Стефан Цвейг. Мария Стюарт
страница №2
... красотуневесты. "Она предстала перед нами, - в экстазе повествует Брантом, обычно
охотнее рассказывающий свои галантные анекдоты, - во сто крат прекраснее,
чем небесная богиня", - и возможно, что в зените счастья эта до страсти
честолюбивая женщина действительно излучала особое обаяние. В тот час юная
цветущая девушка, со счастливой улыбкой кивавшая толпе, вкушала, быть
может, величайшее торжество своей жизни. Рядом с первым принцем Европы, в
сопровождении блестящей свиты проезжает Мария Стюарт по улицам, до самых
крыш гремящим приветственными кликами, - никогда больше подобный прибой
богато разодетых, восторженных и ликующих толп не будет кипеть у ее ног.
Вечером во Дворце юстиции устраивается открытый банкет, и восхищенные
парижане теснятся вокруг, пожирая глазами юную деву, принесшую Франции
вторую корону. Знаменательный день завершается балом, для которого
художники не пожалели хитрых выдумок. Шесть раззолоченных кораблей с
парусами из серебряной парчи, влекомые невидимыми машинистами, словно
покачиваясь на бурных волнах, вплывают в зал. В каждом сидит разодетый в
золото, скрывшийся под узорчатою маскою принц и грациозным жестом
приглашает к себе одну из дам королевской фамилии: Екатерину Медичи -
королеву, Марию Стюарт - наследницу престола, королеву Наваррскую и
принцесс - Елизавету, Маргариту и Клод. Это представление должно
символизировать счастливое плавание по волнам жизни, полной роскоши и
блеска. Но человеку не дано управлять судьбой: после этого единственно
беззаботного дня жизненный корабль Марии Стюарт поплывет к иным, опасным
берегам.
Первая опасность подкралась неожиданно. Мария Стюарт - давно уже
коронованная владычица Шотландии, к тому же le Roi Dauphin, французский
наследник, возвел ее в сан своей супруги, и, значит, над ее головой
сверкает вторая, еще более драгоценная корона. Но тут судьба шлет ей
пагубное искушение, поманив еще и третьей короной, и Мария Стюарт с
детской непосредственностью, в ослеплении, не получив своевременного
мудрого остережения, потянулась к ней, прельщенная ее коварным блеском. В
тот самый 1558 год, когда она стала супругой французского наследника,
скончалась Мария, королева Английская, и на престол вступила ее сводная
сестра Елизавета. Но действительно ли Елизавета - законная наследница
престола? У женолюбивого Генриха VIII (*13) - Синей бороды - было трое
детей: сын Эдуард и две дочери, Мария - от брака с Екатериной Арагонской и
Елизавета - от брака с Анной Болейн. После скоропостижной смерти Эдуарда
Мария, как старшая и рожденная в неоспоримо законном браке, стала
наследницей престола. Но она умирает бездетной; является ли теперь
законной наследницей Елизавета? Да, утверждают юристы английской короны,
ибо епископ скрепил брак Генриха VIII и Анны Болейн, а папа признал его.
Нет, утверждают юристы французской короны, ибо Генрих VIII впоследствии
объявил свой брак с Анной Болейн недействительным, а Елизавету - особым
парламентским указом - незаконнорожденной. Если это так, а на том стоит
весь католический мир, то, как бастард, Елизавета не может взойти на
английский престол, и притязать на него вправе не кто иной, как правнучка
Генриха VII - Мария Стюарт.
Итак, шестнадцатилетней неопытной девочке выпало принять решение
всемирно-исторической важности. Перед Марией Стюарт два пути. Она может
проявить уступчивость и политичность и признать свою кузину Елизавету
правомочной королевой Англии, отказаться от своих притязаний, ибо защитить
их можно лишь с оружием в руках. Или же она может смело и решительно
обвинить Елизавету в захвате короны и призвать к оружию французскую и
шотландскую армии для свержения узурпаторши. Роковым образом Мария Стюарт
и ее советчики избирают третий, самый пагубный в политике, средний путь.
Вместо сильного, решительного удара французский двор лишь хвастливо
замахивается на Елизавету: по приказу Генриха II дофин и его супруга
вносят в свой герб английскую корону, а Мария Стюарт официально и в
документах титулуется "Regina Franciae, Scotiae, Angliae et Hiberniae"
[Королева Французская, Шотландская, Английская и Ирландская (лат.)].
Таким образом, притязание заявлено, но никто его не отстаивает. С
Елизаветой не воюют, ее лишь дразнят. Вместо решительных действий огнем и
мечом бессильный жест: перед Елизаветой потрясают размалеванной деревяшкой
и исписанным клочком бумаги. Создается нелепое положение: Мария Стюарт и
претендует на английский престол и не претендует. О ее притязаниях то
молчат, то вдруг извлекают их из-под спуда. Так, на требование Елизаветы
воротить ей по договору Кале Генрих II отвечает: "В таком случае Кале
следует передать супруге дофина, королеве Шотландской, которую все мы
почитаем законной королевой Англии". Однако тот же Генрих II и пальцем не
пошевелил, чтобы защитить притязания своей невестки; он и сейчас
продолжает вести переговоры с так называемой узурпаторшей, как с
равноправной монархиней.
Своим нелепым ребяческим жестом, своим тщеславно намалеванным гербом
Мария Стюарт так ничего и не добилась, а погубила все. У каждого в жизни
бывают ошибки, которые никогда и ничем не исправишь. Так случилось и с
Марией Стюарт: политическая бестактность, совершенная в отрочестве, и
скорее из упрямства и тщеславия, чем по обдуманному решению, приводит ее к
гибели, ибо, нанеся подобное оскорбление могущественнейшей женщине Европы,
она наживает в ней непримиримого врага. Истинная властительница может
многое стерпеть и простить, но только не сомнение в своем праве на власть.
Естественно, что с этой минуты Елизавета рассматривает Марию Стюарт как
опаснейшую соперницу, как тень за своим троном. Отныне, что бы ни говорили
и ни писали друг другу обе королевы, все будет притворством и ложью,
попыткой замаскировать тайную вражду; но эту трещину ничем уже не
закроешь. В политике, как и в жизни, полумеры и влияние причиняют больше
вреда, нежели энергичные и решительные действия. Всего лишь символически
вписанная в герб Марии Стюарт английская корона будет стоить больше крови,
чем пролилось бы ради настоящей короны в настоящей войне. Открытая борьба
раз и навсегда внесла бы в дело полную ясность, тогда как подспудная,
лукавая борьба постоянно возобновляется, отравляя обеим женщинам жизнь и
власть.
Роковой герб с английскими регалиями фигурирует также на турнире по
случаю мира, заключенного в Като-Камбрези (*14): в июле 1559 года его
горделиво несут для общего обозрения перед le Roi Dauphin et la Reine
Dauphine. Рыцарственный король Генрих II не упускает случая преломить
копье pour l'amour des dames [ради любви прекрасных дам (фр.)], и каждый
понимает, какую даму он имеет в виду: красавицу Диану де Пуатье
[(1499-1566) - фаворитка французского короля Генриха II, сохранявшая на
него влияние до самой его смерти (1559), несмотря на противодействие
королевы Екатерины Медичи], горделиво взирающую из ложи на своего
царственного возлюбленного. Но безобидная игра внезапно превращается в
нечто крайне серьезное. Этому поединку суждено решить судьбу истории.
Капитан шотландской лейб-гвардии Монтгомери, чье копье уже раскололось,
так неловко хватил древком своего противника - короля, что ранил его в
глаз, и король замертво упал с коня. Рану поначалу считают неопасной, но
король так и не приходит в себя; охваченные ужасом, стоят у ложа
умирающего члены его семьи. Несколько дней могучий организм храброго Валуа
борется со смертью, и наконец десятого июля сердце его перестает биться.
Французский двор и и минуты глубокой скорби чтит обычай, как высшего
своего властелина. Когда королевская фамилия покидала замок, Екатерина
Медичи, супруга Генриха II, вдруг замедлила шаг у порога: с этого часа,
сделавшего ее вдовой, первое место при дворе принадлежит женщине, которую
этот же час возвел на трон Франции. Трепетным шагом, смущенная и
растерянная, переступает Мария Стюарт порог - супруга нового французского
короля проходит мимо вчерашней королевы. Этим единственным шагом
семнадцатилетняя отроковица опередила всех своих сверстниц, достигнув
высшей ступени власти.
3. ВДОВСТВУЮЩАЯ КОРОЛЕВА И ВСЕ ЖЕ КОРОЛЕВА (июль 1560 - август 1561)
Ничто так резко не повернуло линию жизни Марии Стюарт в сторону
трагического, как та коварная легкость, с какою судьба вознесла ее на
вершину земной власти. Ее стремительное восхождение напоминает взлет
ракеты: шести дней - королева Шотландии, шести лет - нареченная одного из
могущественнейших принцев Европы, семнадцати - королева Французская, она
уже в зените власти, тогда как ее душевная жизнь еще, в сущности, и не
начиналась. Кажется, будто все сыплется на нее из неисчерпаемого рога
изобилия, ничто не приобретено собственными силами, не завоевано
собственной энергией; здесь нет ни трудов, ни заслуг, а только наследие,
дар, благодать. Как во сне, где все проносится в летучей многоцветной
дымке, видит она себя то в подвенечных, то в коронационных одеждах, и,
раньше чем этот преждевременный расцвет может быть воспринят прозревшими
чувствами, весна отцвела, развеялась, миновала, и королева просыпается
ошеломленная, растерянная, обманутая, ограбленная. В возрасте; когда
другие лишь начинают желать, надеяться, стремиться, она уже познала все
радости триумфа, так и не успев душевно ими насладиться. Но в этой
скороспелости судьбы кроется, как в зерне, и тайна гложущего ее
беспокойства, ее неудовлетворенности; кто так рано был первым в стране,
первым в мире, уже не сможет примириться с ничтожной долею. Только слабые
натуры покоряются и забывают, сильные же мятутся и вызывают на неравный
бой всесильную судьбу.
И в самом деле: промелькнет, как сон, короткая пора ее правления во
Франции, как быстрый, беспокойный, тягостный и тревожный сон. Реймский
собор, где архиепископ венчает на царство бледного больного мальчика и где
прелестная юная королева, украшенная всеми драгоценностями короны, сияет
среди придворных, как стройная грациозная полурасцветшая лилия, дарит, ей
один лишь сверкающий миг, в остальном летописцы не сообщают ни о каких
празднествах и увеселениях. Судьба не дала Марии Стюарт времени создать
грезившийся ей двор трубадуров, где процветала бы поэзия и все искусства,
ни живописцам времени запечатлеть на полотне монарха и его прелестную
супругу в царственных одеждах, ни летописцам - обрисовать ее характер, ни
народу - познакомиться со своими властителями, а тем более их полюбить;
словно две торопливые тени, гонимые суровым ветром, проносятся эти детские
фигуры в длинной веренице французских королей.
Ибо Франциск II болен и с самого рождения обречен ранней смерти, как
меченное лесником дерево. Робко смотрят усталые, с тяжелыми веками глаза,
словно испуганно открывшиеся со сна на бледном одутловатом лице мальчика,
чей внезапно начавшийся и потому неестественно быстрый рост еще больше
подрывает его силы. Постоянно кружат над ним врачи и настойчиво советуют
беречь себя. Но в душе этого полуребенка живет мальчишески честолюбивое
стремление ни в чем не отставать от стройной, крепкой своей подруги,
страстно приверженной охоте и спорту. Чтобы казаться здоровым и
мужественным, он принуждает себя к бешеной скачке и непосильным физическим
упражнениям: но природу не обманешь. Его отравленная, неизлечимо вялая
кровь - проклятое дедовское наследие - словно нехотя течет по жилам;
подверженный приступам лихорадки, он осужден в ненастную погоду томиться в
четырех стенах, изнывая от страха, нетерпения и усталости, жалкая тень,
вечно окруженная заботой бесчисленных врачей. Такой незадачливый король
внушает придворным скорее жалость, чем уважение, в народе же, напротив,
ползут зловещие слухи, будто он болен проказой и, чтобы исцелиться,
купается в крови свежезарезанных младенцев; угрюмо, исподлобья глядят
крестьяне на хилого мальчика, с безжизненной миной проезжающего мимо них
на рослом скакуне; что же до придворных, то, опережая события, они
предпочитают толпиться вокруг королевы-матери Екатерины Медичи и
престолонаследника Карла. Слабым, безжизненным рукам трудно удержать
бразды правления; время от времени мальчик выводит корявым, нетвердым
почерком свою подпись "Francois" под указами и актами, на деле же правят
Гизы, родичи Марии Стюарт, а он только борется за то, чтобы уберечь в себе
гаснущее здоровье и жизнь.
Счастливым супружеством - если это было супружество - подобное
вынужденное затворничество и вечные опасения и тревоги не назовешь. Но
ничто не говорит и о том, что эти, в сущности, дети не ладили меж собой:
даже злоязычный двор, давший Брантому материал для его "Vie des dames
galantes" ["Жизнь легкомысленных дам" (фр.)], не находит оснований
обвинять или заподозрить Марию Стюарт в чем-либо предосудительном; еще
задолго до того, как соображения государственной пользы соединили их перед
алтарем, Франциск и Мария Стюарт были товарищами детских игр, и вряд ли в
отношениях юной четы эротическое играло заметную роль; пройдут годы,
прежде чем в Марии Стюарт вспыхнет способность к самозабвенной любви, и,
уж во всяком случае, не Франциску, изнуренному лихорадкой юнцу, дано было
пробудить эту сдержанную, замкнувшуюся в себе натуру. Конечно, Мария
Стюарт с ее добрым, жалостливым сердцем, и мягким, незлобивым характером
заботливо ходила за больным супругом; ведь если не чувство, то разум
подсказывал ей, что блеск и величие власти зависят для нее от дыхания и
пульса бедного хилого мальчика и что, оберегая его жизнь, она защищает и
свое счастье. Да, в сущности, недолгая пора их правления и не давала
простора для безмятежного счастья; в стране назревает восстание гугенотов,
и после Амбуазского заговора (*15), угрожавшего самой королевской чете,
Мария Стюарт платит печальную дань обязанностям правительницы. Она должна
присутствовать на казни мятежников, видеть - и это впечатление глубоко
западет ей в душу, чтобы, точно в магическом зеркале, вспыхнуть в ее
собственный час, - как живого человека со связанными руками толкают на
колени перед плахой и как размахнувшийся топор с тупым гудящим
скрежетанием вонзается в затылок, и голова, обливаясь кровью, катится на
песок, - видение достаточно страшное, чтобы погасить в ее памяти
сверкающее зрелище венчания в Реймском соборе. А затем одна недобрая весть
обгоняет другую: ее мать, Мария де Гиз, правящая вместо нее в Шотландии,
умирает в июне 1560 года, в то время как страну раздирают жестокие
религиозные распри, а на границе кипит война и англичане проникли далеко в
глубь страны. И вот уже Мария Стюарт вынуждена облачиться в траурные
одежды, она, бредившая, как девочка, праздничными нарядами. Столь любимая
ею музыка должна замолкнуть, танец - замереть. И снова костлявою рукою
стучится смерть в сердце и в дверь: Франциск II все более слабеет,
отравленная кровь беспокойно ударяет в виски и звенит в ушах. Он уже не в
силах ходить и сидеть в седле, в постели переносят его с места на место.
Наконец воспаление прорывается в ухо гноем, все искусство врачей не в
силах ему помочь, и 6 декабря 1560 года злосчастный мальчик упокоился.
Трагическим символом повторяется между обеими женщинами - Екатериной
Медичи и Марией Стюарт - сцена у одра смерти. Не успел Франциск II
испустить последний вздох, как Мария Стюарт, утратившая французский
престол, пропускает вперед в дверях Екатерину Медичи - молодая
вдовствующая королева уступает дорогу старшей. Она уже не первая дама
королевства, а вторая, как и раньше; только год прошел, а сон уже
рассеялся; Мария Стюарт больше не французская королева, а всего лишь то,
чем она была с первой минуты и пребудет до последней: королева
Шотландская.
Сорок дней длится по французскому придворному этикету первый, глубокий
траур для вдовствующей королевы. Во время этого сурового затворничества ей
не дозволено ни на минуту покидать свои покои; в течение первых двух
недель никто, кроме нового короля и его ближайших родственников, не должен
навещать ее в искусственном склепе - затемненной комнате, освещенной
слабым мерцанием свечей. Пусть женщины простонародья одеваются во все
черное - всеми признанный траурный цвет: ей одной подобает le deuil blanc
- белый траур. В белоснежном чепце, обрамляющем бледное лицо, в белом
парчовом платье, белых башмаках и чулках и только в черном флере поверх
этого призрачного сияния - такой выступает Мария Стюарт в те дни, такой
предстает на знаменитом холсте Жане (*16) и такой же рисует ее Ронсар в
своем стихотворении:
Un crespe long, subtil et delie
Ply contre ply, retors et replie
Habit de deuil, vous sert Ie couverture,
Depuis Ie chef jusques a la ceinture,
Que s'enfle ainsi qu'un voile quand Ie'vent
Soufle la barque et la cingle en avant.
De tel habit vous etiez accoutree
Partant, helas! de la belle contree
Dont aviez eu le sceptre dans la main,
Lorsque, pensive et baignant votre sein
Du beau cristal de vos larmes coulees
Triste marchiez par les longues allees
Du grand jardin de ce royal chateau
Que prend son nom de la beaute des eaux.
В прозрачный креп одеты были вы,
На бедра ниспадавший с головы
В обдуманном и строгом беспорядке.
Весь перевит, искусно собран в складки,
Вздувался он, как парус в бурный час,
Покровом скорби облекая вас.
В такой одежде вы двору предстали,
Когда свой трон и царство покидали,
И слезы орошали вашу грудь,
Когда, пускаясь в незнакомый путь,
На все глядели вы печальным взглядом,
В последний раз любуясь дивным садом
Того дворца, чье прозвище идет
От синевы кругом журчащих вод.
В самом деле, прелесть и обаяние юной королевы нигде не выступают так
убедительно, как на портрете Жане; созерцательное выражение придает ее
взору необычную ясность, а однотонная, ничем не нарушаемая белизна платья
подчеркивает мраморную бледность кожи; в этой скорбной одежде ее
царственное благородство проступает гораздо отчетливее, чем на ранних
портретах, показывающих ее во всем блеске и великолепии высокого сана,
осыпанную каменьями и украшенную всеми знаками власти.
Благородная меланхолия звучит в строках, которые сама она посвящает
памяти умершего супруга в виде надгробного плача - строках, достойных пера
ее маэстро и учителя Ронсара. Даже написанная не рукой королевы, эта
кроткая нения [погребальная песнь (лат.)] трогала бы нас своей
неподдельной искренностью. Ибо осиротевшая подруга говорит не о страстной
любви - никогда Мария Стюарт не лгала в поэзии, как лгала в политике, - а
лишь о чувстве утраты и одиночества:
Sans cesse mon coeur sent
Le regret d'un absent
Si parfois vers les cieux
Viens a dresser ma veue
Le doux traict de ses yeux
Je vois dans une nue;
Soudain je vois dans l'eau
Comme dans un tombeau
Si je suis en repos
Sommeillant sur ma couche,
Je le sens qu'il me touche:
En labeur, en recoy
Toujours est pres de moy.
Как тяжко ночью, днем
Всегда грустить о нем!
Когда на небеса
Кидаю взгляд порою,
Из туч его глаза
Сияют предо мною.
Гляжу в глубокий пруд -
Они туда зовут.
Одна в ночи тоскуя,
Я ощущаю вдруг
Прикосновенье рук
И трепет поцелуя.
Во сне ли, наяву -
Я только им живу.
Скорбь Марии Стюарт об ушедшем Франциске II несомненно нечто большее,
чем поэтическая условность, в ней чувствуется подлинная, искренняя боль.
Ведь она утратила не только доброго, покладистого товарища, не только
нежного друга, но также и свое положение в Европе, свое могущество, свою
безопасность. Вскоре девочка-вдова почувствует, какая разница, быть ли
первой при дворе, королевой, или же отойти на второе место, стать
нахлебницей у нового короля. Трудность ее положения усугубляется враждой,
которую питает к ней Екатерина Медичи, ее свекровь, ныне снова первая дама
французского двора; по-видимому, Мария Стюарт смертельно обидела
чванливую, коварную дочь Медичи как-то пренебрежительно отозвавшись о
происхождении этой "купеческой дочки", несравнимом с ее собственным,
наследственным королевским достоинством. Подобные бестактные выходки -
неукротимая шальная девчонка не раз позволит себе то же самое и в
отношении Елизаветы - способны посеять между женщинами больше недобрых
чувств, чем открытые оскорбления. И едва лишь Екатерина Медичи, двадцать
долгих лет обуздывавшая свое честолюбие - сначала ради Дианы Пуатье, а
потом ради Марии Стюарт, - едва лишь она становится правительницей, как с
вызывающей властностью дает почувствовать свою ненависть к обеим павшим
богиням.
Однако никогда Мария Стюарт - и тут ясно выступает на свет самая яркая
черта ее характера: неукротимая, непреклонная, чисто мужская гордость, -
никогда она не останется там, где чувствует себя лишь второй, никогда ее
гордое, горячее сердце не удовлетворится скромной долей и половинным
рангом. Лучше ничто, лучше смерть. На мгновение ей приходит мысль
удалиться в монастырь, отказаться от высокого сана, раз самый высокий сан
в этой стране ей более недоступен. Но слишком велик еще соблазн жизни:
отречься навсегда от ее услад значило бы для восемнадцатилетней попрать
свою природу. А кроме того, не ушла еще возможность возместить утерянную
корону другой, не менее драгоценной. Испанский король поручает своему
послу сватать ее за дона Карлоса, будущего властителя двух миров;
австрийский двор присылает к ней тайных посредников; короли шведский и
датский предлагают руку и престол. К тому же есть у нее и своя
наследственная шотландская корона, да и ее притязание на вторую,
английскую корону покамест еще в полной силе. Неисчислимые возможности
по-прежнему ждут юную вдовствующую королеву, эту женщину, едва достигшую
полного расцвета. Правда, чудесные дары уже не сыплются на нее с неба и не
преподносятся ей на блюдце благосклонной судьбой, их приходится с великим
искусством и терпением отвоевывать у сильных противников. Но с таким
мужеством, с такой красотою, с такой юной душой в горячем, цветущем теле
можно отважиться и на самую высшую ставку. Исполненная решимости,
приступает Мария Стюарт к битве за свое наследие.
Разумеется, прощание с Францией дается ей нелегко. Двенадцать лет
провела она при этом княжеском дворе, и прекрасная, изобильная, богатая
чувственными радостями страна для нее в большей мере родина, чем Шотландия
ее канувшего детства. Здесь ее опекают родичи по материнской линии, здесь
стоят замки, где она была счастлива, здесь творят поэты, что славят и
понимают ее, здесь вся легкая рыцарская прелесть жизни, столь близкая ее
душе. С месяца на месяц откладывает она возвращение в родное королевство,
хотя там давно ее ждут. Она навещает родственников в Жуанвилле и Нанси,
присутствует на коронационных торжествах своего десятилетнего шурина Карла
IX в Реймсе; словно охваченная таинственным предчувствием, ищет она все
новых поводов, чтобы отложить отъезд. Кажется, будто она ждет какого-то
внезапного поворота судьбы, который избавил бы ее от возвращения на
родину.
Ибо, каким бы новичком в заботах правления ни была эта
восемнадцатилетняя королева, одно ей хорошо известно, что в Шотландии ее
ждут тяжкие испытания. После смерти ее матери, управлявшей вместо нее
страной в качестве регентши, взяли верх протестантские лорды, ее злейшие
противники, и теперь они едва скрывают свое нежелание призвать в страну
ревностную католичку, приверженную ненавистной мессе (*17). Открыто
заявляют они - английский посол с восторгом доносит об этом в Лондон, -
что "лучше-де задержать приезд королевы еще на несколько месяцев и что,
кабы не долг послушания, они и вовсе рады бы никогда ее больше не видеть".
Втайне они уже давно ведут нечестную игру; так, они предлагали английской
королеве в мужья ближайшего претендента на престол, протестанта, графа
Аранского, чтобы незаконно подкинуть Елизавете корону, по праву
принадлежащую Марии Стюарт. Столь же мало может она верить и сводному
брату, Джеймсу Стюарту, графу Меррею, по поручению шотландского парламента
приезжающему к ней во Францию: слишком он в хороших отношениях с
Елизаветой. Уж не на платной ли он у нее службе? Только неотложное ее
возвращение может своевременно подавить эти темные, глухие интриги; только
опираясь на наследственную отвагу, отвагу королей Стюартов, может она
утвердить свою власть. Итак, не рискуя потерять в один год вслед за первой
еще и вторую корону, томимая мрачными предчувствиями, с тяжелой душой
решается Мария Стюарт следовать зову, который исходит не от чистого сердца
и которому сама она верит лишь наполовину.
Но еще до возвращения на родину Марии Стюарт дают почувствовать, что
Шотландия граничит с Англией, где правит не она, а другая королева.
Елизавета не видит ни малейшего основания и не чувствует никакой
склонности идти в чем-либо навстречу своей сопернице и наследнице
престола, да и английский государственный секретарь Сесил с нескрываемым
цинизмом поддерживает каждый враждебный ее маневр: "Чем дольше дела
шотландской королевы останутся неустроенными, тем лучше для Вашего
Величества". Вся беда в том, что нелепые бутафорские притязания Марии
Стюарт на английский престол - предмет их распри - все еще не сняты с
повестки дня. Правда, между шотландскими и английскими делегатами заключен
в Эдинбурге договор, по которому первые от имени Марии Стюарт обязались
признать Елизавету "for all times coming", ныне и присно, правомочной
английской королевой. Но, когда договор был доставлен во Францию, Мария
Стюарт и ее супруг Франциск II уклонились от дачи своей подписи; никогда у
Марии Стюарт не поднимется рука скрепить подобное своей подписью, никогда
она, выставившая на своем знамени притязание на английский престол и
парадировавшая этим знаменем, никогда она его не опустит. Она, пожалуй,
готова из политических соображений отложить свое требование до лучших
времен, но ни за что Открыто и честно не откажется от наследия предков.
Но такой двойной игры в этом вопросе Елизавета не потерпит.
Представители шотландской королевы подписали от ее имени Эдинбургский
договор, пусть же и она скрепит его своей подписью. Признанием sub rosa,
негласным обещанием Елизавета не удовлетворится, для нее, протестантки и
правительницы страны, на добрую половину оставшейся верной католицизму,
католическая претендентка означает не только угрозу ее власти, но и самой
ее жизни. Пока эта контркоролева не откажется со всей прямотой от своих
притязаний, Елизавета не будет чувствовать себя настоящей королевой.
В этом спорном вопросе Елизавета, конечно, права; но она тут же ставит
свою правоту под сомнение, когда столь серьезный политический конфликт
стремится решить мелкими, пошлыми средствами. В политической борьбе у
женщин неизменно наблюдается опасная склонность ранить булавочными
уколами, разжигать распрю личной злобой; так и на сей раз дальновидная
правительница впадает в неизбежную ошибку всех женщин-политиков. Мария
Стюарт официально испросила для поездки в Шотландию так называемый safe
conduct - транзитную визу, как сказали бы мы сейчас: с ее стороны это было
скорее любезностью, данью чисто формальной официозной вежливости,
поскольку прямой путь в Шотландию морем ей не закрыт; предполагая ехать
через Англию, она как бы молчаливо давала противнице возможность для
дружеских переговоров. Елизавета, однако, тотчас же ухватилась за случай
нанести противнице булавочный укол. На учтивость она отвечает сугубой
неучтивостью, заявляя, что до тех пор не даст Марии Стюарт safe conduct,
пока та не подпишет Эдинбургский договор. Желая уязвить королеву, она
оскорбляет женщину; вместо открытой военной угрозы избирает бессильный и
злобный личный выпад.
Итак, завеса, скрывающая конфликт между обеими женщинами, сорвана, с
пылающими гневом глазами стала гордость против гордости. Сгоряча призывает
к себе Мария Стюарт английского посланника и негодующе набрасывается на
него. "Я в крайней на себя досаде, - говорит она ему, - надо же мне было
так забыться - просить вашу повелительницу об услуге, в которой я, в
сущности, не нуждаюсь. Мне так же мало потребно ее разрешение для поездки,
как и ей мое, куда б она ни вознамерилась ехать. Ничто не мешает мне
вернуться в мое королевство и без ее охранной грамоты и соизволения.
Покойный король пытался перехватить меня по дороге сюда, в эту страну,
однако, это не помешало мне, как вы знаете, господин посол, благополучно
доехать, и точно так же найдутся у меня теперь средства и пути для
возвращения, стоит лишь мне обратиться к друзьям... Вы говорите, что
дружба между королевой и мною как нельзя более желательна и полезна для
обеих сторон. Но у меня есть основание полагать, что ваша королева
держится иного мнения, иначе она не отнеслась бы к моей просьбе столь
недружественно. Похоже, что дружба моих непокорных подданных ей во сто
крат милее моей, их повелительницы, равного с нею сана, пусть и уступающей
ей в мудрости и опыте, однако все же ближайшей родственницы и соседки... Я
же ищу одной только дружбы, я не тревожу мира в ее государстве, не вступаю
в переговоры с ее подданными, хотя известно мне, что среди них немало
нашлось бы таких, кто с радостью откликнулся бы на любое мое предложение".
Внушительная угроза, скорее внушительная, нежели мудрая. Мария Стюарт
еще не успела ступить на берег Шотландии, а уже выдает свое тайное
намерение в случае надобности перенести борьбу с Елизаветой на английскую
землю. Посол учтиво увиливает от ответа: все эти недоразумения, говорит
он, проистекают оттого, что Мария Стюарт включила английский
государственный герб в свой собственный. Мария Стюарт тотчас же отводит
этот упрек: "В то время, господин посол, я находилась под влиянием короля
Генриха, моего свекра, а также моего царственного господина и супруга, я
только выполняла их пожелания и приказы. После же их смерти я, как вам
известно, воздерживалась носить титул и герб английской королевы. Хотя, к
слову сказать, я не вижу ничего оскорбительного для моей августейшей
кузины в том, что, будучи такой же королевой, как она, ношу английский
герб, ведь носят же его другие лица, и куда с меньшим правом, чем я. Не
станете же вы отрицать, что одна из моих бабок была сестрой ее
августейшего родителя [мать Иакова V Маргарита Тюдор была старшей сестрой
Генриха VIII, дочерью Генриха VII], и к тому же старшей сестрой".
Опять под личиной дружбы блеснуло зловещее напоминание: подчеркивая
свое происхождение по старшей линии, Мария Стюарт вновь утверждает свои
преемственные права. И когда посол настоятельно просит ее, дабы рассеять
это недоразумение, подписать в согласии с данным ей словом Эдинбургский
договор, Мария Стюарт, как всегда, чуть речь зайдет об этом щекотливом
пункте, находит тысячу причин, чтобы отложить дело в долгий ящик: нет, она
ничего не может предпринять, не посоветовавшись с шотландским парламентом;
но точно так же и посол избегает каких-либо обещаний от имени Елизаветы.
Едва лишь переговоры доходят до этой критической точки, едва лишь одна из
королев должна безусловно и непреложно поступиться кое-чем из своих прав,
как начинаются увертки и ложь. Каждая придерживает свой козырь; так игра
затягивается до бесконечности, клонясь к трагической развязке. Резко
обрывает Мария Стюарт переговоры насчет охранной грамоты - вы словно
слышите скрежет разрываемой ткани: "Когда б мои приготовления не
подвинулись так далеко, быть может, недружественное поведение вашей
августейшей госпожи и помешало б моей поездке. Однако теперь я полна
решимости отважиться на задуманное, к чему бы это ни привело. Уповаю, что
ветер будет благоприятный и нам не придется приставать к английскому
берегу. Если же это случится, ваша августейшая госпожа заполучит меня в
свои руки. Пусть тогда делает со мной, что хочет, и если она столь
жестокосерда, что жаждет моей смерти, пусть принесет меня в жертву своему
произволу. Быть может, такой выход для меня и лучше, чем это земное
странствие. Да сбудется же и здесь воля господня!"
И снова в ее словах прорывается все тот же опасный, самонадеянный,
решительный тон. Скорее мягкая, беспечная и легкомысленная по натуре,
более склонная искать утех жизни, чем борьбы; Мария Стюарт становится
тверже стали, упрямой и смелой, едва дело коснется ее чести, ее
королевских прав. Лучше погибнуть, чем склонить выю, лучше королевская
блажь, чем малодушная слабость. В тревоге доносит посол в Лондон о своей
неудаче, и Елизавета, как более, мудрая и гибкая правительница, тотчас же
идет на уступки. Сразу же выправляется охранная грамота и отсылается в
Кале. Однако она приходит с двухдневным опозданием. Мария Стюарт тем
временем отважилась пуститься в дорогу, хоть в Ла-Манше ей угрожает
встреча с английскими каперами: лучше смело и независимо избрать опасный
путь, чем ценою унижения - безопасный. Елизавета упустила единственную
представившуюся ей возможность миром разрешить конфликт, обязав
благодарностью ту, кого она страшится как соперницы. Но политика и разум
редко следуют одним путем: быть может, именно такими упущенными
возможностями и определяется драматическое развитие истории.
Словно обманчивое сияние вечернего солнца, одевающее ландшафт в пурпур
и золото, предстает перед Марией Стюарт в прощальном спектакле, данном в
ее честь, вся пышность и великолепие французского церемониала. Ибо не
одинокой и всеми оставленной придется той, что царственной невестой
ступила на эту землю, покинуть места своего былого владычества; да будет
ведомо всем, что не бедной сирой вдовой, не слабой беспомощной женщиной
возвращается на родину шотландская королева, но что меч и честь Франции на
страже ее судьбы. От Сен-Жерменского дворца и до самого Кале провожает ее
блестящая кавалькада. На конях под богатыми чепраками, щеголяя
расточительной роскошью французского Ренессанса, бряцая оружием, в
золоченых доспехах с богатой инкрустацией, провожает вдовствующую королеву
весь цвет французской нации - впереди в парадной карете трое ее дядей,
герцог де Гиз и кардиналы Лотарингский и Гиз. Марию Стюарт окружают четыре
верные Марии, знатные дамы, служанки, пажи, поэты и музыканты; следом за
пестрым поездам везут тяжелые сундуки с драгоценной утварью и в закрытом
ковчежце - сокровища короны. Королевой, во всем блеске и славе, среди
почестей и поклонения, такой же, какой она прибыла сюда, покидает Мария
Стюарт отчизну своего сердца. Отлетела только радость, когда-то сиявшая в
глазах ребенка. Проводы - это всегда лишь закатное сияние, последняя
вспышка света на пороге ночи.
Большая часть княжеского поезда остается в Кале. Дворяне возвращаются
домой. Завтра им предстоит в Лувре служить другой королеве, ведь для
царедворца важен сан, а не человек, его носящий. Все они забудут Марию
Стюарт; едва лишь ветер надует паруса галеонов, от нее отвернутся сердцем
все те, кто сейчас, возведя горе восторженные очи и пав на колени,
клянется ей в вечной преданности и на расстоянии. Проводы для этих
всадников - всего лишь пышная церемония, подобная коронации или
погребению. Искреннюю печаль, неподдельное горе ощущают при отъезде Марии
Стюарт только поэты, чьей более чуткой душе дан вещий дар предвидеть и
пророчить. Они знают: с отъездом этой молодой женщины, грезившей о дворе -
прибежище радости и красоты, музы покинут Францию; наступает темная пора
как для них, так и для других французов - пора политической борьбы,
междоусобиц и распрей, пора гугенотских восстаний, Варфоломеевской ночи
[массовая резня гугенотов в Париже в ночь на 24 августа 1572 г., праздник
святого Варфоломея], фанатиков и изуверов. Уходит все рыцарское и
романтическое, все светлое и беспечально прекрасное - вместе с этим юным
видением уходит и расцвет искусств. Созвездие "Плеяды" (*18), поэтический
семисвечник, скоро померкнет под омраченным войною небом. С Марией Стюарт,
печалуются поэты, отлетают столь любезные нам радости духа:
Ce jour Ie meme voile emporta loin de France
Les Muses, qui songoient y faire demeureance.
В тот день корабль унес от наших берегов
Всех муз, во Франции нашедших верный кров.
И снова Ронсар, чье сердце молодеет при виде юности и красоты, в своей
элегии "Au depart" ["На прощание" (фр.)] прославляет очарование Марии
Стюарт, словно хочет удержать в стихах то, что навек утрачено для его
восхищенных взоров, и в искренней скорби создает поистине красноречивую
жалобу:
Comment pourroient chanter les bouches des poetes,
Quand, par vostre depart les Muses sont muettes?
Tout ce qui est de beau ne se garde longtemps,
Les roses et les lys ne regnent qu'un printemps.
Ainsi votre beaute seulement apparue
Quinze ans en notre France, est soudain disparue,
Comme on voit d'un eclair s'evanouir le trait,
Et d'elle ne laisse sinon le regret,
Sinon le deplaisir qui me remet sans cesse
Au coeur le souvenir d'une telle princesse.
Как может петь поэт, когда, полны печали,
Узнав про ваш отъезд, и музы замолчали?
Всему прекрасному приходит свой черед,
Весна умчится прочь, и лилия умрет.
Так ваша красота во Франции блистала
Всего пятнадцать лет, и вдруг ее не стало,
Подобно молнии, исчезнувшей из глаз,
Лишь сожаление запечатлевшей в нас,
Лишь неизбывный след, чтоб в этой жизни бренной
Я верность сохранил принцессе несравненной.
Двор, знать и благородное рыцарство забудут отсутствующую, одни лишь
поэты останутся верны своей королеве; ибо в глазах поэтов несчастье - это
истинное благородство, и та, чью гордую красоту они воспели, станет им
вдвое дороже в своей печали. Верные провожатые, восславят они ее Жизнь и
смерть. Когда человек возвышенной души проживет свою жизнь, уподобив ее
стихам, драме или балладе, всегда найдутся поэты, которые все снова и
снова станут воссоздавать ее для новой жизни.
В гавани в Кале уже дожидается великолепно разукрашенный, сверкающий
свежей белизной галеон; на этом адмиральском судне, на котором вместе с
шотландским развевается и французский королевский штандарт, сопровождают
Марию Стюарт ее вельможные дядья, избранные царедворцы и четыре Марии,
верные подруги ее детских игр; два других корабля его эскортируют. Галеон
еще не выбрался из внутренней гавани, еще не поставлены паруса, а первый
же взгляд, обращенный Марией Стюарт в неведомую морскую даль, натыкается
на зловещее знамение; только что вошедший в гавань баркас терпит крушение
у прибрежных скал, его пассажирам грозит смерть в волнах. Итак, первая
картина, которую видит Мария Стюарт, оставляя Францию, чтобы принять
бразды правления, становится мрачным символом: плохо управляемый корабль
погружается в морскую пучину.
Внушает ли ей это знамение безотчетный трепет, гнетет ли ее тоска об
утраченной отчизне или предчувствие, что прошлому нет возврата, но Мария
Стюарт не в силах отвести затуманенных глаз от земли, где она была так
молода и наивна, а следовательно, и счастлива. Проникновенно описывает
Брантом захватывающую грусть этого прощания: "Как только судно вывели из
гавани, задул бриз, и матросы развернули паруса. Сложив обе руки на корме
у руля, она громко зарыдала, обращая взоры к тому месту на берегу, откуда
мы отчалили, и повторяя все тот же грустный возглас: "Прощай, Франция!" -
пока над нами не сгустилась тьма. Когда ей предложили сойти в каюту, чтобы
отдохнуть, она решительно отказалась. Ей приготовили постель на фордеке.
Отходя ко сну, она строго наказала помощнику рулевого, чтобы, едва
рассветет, если французский берег будет еще в виду, он тотчас же ее
разбудил, хотя бы ему пришлось кричать над самым ее ухом. И судьба
благословила ее горячее желание. Ибо ветер вскоре улегся, пришлось идти на
веслах и за ночь судно ушло недалеко. При восходе солнца вдали еще
виднелся французский берег. Как только рулевой выполнил ее просьбу, она
вскочила с ложа и, не отрываясь, глядела вдаль, без конца повторяя все те
же слова: "Прощай, Франция! Франция, прощай! Я чувствую, что больше тебя
не увижу!"
4. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ШОТЛАНДИЮ (август 1561 года)
Непроницаемо густой туман - редкое явление летом у этих северных
берегов - окутывает все кругом, когда Мария Стюарт 19 августа 1561 года
высаживается в Лейте. Но как же отличается ее прибытие в Шотландию от
расставания с la douce France [милой Францией (фр.)]. Там с нею в
торжественных проводах прощался цвет французской знати: князья и графы,
поэты и музыканты соперничали в изъявлении преданности и подобострастной
почтительности. Здесь же никто ее не ждет; и только, когда суда пристают к
берегу, собирается изумленная толпа - несколько рыбаков в своей грубой
одежде, кучка слоняющихся без дела солдат, какие-то лавочники да
крестьяне, пригнавшие в город на продажу свой скот. Скорее робко, чем
восторженно, следят они, как богато разодетые именитые дамы и кавалеры
высаживаются на берег. Угрюмая встреча, мрачная и суровая, как душа этой
северной страны! Чужие смотрят на чужих. С первого же часа стесненной
душой познает Мария Стюарт ужасающую бедность своей родины: за пятидневный
переход по морю она удалилась вспять на целое столетие - из обширной,
богатой, благоденствующей, расточительной, упивающейся своей культурой
страны попала в темный, тесный, трагический мир. В городе, десятки раз
спаленном дотла, разграбленном англичанами и повстанцами, нет не только
дворца, но даже господского дома, где ее могли бы достойно приютить; и
королева, чтобы обрести кров, вынуждена заночевать у простого купца.
Первым впечатлениям присуща особая власть, неизгладимо запечатлеваются
они в душе. Должно быть, молодая женщина не отдает себе отчета, что за
неизъяснимая грусть сковала ей сердце, когда после тринадцатилетнего
отсутствия она, как чужая, снова ступила на родную землю. Тоска ли об
утраченном доме, бессознательное сожаление о той полной тепла и сладости
жизни, которую научилась она любить на французской земле; давит ли ее это
чужое серое небо или предчувствие грядущих бед? Кто знает - но только,
оставшись одна, королева, по словам Брантома, залилась безутешными
слезами. Не так, как Вильгельм Завоеватель (*19), не с гордой
самонадеянностью властителя ступила она уверенной и твердой стопой на
британский берег, нет, первое ее ощущение - растерянность, недоброе
предчувствие и страх перед событиями, таящимися во мгле.
На следующий день прискакал уведомленный о ее приезде регент, ее
сводный брат Джеймс Стюарт, более известный как граф Меррей; он прибыл с
несколькими дворянами, чтобы, спасая положение, хотя бы с какой-то
видимостью почета проводить королеву в уже недалекий Эдинбург. Но
парадного шествия не получилось. Англичане под неуклюжим предлогом, будто
они отправляются на поиски пиратов, задержали корабль с лошадьми ее двора,
здесь же, в захолустном Лейте, удается найти только одного пристойного
коня в более или менее сносной сбруе, которого и подводят королеве,
женщинам же и дворянам ее свиты приходится довольствоваться простыми
деревенскими клячами, набранными по окрестным конюшням и стойлам. Со
слезами глядит Мария Стюарт на это зрелище, и снова ей приходит на ум,
сколь много утратила она со смертью своего супруга и какая скромная доля -
оказаться всего лишь королевой Шотландской, после того как ты побыла
королевой Франции. Гордость не дозволяет ей явиться своим подданным с
таким жалким обозом, и вместо joyeuse entree [ликующего шествия (фр.)] по
улицам Эдинбурга она сворачивает со своей свитой в замок Холируд, стоящий
за городскими стенами. Дом, построенный ее отцом, тонет в вечерней мгле,
выделяются только круглые башни и зубчатая линия крепостных стен; суровые
очертания фасада, сложенного из массивного камня, производят при первом
взгляде почти величественное впечатление.
Но с какой ледяной будничностью встречают свою хозяйку, избалованную
французской роскошью, эти пустынные, угрюмые покои! Ни гобеленов, ни
праздничного сияния огней, которые, отражаясь в венецианских зеркалах,
отбрасывают свет от стены к стене, ни дорогих драпировок, ни мерцания
золота и серебра. Здесь годами не держали двора, в покинутых покоях давно
заглох беззаботный смех, никакая королевская рука после кончины ее отца не
подновляла и не украшала этот дом; отовсюду ввалившимися очами глядит
нищета, извечное проклятие ее королевства.
Однако едва в Эдинбурге услыхали, что королева прибыла в Холируд, как
жители, несмотря на поздний час, высыпали из домов и потянулись за
городские ворота ее приветствовать. Не удивительно, что изысканным,
изнеженным французским придворным эта встреча показалась грубоватой и
неуклюжей: ведь у эдинбургских обывателей нет своих musiciens de la cour
[придворных музыкантов (фр.)], чтобы позабавить ученицу Ронсара
сладостными мадригалами и искусно положенными на музыку канцонами. Только
по стародавнему обычаю могут они восславить свою королеву. Натаскав
валежника - единственное, чем богата эта негостеприимная местность, - они
раскладывают на площадях костры, свои излюбленные Bonfires, и жгут их до
глубокой ночи. Толпами собираются они под ее окнами и на волынках, дудках
и других нескладных инструментах исполняют нечто, что на их языке зовется
музыкой, изощренному же слуху гостей представляется какой-то адской
какофонией; грубыми мужскими голосами распевают они псалмы и духовные
гимны - единственное, чем они могут приветствовать гостей, так как мирские
песни строго-настрого заказаны им кальвинистскими пастырями. Но Мария
Стюарт рада сердечному приему, во всяком случае, она смеется и
благосклонно приветствует свой народ. Так, по крайней мере на первые часы
прибытия, между государыней и ее подданными воцаряется единомыслие, какого
здесь не знавали уже десятки лет.
В том, что неискушенную в политике правительницу ждут огромные
трудности, отдавали себе отчет и сама королева и ее советники.
Пророческими оказались слова умнейшего из шотландских вельмож Мэйтленда
Летингтонского, писавшего по поводу приезда Марии Стюарт, что он послужит
причиною многих удивительных трагедий (it could not fail to raise
wonderful tragedies). Даже энергичный, решительный мужчина, правящий
железной рукой, не мог бы надолго умиротворить эту страну, а тем более
девятнадцатилетняя, несведущая в делах правления женщина, ставшая чужой в
собственной стране! Нищий край; развращенная знать, радующаяся любому
поводу для смуты и войны; бесчисленные кланы, только и ждущие случая
превратить свои усобицы и распри в гражданскую войну; католическое и
протестантское духовенство, яростно оспаривающее друг у друга первенство;
опасная и зоркая соседка, искусно разжигающая всякую искру недовольства в
открытый мятеж, и ко всему этому враждебные происки мировых держав,
бесстыдно втравливающих Шотландию в свою кровавую игру - в таком положении
застает страну Мария Стюарт.
В тот момент, когда она появляется в Шотландии, борьба достигла высшего
накала. Вместо набитых деньгами сундуков ей досталось от матери пагубное
наследие (поистине damnosa hereditas) - религиозная вражда, свирепствующая
в этой стране с особенной силою. За те годы, что она, баловница счастья,
беспечно жила во Франции, Реформации удалось победоносным маршем войти в
Шотландию. Через дома и усадьбы, через города и веси, через родство и
свойство пролегла чудовищная трещина: дворяне - одни католики, другие
протестанты; города прилежат к новой вере, деревни - к старой; клан
восстал против клана, род против рода; вражда между обоими лагерями
постоянно разжигается фанатичными священниками и поддерживается кознями
иноземных государей. Особенную опасность для Марии Стюарт представляет то,
что наиболее могущественная и влиятельная часть ее дворянства объединилась
во враждебном ей кальвинистском лагере; возможность разжиться богатыми
церковными землями вскружила головы властолюбивым мятежникам. Наконец-то
представился им случай выступить против своей монархини в тоге
добродетели, на положении "лордов конгрегации", заступников веры, тем
более что содействие Англии им обеспечено. Скуповатая Елизавета уже более
двухсот фунтов пожертвовала на то, чтобы с помощью смут и вооруженных
походов вырвать Шотландию из-под власти католиков Стюартов, и даже сейчас,
после торжественно заключенного мира, большинство подданных соперницы
тайно состоит у нее на службе. Мария Стюарт может одним ударом
восстановить равновесие, стоит ей лишь перейти в протестантскую веру, и
часть ее советников усиленно на этом настаивает. Но недаром Мария Стюарт
из дома Гизов. По матери она в кровном родстве с самыми горячими
поборниками католицизма, да и сама она, хоть и чужда, фарисейскому
благочестию, все же горячо и убежденно привержена вере отцов и предков.
Никогда не откажется она от своего исповедания и даже в минуты величайшей
опасности, по обычаю смелой натуры, предпочтет неугасимую борьбу хотя бы
одному трусливому шагу, противному ее совести и чести. Но тем самым между
ней и ее дворянством пролегла непроходимая пропасть; когда властителя и
его подданных разделяют религиозные верования, это к добру не приводит;
весы не могут вечно колебаться, та или другая чаша должна перевесить. В
сущности, у Марии Стюарт один только выбор - возглавить в стране
Реформацию или пасть ее жертвой. Неудержимый раскол между Лютером (*20),
Кальвином (*21) и Римом неисповедимою волею судеб именно в ее участи
получает свое драматическое разрешение; личный конфликт между Марией
Стюарт и Елизаветой, между Англией и Шотландией призван решить - и в этом
его огромное значение - также и конфликт между Англией и Испанией, между
Реформ...
