за ночь их тусклый, унылый лик, и весело поглядывали
на завивающиеся вокруг белые тонкие вихорьки. Надо думать, что утро как-то
ощупью, вслепую проникло и в заброшенные, холодные и сырые подвалы с их
низкими нормандскими сводами, наполовину ушедшими в землю; что оно пробудило
ленивые соки в ползучих растениях, вяло цеплявшихся за стены, - и в этом
удивительном хрупком мирке тоже встрепенулось медлительное жизненное начало,
таинственным образом ощутив наступление дня.
Семейство Тетерби было уже на ногах и не теряло времени зря. Мистер
Тетерби снял ставни с окна своей лавчонки и одно за другим открыл ее
сокровища взорам населения "Иерусалима", столь равнодушного ко всем этим
соблазнам. Адольф-младший давным-давно ушел из дому и предлагал читателям
уже не "Утренний листок", а "Утренний блисток". Пятеро младших Тетерби, чьи
десять кpyглых глаз успели покраснеть от попавшего в них мыла и от
растирания кулаками, претерпевали в кухне все муки умывания холодной водой
под бдительным взором миссис Тетерби. Джонни, уже покончивший со своим
туалетом (ему никогда не удавалось умыться спокойно, ибо его подгоняли и
поторапливали всякий раз, как Молох бывал настроен требовательно и
непримиримо, а так бывало всегда), бродил взад и вперед у входа в лавку,
больше обычного изнемогая под тяжестью своей ноши; к весу самого Молоха
прибавился еще немалый вес различных вязанных из шерсти приспособлений для
защиты от холода, образовавших вместе с капором и голубыми гетрами единую
непроницаемую броню.
У этого дитяти была одна особенность: вечно у него резались зубки. То
ли они никогда до конца не прорезались, то ли, прорезавшись, вновь исчезали
- неизвестно; во всяком случае, если верить миссис Тетерби, их резалось
столько, что хватило бы на вывеску трактира "Бык и Волчья пасть". Поэтому у
талии Молоха (которая находилась непосредственно под подбородком) постоянно
болталось костяное кольцо, такое огромное, что оно могло бы сойти за четки
недавно постригшейся монахини, - и однако, когда младенцу требовалось унять
зуд в чесавшихся деснах, ему позволяли тащить в рот самые разнообразные
предметы. Рукоятки ножей, набалдашники тростей, ручки зонтов, пальцы всех
членов семейства и в первую очередь Джонни, терка для мускатных орехов,
хлебные корки, ручки дверей и прохладная круглая головка кочерги - таковы
были самые обычные инструменты, без разбора употреблявшиеся для успокоения
дитяти. Трудно учесть, сколько электричества добывалось за неделю из его
десен путем непрестанного трения. И все же миссис Тетерби неизменно
повторяла: "Вот прорежется зубок, и тогда наша крошка снова придет в себя".
Но зуб так и не прорезывался на свет божий, и крошка по-прежнему пребывала
где-то вне себя.
Нрав маленьких Тетерби за последние несколько часов претерпел
прискорбные изменения. Мистер и миссис Тетерби - и те переменились не так
сильно, как их отпрыски. Всегда это был бескорыстный, доброжелательный и
послушный народец, который безропотно и даже великодушно сносил лишения (а
лишены они были многого) и радовался, точно пиршеству, самой скромной и
скудной трапезе. Теперь же споры разгорались не только из-за мыла и воды, но
из-за завтрака, который еще и на стол-то не был подан. Каждый маленький
Тетерби кидался с кулаками на всех остальных маленьких Тетерби; и даже
Джонни - многотерпеливый, кроткий и преданный Джонни - поднял руку на
Молоха! Да, да! Миссис Тетерби, по чистой случайности подойдя к двери,
увидела, как он коварно выбрал в вязаной броне местечко по-уязвимее и
шлепнул драгоценное дитя!
Во мгновенье ока миссис Тетерби за шиворот втащила его в дом и с лихвой
отплатила ему за это неслыханное кощунство.
- Ах ты бессердечное чудовище! - воскликнула она. - Да как у тебя
хватило духу?
- А чего у нее зубы никак не прорежутся? - возвысил голос юный
мятежник. - Надоело до смерти. Попробовала бы ты сама с ней понянчиться!
- И попробую, сэр! - сказала мать, отбирая у Джонни его опозоренную
ношу.
- Вот и попробуй! - повторил Джонни. - Не больно тебе это понравится.
На моем месте ты бы давно пошла в солдаты. Я непременно пойду. В армии по
крайности нет грудных младенцев.
Мистер Тетерби, явившийся на место происшествия, не стал карать
мятежника, а только потер себе подбородок, - видно, такая неожиданная точка
зрения на профессию военного заставила его призадуматься.
- Если его не наказать, мне самой впору пойти в солдаты, - промолвила
миссис Тетерби, глядя на мужа. - Тут у меня ни минуты покоя нет. Я просто
раба, да, да, чернокожая раба из Виргинии (это преувеличение, вероятно, было
навеяно смутными воспоминаниями, связанными с неудачной попыткой фирмы
Тетерби по части торговли виргинским табаком). Круглый год у меня ни отдыха,
ни удовольствия! Ах, чтоб тебя бог любил! - перебила сама себя миссис
Тетерби, так сердито встряхивая младенца, что это плохо вязалось со столь
благочестивым пожеланием. - Да что с ней сегодня такое?!
Не в силах этого понять и не достигнув ясности путем встряхивания
младенца, миссис Тетерби уложила его в люльку, села подле, скрестила руки и
принялась гневно качать ее ногою.
- Что ты стоишь, Дольф? - сказала она мужу. - Неужто тебе нечего
делать?
- Ничего я не желаю делать, - ответил мистер Тетерби.
- А я уж наверно не желаю, - сказала миссис Тетерби.
- А я и под присягой покажу, что не желаю, - ска-рал мистер Тетерби.
В эту минуту завязалось сражение между Джонни и пятью его младшими
братьями: накрывая стол к завтраку, они стали отнимать друг у друга хлеб и
теперь щедро отвешивали один другому тумаки; самый маленький, с удивительной
для столь юного возраста предусмотрительностью, не вмешивался в драку, а
только ходил вокруг и дергал воинов за ноги. Мистер и миссис Тетерби с
великим пылом ринулись в гущу боя, словно отныне то была единственная почва,
на которой они могли действовать в согласии; без малейшего следа прежней
кротости и добросердечия они сыпали удары во все стороны и, покарав правых и
виноватых, вновь уселись каждый на свое место.
- Хоть бы ты газету почитал, чем сидеть сложа руки, - заметила миссис
Тетерби.
- А что там читать, в газете? - с крайней досадой отозвался мистер
Тетерби.
- Как что? - сказала миссис Тетерби. - Полицейскую хронику.
- Вот еще, - возразил мистер Тетерби. - Какое мне дело, кто там что
натворил или что с кем сотворили.
- Читай про самоубийства, - предложила миссис Тетерби.
- Мне это неинтересно, - отвечал ее супруг.
- Кто родился, кто помер, кто свадьбу сыграл - ничего тебе не
интересно?
- По мне хоть бы с сегодняшнего дня и до скончания века никто больше не
рождался на свет, а с завтрашнего все начали бы помирать; меня это не
касается. Вот когда придет мой черед, тогда другое дело, - проворчал мистер
Тетерби. - А что до свадеб, так я и сам женат, знаю, велика ли от этого
радость.
Судя по недовольному виду миссис Тетерби, она вполне разделяла мнение
мужа; однако она тут же стала противоречить ему, просто ради того, чтобы
поспорить.
- Ну, у тебя, известно, семь пятниц на неделе, - сказала она. - Сам же
слепил ширму из газет и сидишь, вычитываешь чего-то детям по целому часу без
передышки.
- Не вычитываю, а вычитывал, - возразил муж. - Больше ты этого не
увидишь. Теперь-то я стал умнее.
- Ха, умнее! Как бы не так! Может, ты и лучше стал?
От этого вопроса в груди мистера Тетерби что-то дрогнуло. Он удрученно
задумался, снова и снова проводя рукою по лбу.
- Лучше? - пробормотал он. - Не думаю, чтоб кто-нибудь из нас стал
лучше, да и счастливее. Лучше? Разве?
Он обернулся к своей ширме и стал водить по ней пальцем, пока не напал
на нужную ему вырезку.
- Вот это, помнится, все мы особенно любили, - тупо и растерянно
промолвил он. - Бывало, дети заспорят о чем-нибудь, даже потасовка случится,
а прочитаешь им эту историю - и они растрогаются до слез и сразу помирятся,
будто от сказки про то, как малыши заблудились в лесу и малиновка укрыла их
листьями. "Прискорбный случай крайней нищеты. Вчера мужчина небольшого роста
с младенцем на руках, в сопровождении шести детей в возрасте от двух до
десяти лет, одетых в лохмотья и, по-видимому, изголодавшихся, предстал перед
почтенным мировым судьей и сделал следующее заявление..." Уф! Ничего не
понимаю, - прервав чтение, воскликнул мистер Тетерби. - Просто непостижимо,
мы-то тут при чем?
- До чего же он стар и жалок, - говорила себе между тем миссис Тетерби,
наблюдая за мужем. - В жизни не видала, чтоб человек так переменился. О,
господи, господи, принести такую жертву!
- Какую еще жертву? - брюзгливо осведомился муж.
Миссис Тетерби покачала головой и, ни слова не отвечая, стала так
яростно трясти люльку, что младенца подбрасывало, точно щепку в бурном море.
- Может, ты хочешь сказать, милая моя, что это ты принесла жертву,
выйдя за меня замуж? - начал супруг.
- Вот именно! - отрезала супруга.
- Тогда вот что я тебе скажу, - продолжал он так же угрюмо и сердито,
как и она. - В брак-то ведь вступают двое, и если кто принес жертву, так это
я. И очень жалею, что жертва была принята.
- Я тоже жалею, что ее приняла, Тетерби, от души жалею, можешь не
сомневаться. Уж, верно, ты жалеешь об этом не больше, чем я.
- Понять не могу, что я в ней нашел, - пробормотал Тетерби. - Уж, во
всяком случае, если в ней что и было хорошего, так теперь ничего не
осталось. Я и вчера про это думал, когда после ужина сидел у огня. До чего
толста, и стареет, куда ей до других женщин!
- Собой он нехорош, - бормотала меж тем миссис Тетерби. - Виду
никакого, маленький, и горбится, и плешь у него...
- Уж конечно я был не в своем уме, когда женился на ней, - ворчал
мистер Тетерби.
- Уж конечно помраченье на меня нашло. Иначе понять нельзя, как это я
за него вышла, - раздумывала вслух миссис Тетерби.
В таком настроении они сели завтракать. Юные Тетерби не привыкли
рассматривать эту трапезу как занятие, требующее неподвижности, а превращали
ее в танец или пляску, скорее даже в какой-то языческий обряд, во время
которого они издавали воинственные клики и потрясали в воздухе кусками хлеба
с маслом; при этом обязательны были также сложные передвижения из дому на
улицу и обратно и прыжки с крыльца и на крыльцо. Но сейчас между детьми
вспыхнула ссора из-за стоявшего на столе кувшина с разбавленным молоком, из
которого они пили все по очереди, и страсти до того разгорелись, что это
прискорбное зрелище заставило бы перевернуться в гробу достопочтенного
доктора Уотса *. Лишь когда мистер Тетерби выпроводил всю ораву на улицу,
настала минута тишины; но тотчас обнаружилось, что Джонни крадучись вернулся
обратно, припал к кувшину и пьет, давясь от жадности, неприлично спеша,
задыхаясь и издавая странные звуки, подобающие разве что чревовещателю.
- Сведут они меня в могилу, эти дети, - заметила миссис Тетерби, изгнав
преступника. - Да уж скорей бы, что ли.
- Беднякам вообще не следует иметь детей, - откликнулся мистер Тетерби.
- Радости от них никакой.
В эту минуту он подносил к губам чашку, которую сердито пододвинула к
нему жена; миссис Тетерби тоже готовилась отпить из своей чашки; и вдруг оба
они так и застыли, точно завороженные.
- Мама! Папа! - крикнул, вбегая в комнату, Джонни. - К нам миссис
Уильям идет!
И если когда-либо с сотворения мира был на свете мальчик, который
заботливее старой опытной няньки вынул бы младенца из колыбели и, нежнейшим
образом баюкая и тетешкая его, весело отправился бы с ним гулять, то
мальчиком этим был Джонни, а младенцем - Молох.
Мистер Тетерби отставил чашку; миссис Тетерби отставила чашку. Мистер
Тетерби потер лоб, и миссис Тетерби потерла лоб. Лицо мистера Тетерби стало
смягчаться и светлеть; и лицо миссис Тетерби стало смягчаться и светлеть.
- Господи помилуй, - сказал про себя мистер Тетерби, - с чего это я
озлился? Что такое стряслось?
- Как я могла опять злиться и кричать на него после всего, что я
говорила и чувствовала вчера вечером! - всхлипнула миссис Тетерби, утирая
глаза краем фартука.
- Не чудовище ли я? - сказал мистер Тетерби. - Неужто у меня нет
сердца? София! Женушка моя маленькая!
- Дольф, милый!
- Я... со мной что-то такое сделалось, Софи, что и подумать тошно, -
признался муж.
- А со мной-то, Дольф! Я была еще хуже! - в отчаянии воскликнула жена.
- Не убивайся так, моя Софи. Никогда я себе этого не прощу. Ведь я чуть
не разбил твое сердце.
- Нет, Дольф, нет. Это я, я во всем виновата!
- Не говори так, мой маленькая женушка. Ты такая великодушная, от этого
совесть мучает меня еще сильнее. София, милая, ты не представляешь себе,
какие у меня были мысли. Конечно, вел я себя отвратительно, но знала бы ты,
что у меня было на уме!
- Ох, не думай про это, Дольф, милый, не надо! - вскричала жена.
- София, - сказал мистер Тетерби, - я должен тебе открыться. У меня не
будет ни минуты покоя, пока я не скажу всю правду. Маленькая моя женушка...
- Миссис Уильям уже совсем близко! - взвизгнул у дверей Джонни.
- Маленькая моя женушка, - задыхаясь, выговорил мистер Тетерби и
ухватился за стул в поисках опоры. - Я удивлялся тому, что был когда-то в
тебя влюблен... Я забыл о том, каких прелестных детей ты мне подарила, и
сердился, зачем ты не так стройна, как мне хотелось бы... Я... я ни разу не
вспомнил о том, - не щадя себя, продолжал мистер Тетерби, - сколько у тебя
было тревог и хлопот из-за меня и из-за детей; ты бы таких забот вовсе не
знала, если бы вышла за другого, который бы лучше зарабатывал и был
неудачливей меня (а такого уж наверно найти нетрудно). И мысленно я попрекал
тебя, потому что тебя немножко состарили тяжелые годы, бремя которых ты мне
облегчала. Можешь ты этому поверить, моя женушка? Я и сам с трудом верю, что
думал такое!
Смеясь и плача, миссис Тетерби порывисто сжала ладонями лицо мужа.
- Ох, Дольф! - воскликнула она. - Какое счастье, что ты так думал! До
чего я рада! Ведь сама-то я думала, что ты нехорош собой, Дольф! И это
правда, милый, но мне лучшего и не надо, мне бы только глядеть на тебя до
последнего моего часа, когда ты своими добрыми руками закроешь мне глаза. Я
думала, что ты мал ростом - и это правда, но от этого ты мне только дороже,
а еще дороже потому, что ты мой муж, и я тебя люблю. Я думала, что ты
начинаешь горбиться - и это правда, но ты можешь опереться на меня, и я
все-все сделаю, чтоб тебя поддержать. Я думала, что у тебя и вида-то нет
никакого, но по тебе сразу видно, что ты добрый семьянин, а это самое
лучшее, самое достойное на свете, и да благословит бог наш дом и нашу семью,
Дольф!
- Ур-ра! Вот она, миссис Уильям! - крикнул Джонни.
И в самом деле, она вошла, окруженная маленькими Тетерби. На ходу они
целовали ее и друг друга, целовали маленькую сестричку и кинулись целовать
отца с матерью, потом опять подбежали к Милли и восторженно запрыгали вокруг
нее.
Мистер и миссис Тетерби радовались гостье ничуть не меньше, чем дети.
Их так же неодолимо влекло к ней; они бросились ей навстречу, целовали ее
руки, не отходили от нее ни на шаг; они просто не знали, куда ее усадить,
как приветить. Она явилась к ним как олицетворение доброты, нежной
заботливости, любви и домашнего уюта.
- Да что же это! Неужто вы все так рады, что я пришла к вам на
рождество? - удивленная и довольная сказала Милли и даже руками всплеснула.
- Господи, как приятно!
А дети так радостно кричали, так теснились к ней и целовали ее, столько
любви и веселья изливалось на нее, такой от всех был почет, что Милли совсем
растрогалась.
- О господи! - сказала она. - Вы меня заставляете плакать от счастья.
Да разве я этого стою? Чем я заслужила, что вы меня так любите?
- Как же вас не любить! - воскликнул мистер Тетерби.
- Как же вас не любить! - воскликнула миссис Тетерби.
- Как же вас не любить! - веселым хором подхватили дети. И снова стали
плясать и прыгать вокруг нее, и льнули к ней, и прижимались розовыми
личиками к ее платью, и ласкали и целовали Милли и ее платье, и все им
казалось мало.
- Никогда в жизни я не была так растрогана, как нынче утром, - сказала
она, утирая глаза. - Я должна вам сейчас же все рассказать. Приходит на
рассвете мистер Редлоу и просит меня пойти с ним к больному брату Уильяма
Джорджу, да так ласково просит, точно я - не я, а его любимая дочь. Мы
пошли, и всю дорогу он был такой добрый, такой кроткий и, видно, так на меня
надеялся, что я поневоле всплакнула, до того мне стало приятно. Пришли мы в
тот дом, а в дверях нам повстречалась какая-то женщина (вся в синяках,
бедная, видно, кто-то ее прибил); иду я мимо, а она схватила меня за руку и
говорит: "Да благословит вас бог".
- Хорошо сказано! - заметил мистер Тетерби. И миссис Тетерби
подтвердила, что это хорошо сказано, и все дети закричали, что это хорошо
сказано.
- Мало того, - продолжала Милли. - Поднялись мы по лестнице, входим в
комнату, а больной уже сколько времени не шевелился и ни слова не говорил, -
и вдруг он поднимается на постели и плачет, и протягивает ко мне руки, и
говорит, что он вел дурную жизнь, но теперь от всего сердца раскаивается, и
скорбит об этом, и так ясно понимает греховность своего прошлого, как будто,
наконец, рассеялась черная туча, застилавшая ему глаза, и умоляет меня
попросить несчастного старика отца, чтобы тот простил его и благословил, а я
чтобы прочитала над ним молитву. Стала я читать молитву, а мистер Редлоу
подхватил, да как горячо, а потом уж так меня благодарил, так благодарил, и
бога благодарил, что сердце мое переполнилось и я бы, наверно, расплакалась,
да больной просил меня посидеть возле него, и тут уж, конечно, я с собой
совладала. Я сидела с ним, и он все держал меня за руку, пока не уснул;
тогда я тихонько отняла руку и встала (мистер Редлоу непременно хотел, чтобы
я поскорее пошла к вам), а Джордж и во сне стал искать мою руку, так что
пришлось кому-то сесть на мое место, чтоб он думал, будто это опять я взяла
его за руку. О господи! - всхлипнула Милли. - Я так счастлива, так
благодарна за все это, да и как же иначе!
Пока она рассказывала, в дверях появился Редлоу; он остановился на
мгновенье, поглядел на Милли, тесно окруженную всем семейством Тетерби, и
молча поднялся по лестнице. Вскоре он опять вышел на площадку, а молодой
студент, опередив его, бегом сбежал вниз.
- Добрая моя нянюшка, самая лучшая, самая милосердная на свете! -
сказал он, опускаясь на колени перед Милли и взяв ее за руку. - Простите мне
мою черную неблагодарность!
- О господи, господи! - простодушно воскликнула Милли. - Вот и еще
один. И этот меня любит. Да чем же мне всех вас отблагодарить!
Так просто, бесхитростно она это сказала и потом, закрыв лицо руками,
заплакала от счастья, что нельзя было не умиляться и не радоваться, на нее
глядя.
- Не знаю, что на меня нашло, - продолжал студент. - Точно бес в меня
вселился... может быть, это от болезни... я был безумен. Но теперь я в своем
уме. Я вот сейчас говорю - и с каждым словом прихожу в себя. Я услыхал, как
дети выкрикивают ваше имя, и от одного этого разум мой прояснился. Нет, не
плачьте, Милли, дорогая! Если бы только вы могли читать в моем сердце, если
б вы знали, как оно переполнено благодарностью, и любовью, и уважением, вы
не стали бы плакать передо мною. Это такой горький упрек мне!
- Нет, нет, - возразила Милли. - Это совсем не упрек! Ничего такого! Я
плачу от радости. Даже удивительно, что вы вздумали просить у меня прощенья
за такую малость, а все-таки мне приятно.
- И вы опять будете меня навещать? И закончите ту занавеску?
- Нет, - сказала Милли, утирая глаза, и покачала головой. - Теперь вам
больше не понадобится мое шитье.
- Значит, вы меня не простили? Она отвела его в сторону и шепнула:
- Пришла весточка из ваших родных краев, мистер Эдмонд.
- Как? Что такое?
- Может, оттого, что вы совсем не писали, пока вам было очень худо,
или, когда стало получше, все-таки почерк ваш переменился, но только дома
заподозрили правду; как бы там ни было... но только скажите, не повредят вам
вести, если они не дурные?
- Конечно, нет.
- Так вот, к вам кто-то приехал! - сказала Милли.
- Матушка? - спросил студент и невольно оглянулся на Редлоу, который
уже сошел с лестницы.
- Тсс! Нет, не она.
- Больше некому.
- Ах, вот как! - сказала Милли. - Уж будто некому?
- Но это не... - он не успел договорить, Милли закрыла ему рот рукой.
- Да, да! - сказала она. - Одна молоденькая мисс (она очень похожа на
тот маленький портрет, мистер Эдмонд, только еще краше) так о вас
тревожилась, что не знала ни минуты покоя, и вчера вечером она приехала
вместе со своей служанкой. Вы на своих письмах всегда ставили адрес
колледжа, вот она и приехала туда; я нынче утром ее увидала, еще прежде, чем
мистера Редлоу. И она тоже меня любит, - прибавила Милли. - О господи, и она
тоже!
- Сегодня утром! Где же она сейчас?
- А сейчас, - шепнула Милли ему в самое ухо, - она сидит у нас в
сторожке, в моей маленькой гостиной, и ждет вас.
Здмонд крепко стиснул ее руку и готов был сейчас же бежать, но она
остановила его.
- Мистер Редлоу так переменился - он сказал мне нынче поутру, что
потерял память. Будьте к нему повнимательней, мистер Эдмонд. Все мы должны
быть к нему внимательны, он в этом очень нуждается.
Молодой человек взглядом уверил Милли, что ее предупреждение не пропало
даром; и, проходя мимо Ученого к дверям, почтительно и приветливо
поклонился.
Редлоу ответил поклоном, исполненным учтивости и даже смирения, и
посмотрел вслед студенту. Потом склонился головою на руку, словно пытаясь
пробудить в себе что-то утраченное. Но оно исчезло безвозвратно.
Перемена, совершившаяся в нем под влиянием музыки и нового появления
Призрака, заключалась в том, что теперь он постоянно и глубоко чувствовал,
сколь велика его утрата, и сожалел о ней, и ясно видел, как непохож он стал
на всех вокруг. От этого ожил в нем интерес к окружающим и родилось смутное
покорное сознание своей беды, подобное тому, какое возникает у иных людей,
чей разум ослабел с годами, но сердце не очерствело и к чьим старческим
немощам не прибавилось угрюмое равнодушие.
Он сознавал, что, пока он все больше искупает благодаря Милли зло, им
причиненное, с каждым часом, который он проводит в ее обществе, все глубже
утверждаются в нем эти новые чувства. Поэтому, а также потому, что Милли
будила бесконечную нежность в его душе (хоть он и не питал надежды на
исцеленье), Редлоу чувствовал, что всецело зависит от нее и что она - опора
ему в постигшем его несчастье.
И когда Милли спросила, не пора ли им уже воротиться домой, к Уильяму и
старику Филиппу, он с готовностью согласился - его и самого тревожила мысль
о них, - взял ее под руку и пошел с нею рядом; глядя на него, трудно было
поверить, что он - мудрый и ученый человек, для которого все загадки природы
- открытая книга, а она - простая, необразованная женщина; казалось, роли их
переменились и он не знает ничего, она же - все.
Когда они вдвоем выходили из дома Тетерби, Редлоу видел, как теснились
и ластились к ней дети, слышал их звонкий смех и веселые голоса; видел
вокруг сияющие детские лица, точно цветы; на глазах у него родители этих
детей снова обрели довольство и любовь. Он всем сердцем ощутил простоту и
безыскусственность, которой дышало все в этом бедном доме, куда вновь
вернулось спокойствие; он думал о том пагубном недуге, который внес он в эту
семью и который, не будь Милли, мог бы распространиться и тлетворным ядом
отравить все и вся; и, быть может, не следует удивляться тому, что он
покорно шел с нею рядом и крепко прижимал к себе ее нежную руку.
Когда они вошли в сторожку, старик Филипп сидел в своем кресле у огня,
неподвижным взглядом уставясь в пол, а Уильям, прислонясь к камину с другой
стороны, не сводил глаз с отца. Едва Милли появилась в дверях, оба
вздрогнули и обернулись к ней, и тотчас лица их просияли.
- О господи, господи, и они тоже мне рады! - воскликнула Милли,
остановилась и ликуя захлопала в ладоши. - Вот и еще двое!
Рады ей! Слово "радость" слишком слабо, чтобы выразить то, что они
чувствовали. Милли бросилась в объятия мужа, раскрытые ей навстречу,
склонила голову ему на плечо, и он был бы счастлив весь этот короткий зимний
день не отпускать ее ни на минуту. Но и старик свекор не мог обойтись без
нее. Он тоже протянул руки и в свою очередь заключил ее в объятия.
- Где же это столько времени пропадала моя тихая Мышка? - спросил он. -
Ее так долго не было! А я никак не могу без моей Мышки. Я... где сын мой
Уильям? Я, кажется, спал, Уильям.
- Вот и я говорю, батюшка, - подхватил сын. - Мне, знаете ли, приснился
ужасно нехороший сон. Как вы себя чувствуете, батюшка? Здоровы ли вы нынче?
- Да я молодцом, сынок.
Приятно было видеть, как мистер Уильям пожимал отцу руку, и похлопывал
его по спине, и гладил по плечу, всячески стараясь выказать ему внимание.
- Вы, батюшка, замечательный человек! Как ваше драгоценное? Вы и
вправду благополучны? - повторял Уильям и снова жал отцу руки, снова
похлопывал его по спине и нежно гладил по плечу.
- Отродясь не был крепче и бодрее, сынок.
- Вы, батюшка, замечательный человек! Вот в этом-то вся суть! - с жаром
произнес Уильям. - Как подумаю: сколько пережил мой отец, сколько испытал
превратностей судьбы, сколько за его долгий век выпало ему на долю горя и
забот! Ведь оттого и голова у него побелела. Вот я и думаю: как бы мы ни
почитали его, как бы ии старались лелеять его старость, все мало! Как ваше
драгоценное, батюшка? Вы и вправду нынче вполне здоровы?
Должно быть, мистер Уильям и по сей день повторял бы этот вопрос, снова
и снова жал бы отцу руку, и хлопал его по спине, и гладил по плечу, если бы
старик краешком глаза не увидел Ученого, которого прежде не замечал.
- Прошу прощенья, мистер Редлоу, - сказал он, - но я не знал, что вы
здесь, сэр, а то я не стал бы вести себя так вольно. Вот нынче рождество,
мистер Редлоу, и как поглядел я на вас, так и вспомнил те времена, когда вы
были еще студентом и уж до того усердно учились, что даже на рождество все
бегали в библиотеку. Ха-ха! Я так стар, что и это помню, и хорошо помню, да,
да, хоть мне и все восемьдесят семь. Как раз когда вы кончили учиться и
уехали, померла моя бедная жена. Вы помните мою бедную жену, мистер Редлоу?
- Да, - ответил Ученый.
- Да, - повторил старик. - Добрая была душа. Помню, как-то раз в
рождественское утро пришли вы к нам сюда с молодой мисс... прошу прощенья,
мистер Редлоу, но, кажется, это была ваша сестра и вы в ней души не чаяли?
Ученый посмотрел на него и покачал головой.
- Сестра у меня была, - равнодушно сказал он. Больше он ничего не
помнил.
- В то рождественское утро вы с нею заглянули к нам, - продолжал
Филипп, - и как раз повалил снег, и моя жена пригласила молодую мисс войти и
присесть к огню, его всегда на рождество разводили в большой зале, где
прежде, до того, как наши незабвенные десять джентльменов порешили
по-другому, была трапезная. Я там был; и вот, помню, стал я мешать в камине,
чтоб огонь разгорелся пожарче и согрел хорошенькие ножки молодой мисс, а она
в это время прочитала вслух подпись, что под тем портретом: "Боже, сохрани
мне память!". И они с моей бедной женой завели речь про эту подпись. И
удивительное дело (ведь кто бы мог подумать, что им обеим недолго оставалось
жить!), обе в один голос сказали, что это очень хорошая молитва, и если им
не суждено дожить до старости, они бы горячо молились об этом за тех, кто им
всего дороже. "За моего брата", - сказала молодая мисс. "За моего мужа, -
сказала моя бедная жена. - Боже, сохрани ему память обо мне, не допусти,
чтобы он меня забыл!"
Слезы, такие горькие и мучительные, каких он еще никогда в своей жизни
не лил, заструились по щекам Редлоу. Филипп, всецело поглощенный
воспоминаниями, не замечал ни этих слез, ни встревоженного лица Милли, явно
желавшей, чтобы он прервал свой рассказ.
- Филипп, - сказал Редлоу и положил руку на плечо старика. - Я -
несчастный человек. Тяжко, хотя и по заслугам, покарала меня десница
господня. Я не в силах понять то, о чем вы говорите, друг мой: я потерял
память.
- Боже милостивый! - воскликнул старик.
- Я утратил воспоминания о горе, обидах и страданиях, - продолжал
Ученый, - а вместе с ними утратил все, что надо помнить человеку.
Кто увидел бы, какая безмерная жалость выразилась на лице Филиппа, как
он пододвинул свое просторное кресло, усадил Редлоу и горестно смотрел на
него, соболезнуя столь огромной утрате, тот хоть отчасти понял бы, насколько
дороги старости подобные воспоминания.
В комнату вбежал мальчик-найденыш и кинулся к Милли.
- Пришел, - сказал он. - Там, в той комнате. Мне его не надо.
- Кто пришел? - спросил Уильям.
- Тсс! - отозвалась Милли.
Повинуясь ее знаку, он и старик Филипп тихо вышли. Редлоу, даже не
заметивший этого, поманил к себе мальчика.
- Мне она больше нравится, - ответил мальчик, держась за юбку Милли.
- Так и должно быть, - со слабой улыбкой сказал Редлоу. - Но ты
напрасно боишься подойти ко мне. Я больше не буду таким злым, как раньше.
Тем более с тобою, бедняжка!
Сперва мальчик все же не решался подойти; но потом, уступая легонько
подталкивавшей его Милли, понемногу приблизился и даже сел у ног Ученого.
Тот, сочувственно и понимающе глядя на ребенка, положил руку ему на плечо, а
другую протянул Милли. Она наклонилась, заглянула ему в лицо и, помолчав,
сказала:
- Мистер Редлоу, можно мне с вами поговорить?
- Ну конечно! - ответдл он, подняв на нее глаза. - Ваш голос для меня
как музыка.
- Можно мне кое о чем спросить?
- Спрашивайте о чем хотите.
- Помните, что я говорила, когда стучалась к вам вчера вечером? Про
одного человека, который когда-то был вам другом, а теперь стоит на краю
гибели?
- Да, я припоминаю, - не совсем уверенно ответил Редлоу.
- Вы поняли, о ком я говорила? Не сводя глаз с Милли, Редлоу провел
рукою по волосам мальчика и покачал головой.
- Я скоро отыскала этого человека, - сказала Милли своим ясным, добрым
голосом, который казался еще яснее и добрее оттого, что она смотрела на
Редлоу такими кроткими глазами. - Я воротилась в тот дом, и с божьей помощью
мне удалось найти его. И вовремя. Еще совсем немного - и было бы слишком
поздно.
Редлоу перестал гладить волосы мальчика, прикрыл другой рукою руку
Милли, чье робкое, но ласковое прикосновенье, казалось, проникало ему прямо
в душу, как и ее голос и взгляд, и внимательней посмотрел на нее.
- Этот человек - отец мистера Эдмонда, того молодого джентльмена,
которого мы давеча видели. На самом деле его зовут Лэнгфорд. Припоминаете вы
это имя?
- Да, я припоминаю это имя.
- А этого человека?
- Нет, человека не помню. Может быть, он когда-то нанес мне обиду?
- Да!
- А, вот что. Тогда это безнадежно... безнадежно.
Редлоу покачал головой и, как будто безмолвно умоляя о сострадании,
тихонько сжал руку Милли, которую все еще не выпускал из своей.
- Вчера вечером я не пошла к мистеру Эдмонду, - продолжала Милли. -
Мистер Редлоу! Попробуйте слушать меня так, как если бы вы все хорошо
помнили.
- Я весь - внимание.
- Во-первых, я еще не знала тогда, правда ли, что это его отец; и
потом, я боялась, я не знала, как он после своей болезни перенесет такое
известие, если это правда. А когда я узнала, кто этот человек, я все равно
не пошла, но уже по другой причине. Он очень долго жил врозь с женою и
сыном, он стал чужим в своем доме, когда сын был еще крошкой, так он мне сам
сказал, - покинул, бросил на произвол судьбы тех, кого должен бы любить и
беречь больше всего на свете. И ведь он был прежде джентльменом, а за эти
годы падал все ниже и ниже, и вот, смотрите сами... - Она поспешно
выпрямилась, вышла из шйанаты и тотчас вернулась в сопровождении того
несчастного, которого Редлоу видел минувшей ночью.
- Вы меня знаете? - спросил Ученый.
- Я был бы счастлив, а это слово мне не часто случалось произносить, -
я был бы счастлив, если бы мог ответить: нет! - сказал этот человек.
Редлоу смотрел на него, жалкого и униженного, и смотрел бы еще долго в
тщетной надежде припомнить и понять, но тут Милли вновь склонилась над ним,
взяла его за руку, и он перевел на нее вопрошающий взгляд.
- Посмотрите, как низко он пал, совсем погибший человек! - шепнула она,
указывая на вошедшего, но не сводя глаз с лица Редлоу. - Если б вы могли
припомнить все, что с ним связано, неужто в вашем сердце не шевельнулась бы
жалость? Подумайте, ведь когда-то он был вам дорог (пусть это было очень
давно, пусть он обманул ваше доверие) - и вот что с ним сталось!
- Надеюсь, что я пожалел бы его, - ответил Редлоу. - Да, наверно
пожалел бы.
Он мельком взглянул на стоявшего у дверей, но тотчас опять перевел
глаза на Милли и смотрел на нее так пристально и пытливо, словно силился
постичь то, о чем говорила каждая нотка ее голоса, каждый лучистый взгляд.
- Вы человек ученый, а я ничему не училась, - сказала Милли. - Вы весь
свой век все думаете, а я думать не привыкла. Но можно я вам скажу, почему
мне кажется, что хорошо нам помнить обиды, которые мы потерпели от людей?
- Скажите.
- Потому что мы можем прощать их.
- Милосердный боже! - молвил Редлоу, поднимая глаза к небу. - Прости
мне, что я отверг твой великий дар, который роднит смертных с тобою!
- И если память когда-нибудь вернется к вам (а мы все на это надеемся и
будем об этом молиться), разве не будет счастьем для вас вспомнить сразу и
обиду и то, что вы простили ее? - продолжала Милли.
Снова Ученый взглянул на стоявшего у дверей - и опять устремил
внимательный взгляд на Милли; ему казалось, что луч света от ее сияющего
лица проникает в его окутанную сумраком душу.
- Он не может возвратиться домой. Он и не хочет туда возвращаться. Он
знает, что принес бы только стыд и несчастье тем, кого он так бессердечно
покинул, и что лучший способ загладить свою вину перед ними - это держаться
от них подальше. Если дать ему совсем немного денег, только умно и
осторожно, он уехал бы куда-нибудь в дальние края и там жил бы, никому не
делая зла, и, сколько хватит сил, искупал бы зло, которое причинил людям
прежде. Для его несчастной жены и для его сына это было бы величайшим
благодеянием, только самый добрый, самый лучший друг мог бы сделать для них
так много, и они об этом никогда бы не узнали. А для него это спасенье,
подумайте, ведь он болен и телом и душой, у него ни честного имени, ничего
на свете не осталось.
Редлоу притянул ее к себе и поцеловал в лоб.
- Так тому и быть, - сказал он. - Я доверяюсь вам, сделайте это за меня
немедля и сохраните в тайне. И скажите этому человеку, что я охотно простил
бы его, если бы мне дано было счастье вспомнить - за что.
Милли выпрямилась и обратила к Лэнгфорду сияющее лицо, давая понять,
что ее посредничество увенчалось успехом; тогда он подошел ближе и, не
поднимая глаз, обратился к Редлоу.
- Вы так великодушны, - сказал он, - вы и всегда были великодушны. Я
вижу, сейчас, глядя на меня, вы стараетесь отогнать от себя мысль о том, что
я наказан по заслугам. Но я не гоню этой мысли, Редлоу. Поверьте мне, если
можете.
Ученый сделал Милли знак приблизиться - и, слушая Лэнгфорда, смотрел ей
в лицо, словно искал в нем разгадки, объяснения тому, что слышал.
- Я слишком жалкое ничтожество, чтобы говорить о своих чувствах. Я
слишком хорошо помню, какой путь мною пройден, чтобы рядиться перед вами в
слова. Но первый шаг по краю пропасти я сделал в тот день, когда обманул
вас, - и с тех пор я шел к своей гибели неуклонно, безнадежно, безвозвратно.
Это я должен вам сказать.
Редлоу, все не отпуская руку Милли, обернулся к говорящему, и на лице
его была скорбь. А может быть, и нечто подобное печальному воспоминанию.
- Возможно, я был бы иным человеком и вся моя жизнь была бы иною, не
сделай я того первого рокового шага. Но, может быть, это и не так, и я не
пытаюсь оправдать себя. Ваша сестра покоится вечным сном, и это, вероятно,
лучше для нее, чем если бы она была со мною, даже если б я оставался таким,
каким вы считали меня когда-то; даже если б я был таков, каким в ту пору сам
себе казался.
Редлоу торопливо махнул рукой, словно давая понять, что не надо об этом
говорить.
- Я говорю с вами, точно выходец из могилы, - продолжал Лэнгфорд. - Я и
сошел бы вчера в могилу, если бы меня не удержала вот эта благословенная
рука.
- О господи, и этот тоже меня любит! - со слезами прошептала Милли. -
Еще один!
- Вчера, клянусь, я скорей умер бы с голоду, чем попросил у вас хотя бы
корку хлеба. Но сегодня, уж не знаю почему, мне так ясно вспомнилось все,
что было между нами, так все всколыхнулось в душе, что я осмелился прийти,
как она мне советовала, и принять ваш щедрый дар, и поблагодарить вас, и
умолять вас, Редлоу: в ваш последний час будьте так же милосердны ко мне в
мыслях, как были вы милосердны в делах.
Он повернулся было, чтобы уйти, потом прибавил:
- Быть может, вы не оставите моего сына, хотя бы ради его матери. Я
надеюсь, он будет этого достоин. Я же никогда больше его не увижу, разве что
мне дано будет прожить еще долгие годы и я буду уверен, что не обманул вас,
приняв вашу помощь.
Уже выходя, он поднял глаза и впервые посмотрел в лицо Редлоу. Тот,
пристально глядя на него, точно во сне, протянул руку. Лэнгфорд вернулся и
тихо, едва касаясь, взял ее в свои; потом, понурив голову, медленно вышел из
комнаты.
Милли молча пошла проводить его до ворот, а Ученый поник в своем кресле
и закрыл лицо руками. Через несколько минут она вернулась вместе с мужем и
свекром (оба очень тревожились о Редлоу), но, увидев его в такой позе, сама
не стала и им не позволила его беспокоить; она опустилась на колени подле
его кресла и стала укрывать пледом уснувшего мальчика.
- Вот в этом-то вся суть! Я всегда это говорю, батюшка! - в восхищении
воскликнул ее супруг. - Есть в груди миссис Уильям материнские чувства,
которые уж непременно найдут выход!
- Да, да, ты прав, - отозвался старик. - Ты прав, сын мой Уильям!
- Видно, это к лучшему, Милли, дорогая, что у нас нет своих детей, - с
нежностью сказал Уильям. - А все-таки мне иной раз грустно, что у тебя нет
ребеночка, которого ты бы любила и лелеяла. Бедное наше дитя, ты так ждала
его, такие надежды на него возлагала, а ему не суждено было жить на свете...
от этого ты и стала такая тихая, Милли.
- Но я рада, что могу вспоминать о нем, Уильям, милый, - промолвила
Милли. - Я каждый день о нем думаю.
- Я всегда боялся, что ты очень много о нем думаешь.
- Зачем ты говоришь - боялся? Для меня память о нем - утешение. Она
столько говорит моему сердцу. Невинное дитя, никогда не знавшее земной жизни
- оно для меня все равно что ангел, Уильям.
- Ты сама - ангел для нас с батюшкой, - тихо сказал Уильям. - Это я
хорошо знаю.
- Как подумаю, сколько я надежд на него возлагала, сколько раз
представляла себе, как он будет улыбаться, лежа у моей груди, а ему не
пришлось тут лежать, и как он поглядит на меня, а его глазки не увидели
света, - молвила Милли, - так еще больше сочувствую всем, кто надеялся на
хорошее, а мечты их не сбылись. Как увижу хорошенького ребеночка на руках у
любящей матери - все бы для него сделала, потому что думаю: может, и мой был
бы на него похож, и я была бы такая же гордая и счастливая.
Редлоу поднял голову и посмотрел на Милли.
- Мне кажется, мой маленький всегда здесь, рядом, и всегда говорит со
мною, - продолжала Милли. - Он просит меня за бедных брошенных детей, как
будто он живой. Он говорит - и я узнаю его голос. Когда я слышу, что
какой-нибудь молодой человек несчастлив, попал в беду или сделал что дурное,
я думаю: а вдруг это случилось бы с моим сыном и господь отнял его у меня из
милосердия. Даже в седых старцах, вот как батюшка, я вижу свое дитя: ведь и
наш сын мог бы дожить до преклонных лет, когда нас с тобой давно уже не было
бы на свете, и тоже нуждался бы в любви и уважении тех, кто помоложе.
Тихий голос Милли звучал еще тише, чем всегда; она взяла мужа за руку и
прислонилась головою к его плечу.
- Дети так меня любят, что иногда мне даже чудится - это, конечно,
глупо, Уильям, - будто они, уж не знаю как и почему, сочувствуют мне и моему
маленькому и понимают, что их любовь мне дороже всех сокровищ. Может, с тех
пор я и стала тихая, Уильям, но только во многом я стала счастливее. И
знаешь, почему еще я счастлива? Потому, что даже в те дни, когда мой сыночек
родился неживой, и его только что схоронили, и я была так слаба, и мне было
так грустно, и я не могла не горевать о нем, мне пришло на ум: надо вести
праведную жизнь, и, может быть, когда я умру, на небесах светлый ангелочек
назовет меня мамой!
Редлоу рухнул на колени.
- О ты, - вскричал он, - примером чистой любви милосердно возвративший
мне память - память о распятом Христе и обо всех праведниках, погибших во
имя его, благодарю тебя и молю: благослови ее!
И поднявшись, прижал Милли к груди: слезы обильней прежнего потекли по
ее лицу - и, плача и смеясь, она воскликнула:
- Он пришел в себя! И он ведь тоже меня очень любит, правда? О господи,
господи, и этот тоже!
Тут в комнату вошел Эдмонд, ведя за руку прелестную девушку, которая
робела и не решалась войти. И Редлоу, совсем к нему переменившийся, кинулся
Эдмонду на шею и умолял их обоих стать ему детьми. Ибо в этом молодом
человеке и его избраннице он увидел как бы свое собственное суровое прошлое,
но умиротворенное и смягченное, и к ним устремилось его сердце, словно
голубка, долго томившаяся в одиноком ковчеге, - под сень раскидистого древа.
Потом - ибо рождество это пора, когда громче, нежели в любое иное время
года, говорит в нас память обо всех горестях, обидах и страданиях в
окружающем нас мире, которым можно помочь, и, так же как и все, что мы сами
испытали на своем веку, побуждает нас делать добро, - он положил руку на
голову спящего мальчика и, безмолвно призвав во свидетели того, кто в
старину возлагал руку на детей и во всеведении своем предрекал горе тем, кто
отвратит от него хоть одного из малых сих, поклялся взять этого ребенка под
свою защиту, наставлять его и возродить в нем душу живую.
Потом он весело протянул руку Филиппу и сказал, что в этот день
праздничный обед должен состояться в большой зале, где прежде, до того, как
десять незабвенных джентльменов порешили по-иному, была трапезная; и надо
созвать на обед всех тех членов семейства Свиджер, - ведь оно, по словам
Уильяма, столь многочисленно, что, взявшись за руки, Свиджеры окружили бы
хороводом всю Англию, - всех тех, которые успеют собраться сюда за такой
короткий срок.
Так они и сделали. В тот же день в бывшей большой трапезной собралось
столько Свиджеров, взрослых и детей, что попытка сосчитать их лишь посеяла
бы в умах недоверчивых читателей сомнение в правдивости этой истории.
Поэтому мы не сделаем подобной попытки. И, однако, они собрались, их было
много, очень много, и их ждали добрые вести, ибо появилась надежда на
выздоровление Джорджа, который, после того как его еще раз навестили отец,
брат и Милли, вновь уснул спокойным сном. На праздничном обеде
присутствовало и семейство Тетерби, включая юного Адольфа, который явился,
закутанный в свой разноцветный шарф, как раз в ту самую минуту, когда подали
жаркое. Джонни с сестричкой прибыли, разумеется, с опозданием, валясь, по
обыкновению, на бок; он едва дышал от усталости, у нее, как предполагали,
резались сразу два зуба, - но все это было в порядке вещей и никого не
тревожило.
Грустно было видеть, как мальчик без роду, без племени смотрел на игры
других детей, не умея с ними говорить и не зная, как с ними резвиться, более
чуждый детским забавам, чем одичавший пес. Грустно, хоть и по-иному, было
видеть, как даже самые маленькие дети чутьем понимали, что этот мальчик - не
такой, как они, и робко подходили к нему, заговаривали с ним, ласково брали
за руку, отдавали ему кто конфету, кто игрушку, старались утешить и развлечь
его. Но он не отходил от Милли и уже начинал смотреть на нее с любовью - и
этот тоже, как она выражалась! - и так как все дети нежно любили ее, то им
это было приятно, и, видя, как он посматривает на них из-за ее кресла, они
радовались, что он с нею рядом.
Это видел Ученый, который сидел за праздничным столом подле Эдмонда и
его невесты, со стариком Филиппом и остальными.
Иные впоследствии говорили, что все здесь рассказанное только
почудилось Ученому; другие - что однажды в зимние сумерки он прочитал все
это в пламени камина; третьи - что Призрак был лишь воплощеньем его мрачных
мыслей, Милли же - олицетворением его подлинной мудрости. Я не скажу ничего.
...Разве только одно. Когда все они собрались в старой трапезной при
ярком свете пылающего камина (обедали рано и другого огня не зажигали),
снова из потаенных углов крадуч
