Альфред де Мюссе. Исповедь сына века
страница №6
...ичавшуюся восторженной набожностью и пылкой душою.Возможно, что только по этой причине г-жа Пирсон и разрешила мне
по-прежнему бывать у нее в доме.
Однажды, в ту самую минуту, когда я собирался идти к ней, кто-то
постучался ко мне, и в комнату вошел Меркансон, тот самый священник,
которого я видел в саду г-жи Пирсон в день моего первого посещения. Он
начал с извинений, столь же скучных, как он сам, по поводу того, что
явился ко мне, не будучи со мной знакомым. Я возразил, что отлично знаю
его как племянника нашего кюре, и спросил, в чем дело.
Он долго с принужденным видом осматривался по сторонам, точно
подыскивая слова, и перетрогал пальцем все предметы, лежавшие у меня на
столе, словно не зная, с чего начать. Наконец он объявил, что г-жа Пирсон
больна и поручила ему сообщить мне, что сегодня она не может меня принять.
- Больна? Но ведь вчера я ушел от нее довольно поздно, и она была
совершенно здорова!
Он поклонился.
- Скажите, господин аббат, зачем, понадобилось, если даже она и больна,
извещать меня об этом через третье лицо? Она живет не так далеко, и не
было бы большой беды в том, чтобы заставить меня прогуляться туда лишний
раз.
Тот же ответ со стороны Меркансона. Я не мог понять, зачем он явился ко
мне и, главное, зачем ему дали такое поручение.
- Хорошо, - сказал я ему. - Завтра я увижу госпожу Пирсон, и она все
объяснит мне.
Он снова начал мяться: г-жа Пирсон поручила ему также... Он должен мне
сказать... он взял на себя...
- Да что же, что? - вскричал я, потеряв терпение.
- Милостивый государь, вы чересчур горячитесь. Я полагаю, что госпожа
Пирсон больна серьезно. Она не сможет видеться с вами всю неделю.
Еще один поклон, - и он удалился.
Было совершенно ясно, что за этим визитом скрывалась какая-то тайна:
либо г-жа Пирсон не хотела больше меня видеть, - и я не знал, чему
приписать ее нежелание, - либо Меркансон вмешался по собственному
побуждению.
Весь этот день я терпеливо ждал. На другой день ранним утром я уже был
у дверей г-жи Пирсон, где встретил служанку. Последняя сообщила мне, что
ее госпожа в самом деле серьезно больна, но, несмотря на все просьбы, она
не согласилась ни взять у меня деньги, ни отвечать на мои вопросы.
Проходя через деревню, я увидел Меркансона, окруженного школьниками -
учениками его дяди. Я прервал его разглагольствования и попросил его на
два слова.
Он дошел со мной до площади, но теперь настала моя очередь мяться, так
как я не знал, с чего начать, чтобы выманить у него его тайну.
- Сударь, - сказал я ему, - умоляю вас, скажите мне, правда ли то, что
вы мне сообщили вчера, или тут есть какая-то другая причина. Помимо того,
что в деревне нет врача, которого бы можно было пригласить к госпоже
Пирсон, мне чрезвычайно важно узнать, в чем дело.
Он начал всячески изворачиваться и уверять, что г-жа Пирсон
действительно больна, что она послала за ним и поручила ему известить меня
об этом, что он выполнил ее поручение и ничего больше не знает.
Между тем, разговаривая таким образом, мы дошли до конца главной улицы
и оказались в совершенно безлюдном месте. Видя, что ни хитрость, ни
просьбы не помогают, я внезапно остановился и схватил его за руки.
- Что это значит, милостивый государь? Уж не собираетесь ли вы
прибегнуть к насилию?
- Нет, но я хочу, чтобы вы ответили мне.
- Милостивый государь, я никого не боюсь и сказал вам все, что должен
был сказать.
- Вы сказали то, что должны были сказать, но не то, что вам известно.
Госпожа Пирсон ничем не больна - это я знаю, я в этом уверен.
- Откуда вы это знаете?
- Мне сказала служанка. Почему она перестала принимать меня, почему
поручила передать это мне именно вам?
В это время на дороге показался какой-то крестьянин.
- Пьер, - крикнул ему Меркансон, - подождите меня, мне надо
переговорить с вами.
Крестьянин подошел к нам. Это было все, чего хотел Меркансон; он
понимал, что при постороннем человеке я не решусь прибегнуть к насилию. Я
и в самом деле выпустил его руки, но при этом оттолкнул так сильно, что он
ударился спиной о дерево. Он сжал кулаки, но ушел, не сказав ни слова.
Всю неделю я провел в сильном волнении: я ходил к г-же Пирсон по три
раза на день, но меня упорно не принимали. Наконец я получил от нее
письмо. Она писала, что мои частые посещения стали в деревне предметом
сплетен и просила впредь бывать у нее реже. Но ни одного слова о
Меркансоне и о своей болезни.
Подобная предосторожность была столь несвойственна ей и до такой
степени противоречила горделивому презрению, с каким она обычно относилась
к такого рода сплетням, что сначала я не мог заставить себя поверить ее
письму, но, не находя никакого иного объяснения ее поступку, я ответил,
что у меня одно желание - беспрекословно повиноваться ей. Однако
выражения, которые я употребил в своем письме, были проникнуты невольной
горечью.
Я намеренно не пошел к ней в тот день, когда мне было позволено
навестить ее, и не посылал справляться о ее здоровье, чтобы дать ей
понять, что не верю в ее болезнь. Я не знал, почему она решила оттолкнуть
меня, но поистине я был так несчастлив, что по временам серьезно
подумывал, не покончить ли с этой невыносимой жизнью. Я по целым дням
бродил в лесу, и однажды случай привел меня встретить ее там.
Я был в самом плачевном состоянии. Я едва осмелился задать ей несколько
робких вопросов относительно ее поведения, она не пожелала объясниться
откровенно, и я прекратил разговор об этом.
Теперь все свелось для меня к тому, что я считал дни, тянувшиеся вдали
от нее, и по целым неделям жил надеждой на новую встречу. Каждую минуту я
чувствовал желание броситься к ее ногам и излить перед ней свое отчаяние.
Я говорил себе, что она не сможет остаться равнодушной, что она ответит
хотя бы несколькими словами сострадания. Но тут ее внезапный отъезд, ее
суровость приходили мне на память, и я с трепетом думал о том, что могу
потерять ее навсегда, и готов был лучше умереть, нежели снова
подвергнуться этому риску.
Таким образом, не имея возможности открыть ей мои страдания, я терял
последние силы. Я теперь словно нехотя подходил к ее дому. Я
предчувствовал, что найду там новый источник горестей, и действительно
каждый раз находил его. Сердце разрывалось у меня, когда я прощался с ней,
и каждый раз мне казалось, что я никогда больше ее не увижу.
Она тоже потеряла свой прежний естественный тон, потеряла прежнюю
непринужденность. Она говорила мне о том, что собирается путешествовать, с
деланной небрежностью делилась со мной желанием навсегда уехать из этих
мест, и эти планы пугали меня до полусмерти. Если ей случалось на минуту
сделаться искренней и простой, она сейчас же спешила замкнуться в
убийственную холодность. Как-то раз ее обращение довело меня до того, что
я не смог удержаться от слез в ее присутствии. Она невольно побледнела.
Когда я уходил, она сказала мне, стоя в дверях:
- Завтра я собираюсь в Сен-Люс (это была одна из соседних деревушек),
но это слишком далеко, чтобы идти пешком. Если вы ничем не заняты,
приезжайте сюда верхом завтра утром: мы поедем вместе.
Само собой разумеется, что я не заставил себя ждать. Ее слова привели
меня в восторженное состояние, и я лег спать счастливый, но утром, выходя
из дому, я, напротив, испытывал непреоборимую грусть. Возвращая мне
потерянное почетное право сопутствовать ей в ее одиноких прогулках, она
явно уступила своему капризу, и каприз этот был очень жесток, если она не
любила меня. Она знала, что я страдаю, - зачем было злоупотреблять моим
мужеством, если она не переменила решения?
Эта мысль, невольно пришедшая мне в голову, совершенно преобразила
меня. Когда, садясь на лошадь, она оперлась ногой на мою руку, у меня
сильно забилось сердце, не знаю сам от чего - от страсти или от гнева.
"Если моя любовь тронула ее, то к чему эта сдержанность? - подумал я. -
Если же это простое кокетство, то зачем такая вольность в обращении?"
Таковы все мужчины. При первой же моей фразе она заметила, что я
избегаю ее взгляда и что во мне есть какая-то перемена. Я не говорил с ней
и ехал по другой стороне дороги. Пока мы были в долине, она казалась
спокойной и только время от времени оборачивалась, чтобы посмотреть,
следую ли я за ней; но когда мы оказались в лесу и стук копыт наших
лошадей глухо раздался под темными сводами деревьев и среди уединенных
скал, ее вдруг охватила дрожь. Временами она останавливалась, словно
поджидая меня - я держался несколько поодаль, - потом, когда я подъезжал
ближе, снова пускалась в галоп. Вскоре мы достигли склона горы, и пришлось
ехать шагом. Тогда я поехал рядом с ней, но ни она, ни я не поднимали
головы. Наконец я взял ее за руку.
- Бригитта, - сказал я, - надоедал ли я вам своими жалобами? С тех пор
как я вернулся, мы видимся каждый день, и каждый вечер, придя домой, я
спрашиваю себя, когда наступит смерть, но говорил ли я вам об этом? Вот
уже два месяца, как я потерял покой, силы, надежду, но докучал ли я вам
своей злополучной любовью, которая пожирает, которая убивает меня?
Впрочем, вы знаете все и без слов. Взгляните на меня. Надо ли говорить вам
о ней? Разве вы не видите, что я страдаю и что каждую ночь я лью слезы? Не
приходилось ли вам встречать в этих сумрачных лесах несчастного, который
сидел тут, закрыв лицо руками? Не находили ли вы на этих кустах вереска
следов его слез? Взгляните на меня, взгляните на эти горы. Помните ли вы о
том, что я люблю вас? Они, эти немые свидетели, знают это. Эти скалы, эти
уединенные тропинки, они знают это. Зачем было приводить меня к ним? Разве
вам мало было моих страданий? Разве мужество хоть раз изменило мне? Разве
я недостаточно покорно выполнял ваши требования? Какому испытанию, каким
ужасным мукам вы подвергаете меня! И за какое преступление? Если вы не
любите меня, то зачем вы здесь?
- Уедем отсюда, - сказала она. - Проводите меня домой. Поедем обратно.
- Нет, - ответил я, схватив повод ее лошади. - Нет, потому что я
заговорил о любви, и если мы вернемся сейчас домой, то я потеряю вас, я
это знаю. Я заранее знаю все, что вы мне скажете дома. Вам захотелось
посмотреть, до какого предела может дойти мое терпение, вы бросили вызов
моим страданиям, - не для того ли это, чтобы получить право прогнать меня?
Вам надоел этот печальный влюбленный, который страдал без жалоб и покорно
пил из горькой чаши вашего пренебрежения! Вы знали, что наедине с вами, в
тени этих деревьев, среди этих пустынных лесов, где возникла моя любовь к
вам, я больше не смогу молчать! Вам захотелось быть оскорбленной - так
вот, сударыня, пусть я потеряю вас, но довольно мне плакать, довольно
страдать, довольно подавлять безумную любовь, подтачивающую мое сердце.
Довольно вам мучить меня!
Она сделала движение, как бы собираясь соскочить с лошади, но я схватил
ее в объятия и прижался губами к ее губам. В тот же миг она побледнела,
глаза ее закрылись, она выпустила из рук поводья и соскользнула на землю.
- Великий боже! - вскричал я. - Она любит меня - она ответила на мой
поцелуй!
Я соскочил с лошади и подбежал к ней. Она лежала на траве. Я приподнял
ее, она открыла глаза. Охваченная внезапным ужасом, она задрожала всем
телом, оттолкнула мою руку, разрыдалась и отбежала от меня.
Я неподвижно стоял на дороге и любовался ею: прекрасная, как день, она
прислонилась к дереву; ее длинные волосы рассыпались по плечам, руки еще
дрожали, щеки раскраснелись, и на них, как жемчужины, блистали слезы.
- Не подходите ко мне! - крикнула она. - Не приближайтесь ко мне ни на
шаг!
- О любимая, - сказал я, - не бойтесь меня. Если мой поступок оскорбил
вас, накажите меня за него. У меня была минута ярости и боли. Делайте со
мной что хотите. Теперь вы можете уехать, можете услать меня, куда вам
будет угодно, - я знаю, что вы любите меня, Бригитта, и здесь вы в большей
безопасности, чем все короли в своих дворцах.
При этих словах г-жа Пирсон взглянула на меня, и счастье всей моей
будущей жизни, как молния, сверкнуло в ее влажных от слез глазах. Я
перешел через дорогу и опустился перед ней на колени. Как мало любит тот,
кто может передать, какими словами его возлюбленная призналась ему в своей
любви!
10
Если бы я был ювелиром и выбрал в своей сокровищнице жемчужное
ожерелье, желая подарить его своему другу, то для меня было бы большой
радостью самому надеть это ожерелье ему на шею, но если бы я был на месте
этого друга, то, мне кажется, я бы скорее умер, чем вырвал ожерелье из рук
ювелира.
Я заметил, что большинство мужчин торопятся поскорее овладеть женщиной,
которая их любит. Я же всегда поступал совершенно иначе - и не из расчета,
а повинуясь какому-то врожденному чувству. Женщина, которая любит и
сопротивляется, любит недостаточно сильно. Та, которая любит достаточно
сильно и все-таки сопротивляется, знает, что она менее любима.
После того как г-жа Пирсон призналась мне в своей любви, она относилась
ко мне с большим доверием, чем когда бы то ни было. Моя почтительность
внушала ей такую светлую радость, что ее прекрасное лицо сияло, как только
что распустившийся цветок. У нее теперь часто бывали порывы шаловливой
веселости, внезапно сменявшиеся минутами глубокого раздумья. Иногда она
обращалась со мной почти как с ребенком, иногда же смотрела на меня
глазами, полными слез. Бывали дни, когда она придумывала тысячу забав,
чтобы иметь предлог сказать мне более нежное слово или подарить невинную
ласку, а потом вдруг уходила от меня, садилась поодаль и предавалась
внезапно охватившим ее мечтам. Сидя где-нибудь в аллее, я наблюдал за ней,
- есть ли в мире зрелище, более сладостное, чем это?
- О друг мой, - говорил я ей, когда она возвращалась ко мне. - Сам бог
радуется, видя, как сильна моя любовь к вам!
Однако я не мог скрыть от нее ни неистовства моей страсти, ни тех
страданий, которые я испытывал, борясь с нею. Как-то вечером я рассказал
г-же Пирсон, что утром получил неприятное известие: мне сообщили, что был
проигран важный процесс, означавший большую перемену в моих денежных
делах.
- Как же вы можете смеяться, рассказывая мне об этом? - спросила она.
- Существует изречение какого-то персидского поэта, - сказал я: - "Тот,
кто любим прекрасной женщиной, защищен от ударов судьбы".
Г-жа Пирсон ничего не ответила мне, но в течение всего вечера она была
веселее, чем обычно. Играя, в карты с ее теткой, я проигрывал. Г-жа Пирсон
всячески подшучивала надо мной, говорила, что я ничего не смыслю в игре и
непременно проиграю, так что в конце концов я действительно проиграл все,
что было у меня в кошельке. Когда старушка ушла к себе, она вышла на
балкон, и я молча последовал за ней.
Была чудесная ночь. Луна уже заходила за горизонт, и звезды еще ярче
сияли на потемневшей лазури неба. Не чувствовалось ни малейшего ветерка;
деревья стояли неподвижно, воздух был полон благоухания.
Она стояла, облокотясь на перила и устремив взгляд в небо. Я наклонился
к ней и смотрел на ее мечтательное лицо. Вскоре я тоже поднял глаза к
небу. Какое-то задумчивое сладострастие овладело нами. Мы вместе вдыхали
доносившийся до нас аромат буков, мы следили взглядом за последними
бледными отблесками, уходившими вместе с луной, которая спускалась за
черную стену каштанов. Я припомнил день, когда с отчаянием смотрел в
необъятную пустоту этого прекрасного неба, и вздрогнул при этом
воспоминании. Сейчас все кругом было так полно содержания! Я почувствовал,
что благодарственный гимн рвется из моего сердца и что наша любовь
возносится к богу. Я обвил рукой стан моей дорогой возлюбленной, она тихо
повернула ко мне лицо: глаза ее были полны слез. Ее тело склонилось, как
тростник, полуоткрытые губы приникли к моим губам, и вселенная была
забыта.
11
О бессмертный ангел счастливых ночей, кто расскажет, что скрывается в
твоем безмолвии? О поцелуй, таинственный нектар, изливаемый жаждущими
устами! О упоение чувств, о сладострастие, - да, ты вечно, как вечен бог!
Возвышенный порыв плоти, полное слияние двух существ, трижды священное
сладострастие, - что сказали о тебе те, кто восхвалял тебя? Они назвали
тебя скоропреходящей, о великая созидательная сила, они сказали, что твое
мимолетное появление лишь на миг осветило их краткую жизнь. Вот слова,
которые поистине короче, чем последний вздох умирающего, слова, вполне
уместные в устах грубого чувственного существа, которое удивляется тому,
что живет один час, и свет вечной лампады принимает за искру, высеченную
из кремня. О любовь, основа мира! Драгоценное пламя, которое вся природа,
подобно бодрствующей весталке, беспрестанно поддерживает в храме божием!
Ты очаг, ты источник всего существующего, и сами духи разрушения погибли
бы, если бы погасили тебя! Я не удивляюсь, что твое имя оскорбляют, ибо
они не знают тебя - те, которые думают, будто видели тебя, думают потому
лишь, что глаза их были открыты. Ведь когда ты находишь своих истинных
апостолов, соединившихся на земле в поцелуе, ты повелеваешь им сомкнуть
вежды, как завесы, чтобы никто не мог видеть лицо счастья.
Но вы, наслаждения, томные улыбки, первые ласки, робкое "ты", первый
лепет возлюбленной, вы принадлежите нам, вас мы можем видеть, и разве вы
не так же дороги богу, как все остальное, вы, прекрасные херувимы, что
парите в алькове и возвращаете к действительности человека, пробудившегося
от райского сновидения? Ах, милые дети любви, как ваша мать дорожит вами!
А вы, задушевные беседы, приподымающие покрывало над первыми тайнами,
полные дрожи и еще чистые прикосновения, уже ставшие ненасытными взгляды,
боязливо запечатлевающие в сердце неизгладимый и прекрасный образ
возлюбленной, - вы, и только вы, создаете любовников. О владычество! О
победа! И ты, венец всего, безмятежность счастья! Первый взгляд
счастливцев, обращенный к действительной жизни, возврат к обыденным вещам,
на которые они смотрят сквозь призму радости, первые шаги по полям и лесам
рядом с любимой - кто опишет вас? Какими человеческими словами можно
рассказать о самой незначительной ласке?
Тот, кто в расцвете юности вышел прекрасным свежим утром из дома
возлюбленной и за кем обожаемая рука бесшумно закрыла дверь, кто шел, сам
не зная куда, взирая на леса и равнины, кто не слышал слов, обращенных к
нему прохожими, кто сидел на уединенной скамейке, смеясь и плача без
причины, кто прижимал руки к лицу, чтобы вдохнуть остатки аромата, кто
вдруг забыл обо всем, что он делал на земле до этой минуты, кто говорил с
деревьями на дороге и с птицами, пролетавшими мимо, кто, наконец, попав в
общество людей, вел себя как счастливый безумец, а потом, опустившись на
колени, благодарил бога за это счастье, - тот не станет жаловаться,
умирая: он обладал женщиной, которую любил.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
Теперь я должен рассказать о судьбе, постигшей мою любовь, и о
перемене, которая произошла во мне. Чем же я могу объяснить эту перемену?
Ничем: я могу лишь рассказать о ней и добавить: "Все это правда".
Прошло ровно два дня с тех пор, как я стал любовником г-жи Пирсон. Было
одиннадцать часов вечера, я только что принял ванну и теперь направлялся к
ней. Была чудесная ночь. Я ощущал такое физическое и душевное довольство,
что готов был прыгать от радости и простирал руки к небу. Она ждала меня
на верхней площадке лестницы, прислонясь к перилам; зажженная свеча стояла
на полу рядом с ней. Увидев меня, она тотчас побежала мне навстречу. Мы
поднялись в ее спальню и заперлись на ключ.
Она обратила мое внимание на то, что изменила прежнюю прическу, которая
мне не нравилась, добавив, что провела весь день, стараясь заставить
волосы лечь именно так, как хотел я; сообщила, что убрала из алькова
картину в противной черной раме, казавшейся мне слишком мрачной, что
переменила цветы в вазах, - а их было много, во всех углах. Она начала
рассказывать обо всем, что делала со времени нашего знакомства, о том, что
она видела мои страдания, о том, как страдала она сама; как тысячу раз
решала уехать, решала бежать от своей любви, как придумывала всяческие
способы уберечься от меня, как советовалась с теткой, с Меркансоном и с
кюре, как поклялась себе, что скорее умрет, чем отдастся мне, и как все
это развеялось под влиянием такого-то и такого-то слова, сказанного мною,
такого-то взгляда, такого-то случая, - и каждое признание сопровождалось
поцелуем. Все, что нравилось мне в ее комнате, все те безделушки,
расставленные на ее столиках, которые привлекли когда-то мое внимание, -
все это она хотела подарить мне, хотела, чтобы я сегодня же унес с собой и
поставил к себе на камин. Все ее занятия - утром, вечером, в любое время -
должен отныне распределять я по моему усмотрению, она же готова всему
подчиниться; людские сплетни нисколько не трогают ее, и если прежде она
делала вид, будто прислушивается к ним, то лишь для того, чтобы отдалить
меня, но теперь она хочет быть счастливой и заткнуть уши; ведь ей недавно
исполнилось тридцать лет и недолго уж ей быть любимой мною.
- Скажите, вы будете долго любить меня? Есть ли хоть доля правды в тех
красивых речах, которыми вы сумели вскружить мне голову?
И тут нежные упреки по поводу того, что я пришел поздно, что я чересчур
много занимался своим туалетом, что, принимая ванну, я вылил на себя
слишком много духов, или слишком мало, или надушился не теми духами, какие
она любит. А после милое признание в том, что она нарочно осталась в
ночных туфлях, чтобы я увидел ее обнаженную ножку, что эта ножка так же
бела, как ее рука, по что в общем она совсем не красива и ей хочется быть
во сто раз лучше, что она была хороша в пятнадцать лет.
Она ходила взад и вперед, обезумев от любви, раскрасневшись от радости,
и не знала, что придумать, что сказать, чтобы еще и еще раз отдаться мне,
отдать душу, и тело, и все, что у нее было.
Я лежал на кушетке; я чувствовал, как при каждом ее слове одна за
другой удаляются и исчезают дурные минуты моей прошлой жизни. Звезда любви
снова восходила на моем горизонте, и мне казалось, что я похожу на полное
жизни дерево, которое при порыве ветра стряхивает с себя сухие листья,
чтобы одеться свежей зеленью.
Она села за фортепьяно и сказала, что сейчас сыграет мне мелодию
Страделлы. Я более всего люблю церковную музыку, и мелодия, которую она
уже как-то пела мне, показалась мне очень красивой.
- Вот я и провела вас, - сказала она, кончив играть. - Эту мелодию
сочинила я сама, а вы поверили мне.
- Эту мелодию сочинили вы?
- Да, и я нарочно сказала, что это ария Страделлы, чтобы узнать,
понравится ли она вам. Я никогда не играю своей музыки, если мне случится
сочинить что-нибудь, но сейчас мне захотелось сделать опыт, и, как видите,
он удался: ведь мне удалось обмануть вас.
Какой чудовищный механизм - душа человека! Что могло быть невиннее этой
хитрости? Мало-мальски сообразительный ребенок мог бы придумать ее, чтобы
удивить своего наставника. Она от души смеялась, говоря мне это, надо мной
же внезапно нависла какая-то туча, я переменился в лице.
- Что такое? - спросила она. - Что с вами?
- Ничего. Сыграйте мне еще раз эту мелодию.
Пока она играла, я шагал по комнате. Я проводил рукой по лбу, словно
отгоняя от себя какой-то туман, я топал ногой и пожимал плечами, смеясь
над собственным безумием. Наконец я уселся на подушку, упавшую на пол. Она
подошла ко мне. Чем больше я старался бороться с духом тьмы, завладевавшим
мною в эту минуту, тем более сгущался мрак, окутавший мой мозг.
- Вы и в самом деле так хорошо лжете? - спросил я. - Так, значит, эту
мелодию сочинили вы! Как видно, ложь без труда дается вам!
Она удивленно взглянула на меня.
- Что такое? - спросила она.
Невыразимая тревога появилась на ее лице. Разумеется, она-не могла
думать, что я был способен серьезно упрекать ее за такую невинную шутку,
во всем этом ее беспокоила лишь овладевшая мною грусть, но чем ничтожнее
был повод, тем удивительнее было мое поведение. В первую минуту ей еще
хотелось верить, что я тоже шучу, но, увидев, что я все больше бледнею и
готов лишиться чувств, она замерла на месте, точно статуя, полураскрыв рот
и наклонившись ко мне.
- Боже праведный! - воскликнула она. - Возможно ли это?
Ты, может быть, улыбнешься, читатель, прочитав эти строки, я же
содрогаюсь даже сейчас, когда пишу их. У несчастья, как у болезни, есть
свои симптомы, и нет ничего опаснее, когда находишься в море, маленькой
черной точки на горизонте.
Когда забрезжило утро, моя дорогая Бригитта выдвинула на середину
комнаты круглый маленький белый столик и поставила на него ужин, или,
вернее сказать, завтрак, так как птицы уже пели, а в цветнике жужжали
пчелы. Она все приготовила сама, и я не хотел пить ни одной капли, пока
она не подносила стакан к своим губам. Голубоватый дневной свет,
проникавший сквозь пестрые полотняные шторы, озарял ее прелестное лицо с
большими, немного усталыми глазами. Ей хотелось спать, и, обнимая меня,
она томно уронила голову мне на плечо с тысячей нежных слов на устах.
Я не мог противиться этой очаровательной доверчивости, и сердце мое
вновь раскрылось для радости. Мне показалось, что дурной сон, который
привиделся мне, навсегда отлетел от меня, и я попросил у нее прощения за
минуту безумия, в которой и сам не отдавал себе отчета.
- Друг мой, - с горячностью сказал я ей, - мне больно, что я
несправедливо упрекнул тебя за невинную шутку, но, если ты меня любишь,
никогда не лги мне - даже по пустякам: ложь кажется мне чудовищной, и я не
могу переносить ее.
Она легла в постель. Было уже три часа утра, но я сказал, что хочу
подождать, пока она заснет. Я видел, как закрылись ее прекрасные глаза,
слышал, как она что-то прошептала, улыбаясь во сне, когда я целовал ее на
прощанье, склонившись над ее изголовьем. Наконец я ушел со спокойным
сердцем, обещая себе наслаждаться своим счастьем и никогда больше не
позволять чему бы то ни было омрачать его.
Однако на следующий же день Бригитта сказала мне как бы вскользь:
- У меня есть толстая тетрадь, в которой я записываю свои мысли, все,
что придет мне в голову, и я хочу дать вам прочесть то, что я написала о
вас в первые дни нашего знакомства.
Мы вместе прочитали все, что относилось ко мне, обменявшись при этом
тысячей шутливых замечаний, после чего я начал рассеянно перелистывать
тетрадь. Быстро переворачивая страницы, я вдруг случайно задержался на
какой-то написанной крупными буквами фразе. Я отчетливо разобрал несколько
ничего не значащих слов и хотел было продолжать, как вдруг Бригитта
остановила меня.
- Не читайте этого, - сказала она.
Я бросил тетрадь на стол.
- В самом деле, - ответил я, - я и сам не знаю, что делаю.
- Вы, кажется, опять приняли это всерьез? - спросила она со смехом, как
видно заметив рецидив моей болезни. - Возьмите тетрадь. Я хочу, чтобы вы
прочли ее.
- Не будем больше говорить об этом. Да и что там может быть интересного
для меня? Ваши секреты, дорогая моя, принадлежат только вам.
Тетрадь осталась на столе, и как я ни боролся с собой, я не мог
оторвать от нее глаз. Мне вдруг послышался голос, шептавший мне что-то на
ухо, и предо мной появилась сухая физиономия Деженэ с его леденящей
улыбкой. "Зачем явился сюда Деженэ?" - спросил я у самого себя, словно он
действительно был здесь. Я увидел его лицо, освещенное огнем моей лампы,
увидел его таким, каким он был в тот вечер, когда пронзительным голосом
излагал мне свой катехизис разврата.
Глаза мои были все еще прикованы к этой тетради, а в моей памяти смутно
всплывали забытые слова, слышанные мною давным-давно и заставившие сжаться
мое сердце. Витавший надо мной дух сомнения влил в мои жилы каплю яда, его
испарения мутили рассудок, и я почти шатался под влиянием начинавшегося
болезненного опьянения. Какую тайну скрывала от меня Бригитта? Я отлично
знал, что мне стоило только нагнуться и раскрыть тетрадь... Но в каком
месте? Как узнать страницу, на которую меня натолкнул случай?
К тому же самолюбие не позволяло мне взять тетрадь. Впрочем,
действительно ли это было самолюбие? "О боже, - сказал я себе с
мучительной тоской, - неужели прошлое - это призрак? Неужели он может
выходить из своей могилы? О несчастный, неужели ты больше не сможешь
любить?"
Все мое былое презрение к женщинам, все те хвастливо насмешливые фразы,
которые я повторял, как заученный урок, как роль, в дни моей беспутной
жизни, внезапно пришли мне на память, и - странная вещь! - если раньше,
щеголяя этими фразами, я не верил им, то теперь мне казалось, что они
правдивы или по крайней мере были правдивы.
Я был знаком с г-жой Пирсон уже четыре месяца, но ничего не знал о ее
прошлом и никогда не задавал ей никаких вопросов. Я отдался любви к ней с
безграничным доверием и безграничным увлечением. Мне доставляло какое-то
особенное удовольствие не расспрашивать о ней ни других, ни ее самое. К
тому же подозрительность и ревность были настолько чужды моему характеру,
что я был больше удивлен, ощутив в себе эти чувства, чем Бригитта -
обнаружив их во мне. Никогда - ни в моих юношеских увлечениях, ни в
обычных житейских делах - я не проявлял недоверчивости, а скорее,
напротив, был беспечен и, можно сказать, не знал никаких сомнений. Мне
понадобилось собственными глазами увидеть измену моей любовницы, чтобы
поверить, что она могла изменить мне. Сам Деженэ, читая мне свои
наставления, постоянно подшучивал над легкостью, с какой я обычно
поддавался обману. Вся история моей жизни служила доказательством того,
что я был скорее доверчив, нежели подозрителен, и вот почему, когда вид
этой тетради вызвал во мне тайне странные ощущения, мне показалось, что во
мне родилось какое-то новое, незнакомое мне самому существо. Рассудок мой
восставал против моих чувств, и я с ужасом спрашивал себя, куда все это
могло привести.
Однако страдания, которые я перенес, воспоминание о вероломстве,
которого я был свидетель, мое исцеление, бывшее ужаснее самой болезни,
рассуждения друзей, развращенная среда, в которой я жил, печальные истины,
в которых я убедился сам или которые понял и угадал благодаря пагубной
проницательности, наконец распутство, презрение к любви, разочарование -
все это таилось в моем сердце, хоть я и сам еще не знал об этом, и в
минуту, когда я надеялся воскреснуть для надежды и для жизни, все эти
дремавшие во мне фурии проснулись и, схватив меня за горло, крикнули, что
они здесь, что они со мной.
Я наклонился и раскрыл тетрадь, но сейчас же захлопнул ее и снова
бросил на стол. Бригитта смотрела на меня; в ее прекрасных глазах не было
ни оскорбленной гордости, ни гнева, в них светилась лишь нежная тревога,
словно перед ней был больной.
- Неужели вы думаете, что у меня есть от вас тайны? - спросила она,
целуя меня.
- Нет, - ответил я, - я думаю только, что ты прекрасна и что я хочу
умереть, любя тебя.
Дома, во время обеда, я спросил у Ларива:
- Скажи, пожалуйста, что, собственно, представляет собой эта госпожа
Пирсон?
Он удивленно взглянул на меня.
- Ты уже много лет живешь в этих краях, - сказал я, - ты должен знать
ее лучше, чем я. Что говорят о ней в деревне? Что о ней думают? Какую
жизнь вела она до знакомства со мной? Кто посещал ее?
- Право, сударь, она всегда жила так же, как живет сейчас, - гуляла по
окрестностям, играла в пикет с теткой и помогала бедным. Крестьяне
называют ее Бригиттой-Розой. Я никогда ни от кого не слышал о ней ничего
дурного, разве только - что она ходит по полям одна-одинешенька в любое
время дня и ночи, но ведь это делается с такой доброй целью! Поистине, она
- провидение здешних мест. Что до ее знакомых, так, кроме священника и
господина Далана, который приезжает к ней в свободное время, у нее никто
не бывает.
- А кто такой этот господин Далан?
- Это владелец замка, вон там, за горой. Он приезжает сюда только на
охоту.
- Он молод?
- Да, сударь.
- Это, должно быть, родственник госпожи Пирсон?
- Нет, он был другом ее мужа.
- А давно умер ее муж?
- В день всех святых будет пять лет. Хороший был человек.
- А не говорят ли, что... что этот Далан ухаживал за ней?
- За вдовой-то? Гм... Да по правде сказать, сударь... - Он запнулся со
смущенным видом.
- Отвечай же!
- Да, пожалуй, кое-что и говорили, но я ничего об этом не знаю, я
ничего не видел.
- А ведь ты только что сказал мне, что в деревне о ней не болтают
ничего дурного.
- Да о ней никогда ничего такого и не говорили, и притом я думал, что
вы, сударь, знаете об этом.
- Так как же - говорят это или не говорят? Да или нет?
- Да, сударь, пожалуй что и так.
Я встал из-за стола и вышел на улицу. Там я встретил Меркансона. Я
ожидал, что он постарается избежать встречи со мной; напротив - он подошел
ко мне сам.
- Сударь, - начал он, - в прошлый раз вы проявили признаки гнева, о
которых человеку моего сана не пристало хранить воспоминание. Выражаю вам
свое сожаление по поводу того, что я взял на себя поручение, не вполне
уместное (он любил витиеватые фразы), и вмешался в ваши дела, проявив при
этом известную навязчивость.
Я ответил ему столь же вежливо, рассчитывая, что на этом он покинет
меня, но он зашагал рядом со мной.
"Далан! Далан! - повторял я сквозь зубы. - Кто же расскажет мне о
Далане?" Ведь Ларив сказал мне лишь то, что может сказать слуга. От кого
он мог узнать об этом? От какой-нибудь горничной или от кого-нибудь из
крестьян. Мне нужен такой свидетель, который мог бы видеть Далана в доме
г-жи Пирсон и был бы в состоянии разобраться в их отношениях. Этот Далан
не выходил у меня из головы, и так как я не мог говорить ни о чем другом,
то сейчас же заговорил с Меркансоном о Далане.
Я так никогда и не смог уяснить себе, что за человек был Меркансон -
был ли он зол, глуп или хитер. Достоверно одно - что он должен был
ненавидеть меня и что он старался причинить мне все те неприятности, какие
были в его власти.
Г-жа Пирсон, питавшая самые дружеские чувства к нашему кюре (и он
вполне заслуживал их), в конце концов почти невольно перенесла свое
расположение и на его племянника. Последний гордился этим, а
следовательно, и ревновал ее. Ревность не всегда порождается любовью. Есть
люди, которые могут безумно ревновать из-за простой любезности, ласкового
слова, одной улыбки красивых губ.
Вначале Меркансон так же, как и Ларив, был, видимо, удивлен моими
вопросами. Я сам удивлялся им еще более, чем он, - но кто хорошо знает
самого себя в этом мире?
После первых же слов священника я увидел, что он отлично понимает,
чего, собственно, я добиваюсь, но решил не говорить мне этого.
- Каким образом вы, сударь, так давно зная госпожу Пирсон и будучи
приняты у нее в доме в качестве довольно близкого друга (по крайней мере
так мне показалось), ни разу не встретили там господина де Далан? Впрочем,
у вас, должно быть, появилась какая-то особая причина, которой мне отнюдь
не надлежит знать, если нынче вы нашли нужным осведомиться о нем. Я, со
своей стороны, могу сказать, что это почтенный дворянин, исполненный
добросердечия и человеколюбия. Он был, так Же как и вы, сударь, запросто
принят в доме госпожи Пирсон. Он держит большую свору охотничьих собак и
устраивает, у себя в замке прекрасные приемы. Так же как и вы, сударь, он
постоянно музицировал с госпожой Пирсон. Что до его благотворительной
деятельности, то он всегда аккуратнейшим образом выполнял свои обязанности
по отношению к бедным. Бывая в этих краях, он, так же как и вы, сударь,
постоянно сопровождал эту даму в ее прогулках. Семья его пользуется в
Париже прекрасной репутацией. Я заставал его у госпожи Пирсон почти всякий
раз, как я у нее бывал. Нравственность его считается безупречной. Вы,
конечно, понимаете, сударь, что я имею в виду лишь вполне пристойную
близость, такую близость, которая допускается между людьми столь
достойными. Я думаю, что он приезжает сюда исключительно ради охоты, он
был другом мужа госпожи Пирсон. Говорят, что он очень богат и очень щедр.
Впрочем, я лично почти не знаю его, разве только понаслышке...
Какое множество напыщенных и тяжеловесных фраз обрушил на меня этот
палач! Я смотрел на него, стыдясь, что слушаю его, не смея задать ему хоть
один новый вопрос и в то же время не смея оборвать его болтовню. Он
продолжал свою туманную клевету столько времени, сколько ему было угодно;
он вонзил мне в сердце свой кривой кинжал так глубоко, как ему хотелось.
После этого он ушел, я не смог удержать его, а в сущности он не сказал мне
ничего определенного.
Я остался на улице один. Начинало темнеть. Не знаю, что было во мне
сильнее - ярость или грусть. Доверие, заставившее меня слепо отдаться
любви к моей дорогой Бригитте, было так сладостно и так естественно для
меня, что я не мог допустить мысли, будто все это счастье оказалось
Обманом. Чистое и бесхитростное чувство, которое привлекло меня к ней, -
причем я ни минуты не колебался и не боролся с ним, - казалось мне само по
себе достаточной гарантией того, что она достойна этого чувства. Неужели
эти четыре месяца, полные такого счастья, были всего лишь сном?
"А ведь, собственно говоря, - внезапно подумал я, - эта женщина
отдалась мне очень быстро. Уж не было ли лжи в стремлении избегать меня,
которое я замечал в ней сначала и которое исчезло от одного моего слова?
Уж не столкнул ли меня случай с одной из женщин, каких много? Да, все они
начинают с этого: делают вид, что убегают, чтобы мы преследовали их. Даже
лани поступают так, таков инстинкт самки. Разве она сама, по собственному
побуждению, не призналась мне в любви в ту минуту, когда мне казалось, что
она никогда уже не будет моей? Разве не оперлась она на мою руку в первый
же день нашего знакомства, совершенно меня не зная, с легкомыслием,
которое должно было бы заставить меня усомниться в ней? Если этот Далан
был ее любовником, то вполне возможно, что их отношения сохранились и
поныне: эти светские связи не имеют ни начала, ни конца. Встречаясь,
любовники возобновляют их, а расставаясь, забывают друг о друге. Если этот
господин опять приедет сюда, она, конечно, встретится с ним, но, по всей
вероятности, не сочтет нужным порвать и со мною. Что это за тетка, что это
за таинственный образ жизни, где вывеской служат благотворительные дела,
что это за вызывающая свобода, не боящаяся никаких сплетен? Уж не
авантюристки ли эти две женщины, с их маленьким домиком, с их пресловутым
благоразумием и благонравием, благодаря которым они так быстро внушают
людям уважение к себе и еще быстрее выдают себя? Так или иначе, но нет
сомнения, что я с закрытыми глазами попался в любовную интрижку, приняв ее
за роман. Однако что же мне делать? Я не знаю здесь никого, кроме этого
священника, который не желает говорить открыто, и его дяди, который скажет
мне еще того меньше. О боже, кто спасет меня? Как узнать правду?"
Так говорила во мне ревность. Так, забыв все свои слезы, все свои
страдания, я дошел до того, что по прошествии двух дней с тревогой
спрашивал себя, почему Бригитта отдалась мне. Так, подобно всем
неверующим, я уже подбирал чувства и мысли, которые могли помочь мне
спорить с фактами, придираться к мертвой букве и анатомировать то, что я
любил.
Погруженный в свои мысли, я медленным шагом подошел к дому Бригитты.
Калитка была открыта, и, проходя через двор, я увидел свет в кухне. Мне
пришло в голову порасспросить служанку. Итак, я повернул в сторону кухни
и, перебирая в кармане несколько серебряных монет, ступил на порог.
Но чувство глубокого омерзения внезапно остановило меня. Эта служанка
была худая морщинистая старуха, вечно сгорбленная, как все люди,
занимающиеся тяжелой физической работой. Она возилась с грязной посудой,
стоявшей на плите. Жалкий огарок свечи дрожал в ее руке, вокруг нее были
наставлены кастрюли, тарелки, остатки обеда, который доедал какой-то
бродячий пес, вошедший сюда так же робко, как я. Теплые тошнотворные
испарения подымались от сырых стен. Заметив меня, старуха таинственно
улыбнулась: она видела, как я тихонько крался утром из спальни ее хозяйки.
Я вздрогнул от отвращения к самому себе и к тому, зачем я пришел сюда. Да,
это место вполне соответствовало гнусному поступку, который я собирался
совершить. Я убежал прочь от этой старухи: мне показалось, что она была
олицетворением моей ревности и что запах грязной посуды, которую она мыла,
исходил из моего собственного сердца.
Бригитта стояла у окна и поливала свои любимые цветы. Соседский
ребенок, который сидел в глубоком кресле, весь обложенный подушками,
уцепился за ее рукав и с набитым конфетами ртом изо всех сил пытался
рассказать ей что-то на своем радостном и непонятном языке. Я сел возле
нее и поцеловал ребенка в пухлые щечки, словно надеясь вернуть хоть
немного невинности моему сердцу. Бригитта приняла меня боязливо: видимо,
она заметила, что ее образ уже замутился в моих глазах. Я, со своей
стороны, избегал ее взгляда. Чем больше я восхищался красотой и чистым
выражением ее лица, тем упорнее повторял себе, что такая женщина, если она
не ангел, должна быть чудовищем вероломства. Я старался припомнить каждое
слово Меркансона и, так сказать, сличал намеки этого человека с обликом
моей возлюбленной и с прелестными очертаниями ее лица. "Она очень хороша,
- думал я, - и очень опасна, если только умеет обманывать, но я перехитрю
ее и не поддамся ей. Она узнает, что я собой представляю".
- Дорогая моя, - сказал я ей после длительного молчания, - я только что
написал одному из моих друзей, который обратился ко мне за советом. Это
весьма наивный юноша. Он узнал, что женщина, которая недавно отдалась ему,
имеет одновременно с ним еще и другого любовника, и теперь он спрашивает,
что ему делать.
- Что же вы ему ответили?
- Я задал ему два вопроса: "Хороша ли она собой и любите ли вы ее? Если
вы ее любите, забудьте ее. Если она хороша и вы ее не любите, продолжайте
встречаться с ней ради наслаждения, которое она вам дает. Вы всегда
успеете ее покинуть, и если вам нужна только красота, то не все ли равно,
кто будет вашей любовницей - она или другая?"
Услышав эти слова, Бригитта посадила ребенка, которого перед тем взяла
на руки, и села на диван, стоявший на другом конце комнаты. Мы не зажигали
свечей. Луна, освещавшая то место, откуда ушла Бригитта, отбрасывала
глубокую тень на диван, где она сидела сейчас. Слова, сказанные мною, были
так грубы, так безжалостны, что я и сам был ранен ими, и мое сердце
преисполнилось горечи. Ребенок с беспокойством звал Бригитту и тоже
сделался грустен, глядя на нас. Его радостные возгласил, его милый лепет
постепенно умолкли, и он заснул в своем кресле. Теперь мы молчали все
трое, и облако закрыло луну.
В комнату вошла служанка, присланная за ребенком; принесли свечи. Я
встал, встала и Бригитта. Но внезапно она прижала руки к сердцу и упала на
пол возле своей кровати.
Я в ужасе бросился к ней. Она не потеряла сознания и попросила меня
никого не звать к ней. Она рассказала мне, что у нее давно уже, с самой
юности, бывают сильные сердцебиения, которые всегда появляются так же
неожиданно, как сейчас, но что эти припадки не представляют никакой
опасности и не требуют никаких лекарств. Я стоял на коленях рядом с нею,
она нежно раскрыла мне объятия, я обнял ее и положил голову на ее плечо.
- Ах, друг мой, - сказала она, - как мне жаль вас!
- Послушай, - прошептал я ей на ухо, - я жалкий безумец, но я не могу
ничего таить в себе. Кто этот Далан, который живет на горе и иногда
навещает тебя?
По-видимому, она удивилась, услыхав от меня это имя.
- Далан? - повторила она. - Это друг моего мужа.
Ее взгляд говорил мне: "Почему вы спрашиваете меня о нем?", и мне
показалось, что лицо ее омрачилось. Я закусил губу. "Если она хочет меня
обмануть, - подумал я, - то я сделал ошибку, заговорив об этом".
Бригитта с усилием встала. Она взяла веер и начала большими шагами
ходить по комнате. Она тяжело дышала, я задел ее самолюбие. В течение
нескольких минут она о чем-то думала, и мы обменялись двумя-тремя
холодными, почти враждебными взглядами. Наконец она подошла к своему бюро,
открыла его, вынула пачку писем, завязанную шелковым шнурком, и бросила их
мне, не произнеся ни слова.
Но я не смотрел ни на нее, ни на письма. Я только что бросил в пропасть
камень, и теперь до меня доносился отголосок его падения. Впервые я увидел
на лице Бригитты выражение оскорбленной гордости. В ее глазах не было
больше ни беспокойства, ни жалости, и если только что я почувствовал, что
сделался совершенно другим человеком, то передо мной также была незнакомая
женщина.
- Прочтите это, - сказала она наконец.
Я подошел и протянул руку.
- Прочтите, прочтите это! - холодно повторяла она.
Письма были у меня в руке. В эту минуту я был настолько убежден в ее
невинности и так остро ощущал свою несправедливость, что меня охватило
глубокое раскаяние.
- Вы напомнили мне, что я должна рассказать вам историю своей жизни, -
сказала она. - Сядьте, сейчас вы узнаете ее. Потом вы откроете эти ящики и
прочитаете все, что там есть, - будь это написано моей или чужой рукой.
Она села и указала мне на кресло. Я видел, с каким усилием она
говорила. Она была бледна как смерть, ее горло судорожно сжималось,
изменившийся голос был едва слышен.
- Бригитта! Бригитта! - вскричал я. - Не говорите мне ничего, умоляю
вас! Бог свидетель, что я не таков, каким вы меня считаете. Я никогда не
был ни подозрителен, ни недоверчив. Меня погубили, мне искалечили сердце.
Печальный опыт привел меня на дно бездны, и в течение целого года я не
видел на земле ничего, кроме зла. Бог свидетель, что до сегодняшнего дня я
и сам не считал себя способным на эту низкую роль, самую неблагородную
роль на свете - роль ревнивца. Бог свидетель, что я люблю вас и что во
всем мире лишь вы одна могли бы исцелить меня от прошлого. До сих пор я
встречал лишь таких женщин, которые обманывали меня и были недостойны
любви. Я вел развратную жизнь, мое сердце полно воспоминаний, которые
никогда не изгладятся. Моя ли вина, если клевета, если самое смутное,
самое необоснованное обвинение находят теперь в этом сердце больные
струны, которые готовы отозваться на все, похожее на Страдание? Сегодня
вечером мне назвали имя человека, которого я не знаю, о существовании
которого я не имел понятия. Мне намекнули, что о вас и о нем ходят слухи,
которые ровно ничего не доказывают. Я не хочу расспрашивать вас о
чем-либо. Эти слухи причинили мне боль, я открылся вам, и это непоправимая
ошибка. Но скорее я брошу все эти письма в огонь, чем соглашусь сделать
то, что вы мне предложили. Ах, друг мой, не унижайте меня, не
оправдывайтесь, не увеличивайте моих мучений. Могу ли я серьезно
подозревать вас в обмане? Нет, Бригитта, вы прекрасны, и вы искренни, один
ваш взгляд говорит мне, что вы достойны самой горячей любви. Если бы вы
знали, какие пороки, какие чудовищные измены видел мальчик, который стоит
сейчас перед вами! Если бы вы знали, как с ним обходились, как издевались
над всем, что было в нем хорошего, как старательно учили его всему, что
ведет к сомнению, к ревности, к отчаянию! О дорогая моя возлюбленная, если
бы вы знали, кого вы любите! Не делайте мне упреков, имейте мужество
пожалеть меня. Мне необходимо забыть о том, что в мире существует еще
кто-либо, кроме вас. Как знать какие испытания, какие ужасные минуты
скорби ждут меня впереди! Я и сам не подозревал, что это может быть так,
не думал, что мне предстоит бороться. Только с тех пор, как вы стали моей,
я понял, что я сделал. Целуя вас, я почувствовал, как осквернены мои губы.
Во имя неба помогите мне жить! Бог сотворил меня не таким, я был лучше,
чем вы видите меня теперь.
Бригитта нежно обняла и поцеловала меня. Она попросила меня рассказать
ей все, что подало повод к этой грустной сцене. Я рассказал ей лишь о том,
что мне сообщил Ларив, не решившись признаться, что расспрашивал
Меркансона. Она потребовала, чтобы я непременно выслушал ее объяснения.
Г-н де Далан когда-то любил ее, но это человек легкомысленный, ветреный и
непостоянный. Она дала ему понять, что не хочет вторично выходить замуж, а
потому просит его больше не говорить с ней об этом, и он не стал
настаивать, но с тех пор его посещения постепенно становились все реже, и
теперь он не приезжает вовсе. Она вынула из пачки одно из писем и показала
его мне - дата его была совсем недавней. Я невольно покраснел, найдя в нем
подтверждение ее слов. Она уверила меня, что прощает мне все, и вместо
наказания взяла с меня слово, что отныне я буду немедленно делиться с ней
всем, что только может вызвать во мне малейшее подозрение на ее счет. Наш
договор был скреплен поцелуем, и утром, когда я уходил от нее, мы оба не
помнили о существовании г-на Далана.
2
Какая-то вялая бездеятельность, окрашенная горькой радостью, - вот
обычное состояние распутника. Это следствие беспорядочной жизни, в основе
которой лежат не потребности тела, а капризы ума, причем первое должно
постоянно подчиняться второму. Молодость и воля могут противостоять
излишествам, но природа молча мстит за себя, и в тот день, когда она
одерживает верх, воля умирает.
Тогда, вновь увидев возле себя предметы, еще вчера возбуждавшие в нем
желание, но будучи уже не в состоянии овладеть ими, человек может
отнестись к окружающему лишь с улыбкой отвращения. Однако же то, что так
сильно влекло его к себе прежде, никогда не вызывает в нем равнодушия.
Развратник бурно кидается на то, что он любит. Его жизнь - сплошная
горячка, его тело, чтобы найти наслаждение, вынуждено прибегать к помощи
крепких напитков, куртизанок и бессонных ночей. Поэтому в дни скуки и лени
он острее всякого другого человека ощущает расстояние, отделяющее его
бессилие от его соблазнов, и, чтобы...
