Паскаль Брюкнер. Божественное дитя
страница №3
... - Конечно, ведь я перечу Вам, а Вы этого не выносите!- Луи, ты просто трус, но ты будешь страдать, как и другие, поверь Мне.
И в один прекрасный день ты умрешь. Как все.
- Посмотрим. В любом случае Селина мне поможет.
- Да, кстати, именно о Селине Я хотел с тобой поговорить.
- Это еще зачем?
- Ты обратил внимание, что она молчит с тех пор, как появилась на свет?
- Да, и что же?
- Чем ты это объяснишь?
- Ну, не знаю, она выжидает или ей мешают?
- Дорогой малыш, ты очень далек от истины. Твоя Селина, дитя мое,
превратилась в полную идиотку.
И Бог хладнокровно поведал Луи, как разрушился мозг его сестры при
контакте с воздухом, как испарилась ее память, - она забыла все и никогда не
сможет восстановить утраченные способности. Та, что считала себя равной
Эйнштейну и Марии Кюри, обречена остаться на уровне умственного развития
деревенского дурачка.
- Вы лжете! - завопил Луи. - Селина молчит, чтобы свыкнуться с миром,
чтобы приспособиться к нему, Вы лжете...
Но Бог уже растворился в эфире, а в материнской утробе повисло тяжкое
молчание.
Луи надолго впал в прострацию. Итак, он остался один, без союзницы во
внешнем мире, и помочь ему уже никто не сможет. Его редкие волосики вставали
дыбом при мысли, что и он мог бы, родившись, в одну секунду потерять все,
что было накоплено трудами многих месяцев! Больше чем когда-либо он
утвердился в решимости забаррикадироваться в своем жилище, как за стенами
мощной крепости. Он возненавидел мать еще сильнее за то, что из-за нее
Селина появилась на свет, и дал клятву поквитаться с ней за это ужасное
злодейство. Она еще познает муки материнства! Луи походил на жильца, у
которого отключили воду, свет и отопление, а тот, готовясь защищаться,
заколачивает окна и сдвигает мебель к двери. Жилец намеревался вынести
многомесячную осаду. Для начала Луи отрастил ногти, обгрыз их с боков и
заточил торчащие концы, словно лезвия бритвы. Если его попытаются обойти
хитростью, он одним движением руки перережет вены и артерии Мадлен. Она
утонет в собственной крови. Если бы только он мог заполучить хоть один
железный крючок вместо пальчиков! Укрываясь за внутренними органами своей
родительницы, как хищный зверь, он ожидал схватки, изготовившись к прыжку.
Мадлен следовало знать, что при малейшем намеке на измену он убьет ее без
всякой жалости. Луи превратился в воина-гладиатора: обезумев от
подозрительности, видя вокруг лишь уловки и ложь, он не покидал свой пост ни
на минуту и почти перестал спать.
Это окончательно подорвало его силы. Все же он был еще очень мал! За
взрывом ненависти следовал долгий период оцепенения. Читать ему было нечего,
ум его засыхал, иссякал, истощенный бессонницей и постоянным бдением. Много
раз он поддавался искушению сдаться, махнуть на все рукой. Он уже не мог
выносить постоянного нервного напряжения. Мадлен же, со своей стороны,
ощущала полный упадок сил. В девятнадцать лет она чувствовала себя разбитой,
как матрона, перенесшая десять родов. В самых ужасных кошмарах своего
детства она и помыслить не могла о подобном испытании. Ее настигла
заслуженная кара за желание выделиться из общей массы - и она молила
родителей о снисхождении. Те не желали ничего прощать, упрекали ее в том,
что она трусливо отступила перед маленьким засранцем-шантажистом, угрожали
неизбежным возмездием, обещали увеличить долг до немыслимых размеров. Много
дней она колебалась, разрываясь между взаимоисключающими приказами родителей
и собственного отпрыска - но если неудачу потерпел даже Бог, то как могла
она надеяться на успех? В конце концов, ослабев от добровольного поста, она
решила уступить сыну. Теперь ее уже не так ужасала мысль, что он задержится
в ней на несколько месяцев или, быть может, лет. Надо свыкнуться с ним, как
с хронической и, возможно, неизлечимой болезнью.
В один прекрасный день она выкинула белый флаг: сняла трубку и
позвонила по внутреннему телефону.
- Мама? Ты решилась наконец! Я рад, что ты образумилась. План Фонтана
доказал свою нежизнеспособность - да, да, я знаю о Селине. Мне сказал об
этом Бог. Согласен, с Его стороны это не слишком красиво. Я рассердился на
тебя, но ведь ты не могла знать, что соприкосновение с воздухом вызовет у
моей сестры амнезию. Поверь, мама, я - лучшее, что у тебя есть. Радуйся, что
я остался в тебе, - только благодаря мне исполнятся твои заветные мечты.
Если ты будешь слушаться меня, мы вместе свершим великие дела. Ты будешь
делать лишь то, что я скажу. Я не прошу любить меня, этого слова я не
понимаю, со мной надо просто смириться. Ты сама сотворила подобную ситуацию,
значит, тебе следует терпеливо сносить последствия.
Мадлен сдалась, хотя и повторила Луи, что будет счастлива, если он
когда-нибудь родится, подобно всем прочим. Прежде всего нужно было утолить
его телесный и духовный голод. На сей раз ребенок не желал пассивно
воспринимать труды великих умов - он хотел работать, имея тетрадь, линейку,
ручку и готовальню, дабы классифицировать накопившийся материал. Однако
ввиду тесноты его жилища от подобных вещей пришлось отказаться. Надо было
найти что-то другое, и Луи приказал Мадлен отправить Освальда к
специалистам. Те размышляли недолго. Поскольку слава Луи росла с каждым
днем, фирма по производству микропроцессоров изготовила для него - бесплатно
- самый маленький в мире компьютер вместе с принтером. Монитор был величиной
с кредитную карточку, клавиатура не превышала размерами почтовую марку, а
мышь походила на пуговицу. Машина, снабженная мощнейшими и почти
неисчерпаемыми элементами питания, весила четыреста граммов, и Мадлен ее
ввели через пищевод. В крошечных дискетах величиной с монетку в пять
сантимов содержалась огромная библиотека, равная примерно двумстам
пятидесяти тысячам страниц. Естественно, компьютер был подключен к
информационной системе, охватывающей всю планету. Фирма брала на себя
обязательство в ближайшие пять лет включить в программу все содержимое
Национальной библиотеки, равно как Библиотеки американского Конгресса и
Британского Музея. Для копирования текстов на дискеты будет создана
специальная команда. Это было чудо технического прогресса, не имеющее
аналогов, и Луи поблагодарил от всей души. Поскольку в дело вступили законы
конкуренции, ведущее предприятие по телекоммуникационным связям предложило
младенцу миниатюрную телефонную станцию, при помощи которой Луи мог
позвонить любому абоненту, обходясь отныне без материнского коммутатора. Все
телефонные разговоры велись бесплатно, и в скором времени его должны были
подключить к главнейшим спутникам.
Луи, в полном восторге от того, что обрел наконец независимость,
превратил свое логово в настоящий рабочий кабинет. Он полагал, что в
одиннадцать месяцев уже достиг оптимальных размеров и не стремился к
дальнейшему росту. Живя в ограниченном пространстве, он предоставлял
остальным глупо радоваться своему развитию, ибо только увеличением массы
тела могли скрыть они атрофию серого вещества. Его же заботило только
нормальное функционирование нейронов, нервных узлов и окончаний. По некоей
странной иронии судьбы мать с сыном словно бы обменялись потребностями: на
протяжении нескольких недель Мадлен, повинуясь материнскому инстинкту,
вытянулась вверх на пятнадцать сантиметров, достигнув неслыханного в ее
семействе роста в метр восемьдесят пять, тогда как вес ее достиг отметки в
сто пятьдесят килограммов. Рядом со своими низкорослыми родителями и
Освальдом она выглядела великаншей; с этой высоты она вдруг увидела отца с
матерью в подлинном свете - это были жестокие скупердяи, бессердечные
торгаши, гнусные лицемеры. И страх сполз с нее, как старая одежда. Ей было
необходимо раздаться вверх и вширь, чтобы обеспечить своему ребенку
приличные условия обитания. Она вновь стала выходить из дома, хотя двигалась
с трудом, и прохожие почтительно уступали дорогу этой полной матроне. Никто
не мог узнать в ней прежнюю робкую девушку.
Одно неприятное происшествие чуть было не нарушило идиллию. Как-то раз
в дом Кремеров ворвалась с весами под мышкой и с сумкой для вакцин медсестра
из Управления по охране матери и ребенка. Воспользовавшись тем, что Мадлен
дремала после обеда, а дверь была открыта, она попыталась проникнуть в
утробу, повторяя: "Прошу прощения, мадам, это обязательно для всех, младенца
нужно взвесить". Прыткой медсестре не удалось забраться слишком глубоко -
она застряла в Мадлен, как кошка в водосточной трубе. Не переставая
канючить: "Это мой долг, мадам!" - она отчаянно дрыгала ногами, не в силах
освободиться. Призванный на помощь Освальд стал тянуть ее за щиколотки,
тогда как Луи изнутри колотил по темени пятками. Впервые отец с сыном
действовали заодно. Уязвленная и вымокшая до нитки медсестра, потирая синяки
и шишки на голове, потребовала с родителей расписку. Мадлен дала зарок
охранять впредь все подступы к дому, а для начала стала запираться на ключ
во время послеполуденного отдыха.
Заручившись всеобщей поддержкой, Луи вновь приступил к своим
драгоценным занятиям - он решил повторить пройденный материал, начиная от
предшественников Сократа. У него была только одна задача - стать философом.
Как ни хотелось ему вытянуться во весь рост, наподобие устремленной во
Вселенную антенны, это оказалось невозможным даже в раздавшемся чреве -
поэтому работать приходилось, сидя перед экраном монитора. Он с величайшим
наслаждением выкурил бы сигарету или сигару, поскольку со времен Фрейда
именно эта поза стала типичной для интеллектуалов. Но коптить мамулю дымом?
Он вовсе не желал нарушать правила fair play! [честной игры (англ.)] К тому
же в убежище его не было вытяжки. Впрочем, недостаток пространства
компенсировался комфортом: комнатка его походила на улей, каюту корабля и
колыбель одновременно. Он вполне мог бы вести жизнь богатого рантье, чьи дни
текут в мирной беззаботности, и, задернув все занавески, браконьерствовать
на тучных угодьях мировой науки. Однако этот клопик, ростом едва ли в
полметра, вбил себе в голову, что избран свыше. Он не сомневался в этом:
цель существования заключалась в нем одном. Наставником своим он избрал
великого и бесподобного Гегеля, будучи уверен, что тот два столетия назад
писал именно для него, зная заранее, что ему предстоит пережить. Он
настолько убедил себя в этом, что читал труды прусского мыслителя как
пророчество, имеющее отношение к нему лично. История, говорил он,
завершается во мне, я есмь крохотный колосс духа. И горделиво выпячивал
грудь: к двум классическим категориям В-Себе и Для-Себя он добавил еще одну
- У-Себя. Он твердо верил, что этому понятию суждено блистательное будущее.
Опьяненный своими успехами, Премудрый Гном поставил себе грандиозную
цель - он решился прочесть все. Все, что было напечатано, высечено на камне,
запечатлено на бумаге или на папирусе - от начала времен до наших дней.
Сочинения литераторов и философов всего мира, сказки и легенды, а также
учебники, путеводители, альманахи, каталоги, архивы, регистры. Прочесть все,
чтобы избыть до конца бесконечное размножение текстов и выявить Единство в
бесчисленном множестве. Он будет опустошать библиотеки, подобно тому, как
потрошат труп, пока не превратится в один прекрасный день в воплощение
Логоса. Естественно, потребуются долгие годы, чтобы достичь этого
лучезарного идеала. Но подняться высоко можно только при великих
устремлениях. С прожорливостью людоеда он жаждал поглотить многовековые
традиции, превзойти границы, предписанные людскому племени. Дезертировав из
жизни, он получил колоссальное преимущество перед своими современниками: ему
удалось сократить физиологические потребности до минимума, так что плоть не
имела над ним никакой власти. Это была чисто духовная субстанция, в которой
происходил едва заметный обмен веществ, - поэтому с окружающей средой
осложнений почти не возникало. Правда, мозг его весил три с половиной
килограмма - куда больше, чем обычный, - и уже начинал прорастать вверх,
заставляя склонять голову. Итак, все пять чувств, что вводят в соблазн и
сбивают с пути истинного, были им укрощены, а Эрос вообще лишен права голоса
- отныне он мог целиком отдаться блаженству размышлений, пользуясь плодами
земли, но сохраняя при этом свою чистоту. Разумеется, и ему приходилось
отдавать долг природе, но все эти скромные выделения бесследно поглощались
материнской перерабатывающей фабрикой.
В том возрасте, когда обычные младенцы гугукают и пускают слюни, Луи
углубленно изучал атомистическую теорию Демокрита и понятие мифа у Платона.
Благодаря чтению и раздумьям он мог двигаться очень быстро во всех
направлениях, оставаясь при этом в состоянии полного покоя. В безмятежном
небытии материнской ночи он содрогался от наслаждения, обнаружив
какую-нибудь сверхгениальную концепцию или силлогизм. Тогда у него
поднималась температура, он впадал в некий духовный транс, из глаз его
струились слезы признательности и восхищения - это был настоящий
интеллектуальный экстаз, валивший его с ног, словно приступ эпилепсии. Порой
он даже терял сознание, а когда приходил в себя, то готов был умереть. Как
жить после прочитанной книги, открывшей во всем блеске вечные истины? Он
испытал подобную глубочайшую депрессию, когда ознакомился с "Критикой
чистого разума" Канта, "Этикой" Спинозы и трактатом Ницше "Так говорил
Заратустра". Он был раздавлен, уничтожен мощью их гения; после таких
потрясений он ощущал потребность расслабиться, сникнуть, словно опавшее
тесто, и позволял себе пососать молочка или же наслаждался классической
музыкой, которую мать негромко транслировала в утробу. Забившись в свое
теплое гнездо и не забыв привязаться, он засыпал, бормоча какую-нибудь
прекрасную максиму, - крохотный монашек, вынесенный за скобки реального
мира.
Слава Луи между тем уже перешагнула границы страны. Тогда доктор
Фонтан, проглотив обиду и подавив желчное расположение духа, решил проявить
инициативу и предложил Мадлен принять участие в грандиозной конференции в
Сорбонне, где малыш выступил бы перед ареопагом философов всего мира. Пора
было человечеству в полной мере осознать, чем является для него подобное
чудо. Мать с сыном ухватились за это предложение с энтузиазмом: Луи,
отъевшийся настолько, что едва помещался в матке, сгорал от нетерпения
показать себя во всем блеске. Фонтан при помощи сестры Марты, которой
интеллектуальные игры нравились куда больше, нежели хирургические
манипуляции, занялся организацией встречи и стал официальным импресарио
Язвительного Гнома. Заседание состоялось в Большой аудитории в один из
осенних дней. Мадлен, обнаженная от горла до пупка, возлежала на кровати. На
ее округлый живот были направлены две камеры, соединенные с громадным
экраном, а расположенные у брюшной полости датчики передавали голос Луи в
мощные микрофоны. Зал был набит избранной публикой, за которой наблюдали
принаряженные университетские служители; на улице многотысячная толпа
ожидала начала трансляции, Телевидение вело прямой репортаж с места события.
Члены Ученого совета, видные деятели науки и государственные мужи с ухмылкой
готовились к встрече, намереваясь сделать из Луи котлету. Заставить их
состязаться даже не с ребенком, а с младенцем в утробе, недозрелым плодом!
Будет чудом, если бедолага сумеет выговорить хотя бы первую букву алфавита!
И они начали дискуссию с нескрываемым злорадством.
Прежде всего малышу были предложены вопросы по основам сократовской
майевтики, картезианского сомнения, кантовских антиномий чистого разума. Луи
без всякого труда справился с поставленной задачей, чем поверг слушателей в
изумление. Равным образом он сумел изъяснить различия между понятиями
энтелехии и сущности, эйдоса и ноумена, раскрыл смысл дилеммы Лейбница о
нечто и ничто, а также подверг критике утверждение Дунса Скотта о том, что
мир прекрасен в соответствии с Божьей волей.
- Кстати, о Боге, - добавил, не удержавшись Луи, - я могу говорить с
полной ответственностью. Не так давно Он заходил ко мне за советом. Он был
не слишком-то доволен Собой, поверьте мне!
На протяжении дискуссии Крошка Луи, которому все-таки было трудно
скрыть свой возраст, несколько раз принимался с шумом сосать большой палец
на ноге. Как если бы Хайдеггер вдруг сунул в рот палец во время лекции! В
такие моменты малыш причмокивал от удовольствия, и мордашка его расплывалась
в младенческой улыбке. Порой ему требовалось, чтобы кто-нибудь хлопнул его
по спинке, давая возможность выпустить газы, когда он начинал тараторить
взахлеб, - но разве заслуживает внимания детское срыгивание, если речь идет
о крестном пути абсолютного разума у Гегеля? Иногда он портил воздух
пуканьем, но никто этого не замечал. Суровые мудрецы и влиятельные персоны
ошеломленно переглядывались, повторяя: "Это невероятно!" - но приходилось
признать очевидный факт. Эксперты и судебные исполнители подтвердили чистоту
произведенного опыта со всей категоричностью: здесь не было и намека на
чревовещание - о великих принципах европейской философии действительно
рассуждал младенец, лежавший в материнской утробе!
Луи упивался успехом: ему хотелось не только блеснуть познаниями, но
поразить слушателей, ошеломить их гениальностью своих суждений. Хотя больше
никто не задавал ему вопросов, он взял инициативу в свои руки, раскрыв
соотношение гегелевских понятий истинной и ложной бесконечности с
математической трансцендентальностью у Кантора, затем перешел к онтологии
небытия у Эрнста Блока - являюсь ли я тем, что я есть, или нахожусь в
становлении? - и сравнил с метафизическими рассуждениями Сартра о небытии
существующего и бытии несуществующего. Чувствительный только к красоте
слога, он жонглировал абстракциями и парадоксами, насыщал свою речь
силлогизмами и нанизывал друг на друга сентенции; наслаждаясь всеми гранями
мысли, он надувался от гордости, а слушатели его, оглушенные этим невиданным
педантизмом, втягивали голову в плечи, словно под обстрелом. Когда же он в
заключение упомянул о критическом анализе, которому французский математик
Анри Пуанкаре подверг априорные синтетические суждения Канта, публика не
выдержала. Почтенные мужи аплодировали стоя, со слезами на глазах, в зале
разразилась десятиминутная овация. Каждый жаждал притронуться к
Изумительному Мальцу, поздравить его и поблагодарить, а поскольку
изображение Луи на экране было расплывчатым - малыш не хотел, чтобы видели
его лицо, - стали умолять, чтобы он высунул хотя бы ручонку или ножку из
материнского чрева. Излишне рьяных поклонников пришлось отгонять от Мадлен,
и произошла небольшая давка. Как только спокойствие восстановилось,
председатель Ученого совета, величественный седовласый старец, в волнении
обратился к нему, утирая глаза носовым платком:
- Кто вы, Луи Кремер? Ангел или демон, гений или самозванец?
Маленький негодник не замедлил ответить. Прочистив горло, он возгласил
своим пронзительным голоском:
- Позвольте сказать вам, дорогие собратья по человечеству, что я
представляю собой уникальное существо. Уже на клеточной стадии я знал, куда
мне идти. Можно ли вообще утверждать, будто я был зачат в буквальном смысле
этого слова? Сомневаюсь. Быть может, я существовал всегда? Поэтому прошу вас
называть меня Луи, просто Луи, не добавляя фамилию, ибо у меня нет семьи.
Благодаря мне получил подтверждение факт, что зародыш является не начальной
фазой человеческого развития, а его логическим концом, после чего следует
неизбежное вырождение. Поскольку за внешними проявлениями трудно распознать
истину, я открою ее, оставаясь сокрытым. Рождение являет собой упадок. Я
избежал этого величайшего увечья, и тем самым все ваши иллюзии развеиваются,
не так ли?
Воспламенившись еще больше, плутишка набрал воздуха в легкие, чтобы
явить слушателям во всем блеске неистовый хоровод мыслей:
- Заветная моя тайна - это я сам, и я без устали пытаюсь разгадать
себя. Да, не подлежит сомнению, что я прибыл издалека, и именно во мне, если
воспользоваться формулой незабвенного старика Гегеля, заключено "Познание
как вещь в себе", если вы, конечно, понимаете, что я хочу сказать. В чем
состоит моя особенность? Я представляю собой мозг в чистом виде, огромную
интеллектуальную машину. Уже сейчас мое серое вещество на тридцать пять
процентов использует свои возможности, тогда как у обычного человека, смею
напомнить, это соотношение составляет всего один процент. Я рассчитываю
достичь стопроцентного коэффициента за год работы. На данный момент я
изъясняюсь на греческом и на латыни, на финно-угорском и уолофском, на
сербско-хорватском (увы, с акцентом), на английском, немецком, русском,
итальянском и испанском (разумеется, речь идет о кастильском диалекте). Вам
известно, что новорожденный способен издавать все звуки и фонемы земли -
качество, которое утрачивается по мере усвоения определенного языка. А я
благодаря матери - спасибо еще раз, мамуля! - сохранил в неприкосновенности
эту богатейшую звуковую палитру, я без труда управляю работой многих сотен
мускулов, участвующих в функционировании фонетического аппарата, я...
Но тут Луи, увлекшись, пустил петуха, и из горла его вырывалось теперь
лишь невнятное кудахтанье. Заседание было объявлено закрытым. Это уже ничего
не меняло, поскольку публика получила свое сполна, - кто был в состоянии
выдержать пять часов блистательной словесной эквилибристики, мозговой атаки
и концептуального жонглирования? Рядом с этим крохотным титаном каждый
чувствовал себя уничтоженным, сознавая свое умственное бессилие. Горделивые
и убеленные сединами ученые мужи расходились униженными и подавленными.
После стольких лет, отданных науке, они потерпели поражение от слюнявого
сосунка! Пресса любовно окрестила Луи Философствующим Пигмеем, но никакого
злорадства в этом прозвище не было - в нем звучала дань признательности за
неоспоримое превосходство.
Итак, он одержал полную победу! За несколько часов их с матерью имена
облетели всю планету. С этого момента Мадлен увидела в своем Луи нового
Мессию, причем весьма экономичного Мессию, ибо ему не нужно было даже
родиться, чтобы утвердить свой авторитет. Теперь она гордилась своей
затянувшейся беременностью, и ее уже не терзала мысль, что сын приобрел на
нее все права. Бездумно существовать во имя кого-то другого - разве не об
этом она всегда мечтала? Она отдала на попечение кормилицы маленькую Селину,
которая раздражала ее своей немотой, а доктора Фонтана восстановила в
прежней должности. Под умильными взорами Марты и Мадлен гинеколог самым
сердечным образом побеседовал с изумительным голышом и, как в прежние
времена, дал торжественную клятву никому не раскрывать тайну. Окрыленный
своей реабилитацией и успехом, он немедленно набрал новых сотрудников и
открыл лабораторию по созданию генетических гениев.
Что до Луи, то он не просто ликовал, а купался в лучах славы, чувствуя
себя абсолютно счастливым. Этот маленький паша, царивший во дворце из
слизистой оболочки, не мог прийти в себя от возбуждения: он танцевал, ходил
колесом и во все горло пел: "Я не такой, как все!" Он радовался так, словно
один-единственный выжил в смертоносном катаклизме. И зачем только Селине
вздумалось выходить? Мамино чрево было цветущим оазисом, райским садом.
Впрочем, Селина правильно сделала - ведь Луи ни с кем не стал бы делить свою
славу. Поистине, он придал новый смысл известному выражению "жить у
родителей"! К матери он, в сущности, не был привязан, желая только сохранить
источник вечной юности. Если бы другие женщины предложили взять его на
полный пансион, он, быть может, и согласился бы, но переезд был небезопасен.
Он относился к людям с крайним недоверием - подлая толпа никогда не простит
ему отступления от нормы. Постоянно страшась какого-нибудь коварного
маневра, он не терял бдительности даже в минуты самого безудержного веселья.
Ибо он от всей души презирал жителей Земли, ставших рабами своих
гнусных потребностей, и призывал на их голову все несчастья. Каждое утро он
с восторгом читал дурные новости в прессе: его безмерно радовали
землетрясения, эпидемии, зверские убийства, государственные перевороты,
сопровождавшиеся пытками и казнями, - словом, все ужасы земного
существования. Он корчился от смеха и восклицал: "Великолепно! Это их
кое-чему научит!" И мечтал о вселенской катастрофе, которая разом смела бы
кишевших на земном шаре мерзавцев. Укрывшись в своем коконе, он был
счастлив, как никто на свете: до чего же это прекрасно - барахтаться в
изначальном супчике! В пупке своей матери он проделал маленькое отверстие
величиной со шляпку гвоздя и через него изучал окружающий мир; когда Мадлен
гуляла по улицам, он часто видел, как везут в колясочках или ведут на
помочах других младенцев. И, наблюдая за этими крикливыми, слюнявыми,
сопливыми существами, он мысленно восклицал: "О, гаденыши!"
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
4. БУРЯ В КОЛЫБЕЛЯХ
После экзамена в Сорбонне Луи чрезвычайно быстро снискал славу,
выпадающую на долю тех, кто порывает с обществом, - в пустыню удаляется
один, а потрясает это всех. Ничтожная молекула из плоти, крохотный пастырь,
подобный точке в великой рукописи Вселенной, вызвал неслыханную доселе
революцию. В предместье, где жили Кремеры, стекались толпы людей, жаждущих
получить аудиенцию и совет. Мадлен принимала в маленькой комнате, обтянутой,
словно бонбоньерка, розовой тканью, возлежа на кровати с балдахином и
закутавшись в длинную тунику с вышитыми на ней ангелочками и херувимами. В
складках этого одеяния укрывался приставленный к животу рожок, напоминающий
слуховую трубку, - посетители задавали вопросы, наклоняясь к раструбу, а Луи
отвечал с другой стороны. По соображениям этикета этой несколько архаичной
системе было отдано предпочтение перед более современными средствами
коммуникации - с гением нельзя беседовать по телефону или через уоки-токи.
По уставу, за соблюдением которого следил церемониймейстер, каждому
отводилось на разговор не более пяти минут. Росту авторитета младенца
способствовало и то, что он пребывал невидимым в убежище из кожи. Безмятежно
плавая, словно кувшинка, в своем водоеме, Луи избегал определенности и
зачастую повергал обожателей в недоумение. Высшее существо не должно
изъясняться на манер первого встречного - двусмысленность высказывания
служит залогом его долговечности.
Появились уже и первые ученики, причем некоторые ухитрились сделаться
необходимыми. Молодой ясновидец, по имени Дамьен Машро, в прежней жизни
бывший шофером, стал их признанным вожаком. Это был худосочный малый с
желтыми волосами и плоским, словно бы расплющенным лицом, безграмотный
настолько, что с трудом мог нацарапать свою фамилию. Откровение снизошло на
него, когда он услышал по радио передачу о Луи. Сам он никогда и ничему не
учился, не знал ровным счетом ничего, а потому проникся безграничным
восхищением к младенцу, который все познал, не побывав в школе. После
знакомства с голышом у Дамьена обнаружился поразительный дар убеждения,
равно как и ярко выраженная склонность к интриганству. Вместе со своей
женой-немкой Ульрикой он взял на себя бремя по управлению хозяйством, не
требуя никакой платы, - лишь бы не прогоняли.
Во внешнем облике Луи изменений к лучшему не наблюдалось. Поскольку
родничок у него так и не закрылся, ничем не сдерживаемый мозг выходил
наружу, будто сахарная вата или гейзер из нейронов, застывавших длинными
жгутами. Голова его с непомерно большими лобными долями, с полушариями,
давившими на черепную коробку, казалась огромным пузырем на крохотном
тельце. С выпуклыми позвонками, полупрозрачной и несколько осклизлой кожей,
с выпученными глазами и жидкими волосиками, похожими на щетку трубочиста,
Луи не мог бы претендовать на титул Казановы среди младенцев. Но его это не
волновало: он воплощал свой разум. Только мысль имела значение, а видимость
не представляла никакого интереса. Впрочем, его безобразие (заметное даже на
фотографиях - всегда размытых) вызывало симпатию: чемпион по серому веществу
и не должен был напоминать героя-любовника. В этом маленьком монстре видели
обаятельного уродца.
Многие фирмы по производству минеральной воды, молочных продуктов и
одежды пытались соблазнить его сногсшибательными контрактами, научные
лаборатории предлагали ему свои услуги по наблюдению за кровью, кожей,
клетками - в обмен на вытяжку из его мозга для производства целительного
отвара, способного излечить бездельников и симулянтов. Луи отверг все
заманчивые посулы - ему ли продавать себя, уподобившись какому-нибудь
вульгарному футболисту! Существовала еще одна, более серьезная опасность:
ученые, желая проникнуть в его тайну, сделали попытку соблазнить Мадлен и
доктора Фонтана. Последнему Луи не вполне доверял, а потому поручил следить
за ним самому ревностному из своих поклонников - вышеупомянутому Дамьену.
Именно с этого момента бывший водитель грузовика приобрел неограниченное
влияние на малыша. Впрочем, несговорчивость Мыслящего Комара была
вознаграждена: поклонники, филантропы и различные фонды присылали Освальду и
Мадлен чеки на внушительную сумму - с целью отблагодарить их за зачатие
Титана Познания. Кремеры внезапно разбогатели, купили в окрестностях Парижа
десятикомнатный дом, стоявший посреди большого парка, и полностью
рассчитались с родителями Мадлен за долг дочери. Однако те все равно кипели
негодованием, ибо были отлучены от торжества и не имели больше возможности
навязывать свою волю. Но кому было дело до них в эти мгновения радости и
триумфа?
Итак, судьба улыбалась Луи. Отныне он стал чем-то вроде бдительного
стража человеческой совести - это был овод, жаливший и понукавший
современников. Очень скоро у него появились как ярые сторонники, так и
злобные хулители. Все средства массовой информации обожали его и обращались
к новоявленной Пифии по любому поводу. Он охотно втянулся в то, что именовал
игрой человеческого тщеславия: раз в месяц принимал участие в дискуссии с
юристами и биологами, жаждущими установить его подлинный статус, и
бестрепетно брался за разрешение самых сложных проблем. Его вопрошали: каким
представляется ваше место в цепи живущих вам - несостоявшемуся человеку,
воплощению потенциальности, говорящему эмбриону, зародышу существа? Как
можете вы мыслить, не обретя вертикального положения? Есть ли жизнь до
жизни? Происходят ли все несчастья людей от того, что им не удалось остаться
в материнском чреве? Каждый раз Луи поражал собеседников глубиной своих
рассуждений. Некоторые еще осмеливались возражать ему, но быстро в этом
раскаивались! Разумеется, многих раздражал этот склочный младенец, этот
крохотный болтун! Ведь у негодника была такая умная башка! Когда vulgus
pecus'y [сброду, стаду (лат.)] казалось, будто предел мудрости уже
достигнут, он ухитрялся обнаружить новые перспективы и головокружительные
бездны. Иные, желая польстить ему, восклицали: "Привет тебе, высокорожденный
отпрыск благородных кровей!" - "Прошу вас, вот этого не надо, - рычал в
ответ Луи. - Я произошел от самого себя, и у меня нет никаких предков".
Прославленные философы нашего времени кончали жизнь самоубийством после
беседы с голышом. Луи их не оплакивал.
Не оплакивал еще и потому, что с возрастающим изумлением следил за
воздействием своих речей на публику. Каждое его выступление сотрясало души,
воспламеняло их. Этот гениальный подстрекатель одной фразой мог ввергнуть
слушателей в безумие. В результате произошла целая серия волнений, от
которых Луи сразу следовало бы откреститься. Но он и не подумал этого
делать, напротив, призвал, с целью позабавиться, умножать их, так что виллу
Кремеров вскоре прозвали Центром Хаоса.
Малыш Громовержец превратился, таким образом, в вожака недовольных, в
главаря смутьянов. И среди них сразу же выделились две прямо противоположные
категории поклонников: одни принимали близко к сердцу его гимн познанию,
другие же преклонялись перед ним за отказ жить. Первых - по большей части
совсем маленьких детей - охватила, подобно ему, подлинная булимия [острый и
неутолимый голод, симптом некоторых эндокринных заболеваний] культуры. Уже в
яслях крошечные отличники, увлекая за собой товарищей, накидывались на
алгебру, мертвые языки, молекулярную биологию с истовостью и рвением,
пугавшими их воспитателей. Сказать, что эти крошки любили школу,
недостаточно - они ее боготворили. Самые рьяные уходили из дому, чтобы
поселиться в классе, где держали спальные мешки и необходимые предметы
туалета. Вскоре многие коллежи и лицеи стали работать круглосуточно, включая
и каникулы. Учителя обоего пола были затем низвергнуты и изгнаны за
невежество их же лучшими учениками, а полиции пришлось силой вытаскивать
сверходаренных тружеников, которые в буквальном смысле приковали себя цепями
к столам или скамьям.
Луи, веселясь от всей души, подстрекал своих фанатов ко всякого рода
излишествам, призывал их к еще большему усердию и прилежанию. Мадлен каждый
вечер рассказывала ему о безумствах, вызванных жаждой познания, и мать с
сыном - каждый на своем этаже - хохотали над тупыми персонажами этого
младенческого карнавала.
- Представляешь, - говорила Мадлен, - пришлось открыть залы неотложной
помощи в библиотеках, музеях, консерваториях. Глубокой ночью заплаканные
родители стучатся в двери Лувра, нью-йоркского музея Уитни, амстердамского
Рийксмузеум, держа на руках судорожно дергающегося и закатившего глаза
младенца. Они умоляют служителя: "Скорее, пожалуйста, малыш должен увидеть
картину Рембрандта, Пикассо или Ван Гога, иначе он задохнется!" Ребенка
усаживают в колясочку и стремглав -везут по бесчисленным коридорам, чтобы
показать ему "Ночной дозор", "Авиньонских девушек" или пейзаж Овер-сюр-Уаз.
Мертвенно-бледный карапуз розовеет, обретая силы, и восклицает: "Как это
прекрасно, как прекрасно!" - а затем требует отвезти себя в зал скульптуры,
где начинает, всхлипывая и нежно бормоча, обнимать одну за другой мраморные
статуи. Подобные сцены происходили во всех музеях Европы и Америки;
несколько случаев было отмечено в Египте, Индии, Японии. В большинстве
столиц мира небольшие оркестры, прозванные "квартетами S.O.S.", играют денно
и нощно в кузове объезжающего город грузовика - только с их помощью удается
спасти ребенка, подхватившего особо опасную форму заболевания. Ситуация
весьма осложнилась, - добавляла Мадлен, - с тех пор, как пострелята
возжелали физического соприкосновения с шедеврами. Простое созерцание их уже
не удовлетворяет - приходится снимать картину со стены, чтобы они могли
потрогать пальчиком полотно, прижаться к нему, поцеловать или даже улечься
на него с риском повредить навсегда. Некоторые же решили обрести бессмертие
в произведении искусства - к нему приникают с такой силой, так отчаянно
ласкаются и трутся об него, что врываются внутрь. На многих полотнах
Иеронима Босха, Брейгеля, Ренуара, Веласкеса, Гойи уже красуются милые
крошки, одетые по моде конца двадцатого века, - изгнать их невозможно, ибо
они намертво слились с изображением. Утверждают даже, - вносила уточнение
Мадлен, - что "Плот "Медузы" [картина французского художника Теодора Жерико]
под тяжестью безбилетных пассажиров в коротких штанишках окончательно
погрузился под воду, а на картине видны теперь только штормовые волны.
Дамьен, организовавший сеть осведомителей, сообщал своему маленькому
повелителю:
- Повсюду дети бредят вами, это крикливое суетное племя почитает вас,
словно короля, сорванцы, впав в состояние эстетического транса, потрясают
вашими портретами (размытыми) и с таким остервенением набрасываются на
памятники культуры, что их приходится охранять силам правопорядка; старые
няньки, позабыв про комиксы, толкуют о Спинозе и Эпиктете; в серии "Розовая
библиотека" [популярная во Франции серия книг для детей] появилась
сокращенная версия "Науки логики" Гегеля, а в крупнейших лицеях на смену
школьному жаргону и прочим дурачествам пришла мода изъясняться на латыни
Цицерона и греческом Демосфена, лучшие же ученики говорят только на
санскрите или арамейском.
Луи возгордился страшно. Его приводили в восторг эти свидетельства
человеческой глупости. Воистину, он уподобился тому камню, который, будучи
брошен в воду, вызвал ужасный шторм.
Он был совершенно опьянен нежданной властью над людьми и не устоял
перед искушением, при каждом удобном случае разжигая новую смуту среди своих
соплеменников. Как раз в это время к изголовью Мадлен потянулись фанатики
другого рода - больше всего их восхищало то, с какой решимостью младенец
хлопнул дверью перед Вселенной. Они желали представить ее сыну длинный
список страданий человечества и возвестить о своем неприятии этого гнусного
мира. Луи растравлял их раны, нашептывая с вкрадчивостью прелата:
- Вы хотите стать совершенными? Берите пример с меня, откажитесь
родиться!
- Слишком поздно, Учитель, мы уже родились.
- Что ж, тем хуже для вас - испейте эту чашу до дна.
Мало-помалу тысячи людей оказались во власти настоящей фобии - ненавидя
земное существование, они требовали свободы не рождаться и права навечно
пребывать во младенчестве. Луи, чья популярность достигла тогда зенита,
подливал масла в огонь, восклицая:
- Что? Все еще рождаются дети? Да как они смеют!
И он приказывал:
- Люди всех стран, уйдите в небытие, вас слишком много! Откажитесь от
совокуплений: мало того что это мерзко, но вдобавок ведет к размножению.
С целью увеличить смятение, он возвестил о создании Сообщества
Непокорных Младенцев и призвал детей оставаться у мамочки до лучших времен.
По его наущению несколько беременных женщин решили впасть в анабиоз,
распорядившись оживить их, когда наступит конец света. Луи удалось внедрить
в сознание своих приверженцев максиму: "Лучше не быть!" Взрослые тащили
матерей в суд, ибо те посмели произвести их на свет, не спрашивая согласия,
- теперь они требовали возмещения убытков с процентами. Брюхатые не знали,
как им поступить. А вдруг малыш заартачится и начнет вопить: "Засунь меня
обратно, иначе я подам жалобу!" Кстати говоря, многие беби, поддавшись
пропаганде Луи, втихомолку шантажировали родителей: "Я вылезу при одном
условии - если мне заплатят за обязанность жить".
Адвокаты, спешно рекрутированные Дамьеном, проникали в родильные дома,
внушали новорожденным отвращение к жизни и прельщали кругленькими суммами,
которые так легко можно будет заработать, восстав против отца с матерью.
Итак, Луи стал зернышком, откуда произросли побеги зла. Тут бы ему и
остановиться. Но он перегнул палку, и это едва не оказалось для него
роковым. Каждый день он рассылал нарочных и вестников, призванных
распространять его лозунги и внедрять в общество новые ферменты брожения. Он
поощрял самые дикие выходки, щедрой рукой изливал желчь в слабые души, дабы
успешнее их совратить. Он хотел заставить людей стыдиться самих себя,
внушить им такое отвращение к жизни, чтобы они утратили последние остатки
здравого смысла. И маленький поджигатель отдал приказ, распространившийся с
быстротой огня по сухой траве; "Назад, к мамочке!" Не в силах смириться с
фактом рождения, многие прониклись горькой и яростной тоской по утерянному
преднатальному состоянию. Наплевав на возраст и социальный статус, они
предпринимали попытки втиснуться в маточный канал, чтобы вернуться в чрево и
укрыться в родной утробе. Здоровенные парни звонили в двери своих матерей,
говорили: "Мама, я хочу обратно!" - и, опустив голову на манер атакующего
быка, старались проникнуть в чрево. Нужно было видеть этих громил, которые
роились под материнским животом, словно пчелы у лотка. Милые старушки не
знали, как им отбиться от подобных притязаний. Каждая девушка в момент
любовной близости трепетала, подозревая, что возлюбленный хочет остаться в
ней. Судя по всему, особое рвение проявили развратники. Их просто нельзя
было оторвать от интимных органов женщины. Старые ловеласы жаждали обрести
запах плаценты во влагалище любовницы - когда они поглаживали и вылизывали
промежность, память возвращала их в уютное гнездышко матки. Все эти
сумасбродства приводили Луи в восторг: он уже представлял себе, как
поколение за поколением пятится назад по цепи эволюции, пока наконец
человечество, беременное самим собой, не столкнется нос к носу с Адамом и
Евой, чтобы сказать им: "Ну что, отменяем это раз и навсегда?"
Первым предупредил Луи о возможной опасности Дамьен - ибо извращения,
порожденные призывами к бунту, умножались слишком уж быстро, и это начинало
внушать тревогу. Дивный Атом, обуреваемый жаждой взять реванш над людьми, и
слушать не захотел. Он веселился от души, наблюдая за юной и не столь уж
юной сволочью, - как она на глазах превращается в ничтожество.
- Вы еще узнаете, - говорил он, - что может натворить такой маленький
негодник, как я...
К мальчику являлись целые делегации взрослых, которые в отчаянии
признавались:
- Учитель, мы попытались вновь поселиться в наших матерях. Нам это не
удалось.
- Отчего же?
- Мы выросли, а они ссохлись. В них нет места.
- Экие вы бездари!
- Что нам делать, Учитель? Сжальтесь над нами, помогите!
- Хорошо, я дам вам последний шанс: раз вы не сумели вернуться к
состоянию эмбриона, станьте вновь младенцами.
Сразу же сотни мужчин и женщин приступили к исполнению этого приказа.
Они собирались после работы, надевали ползунки, слюнявчики и подгузники,
сосали палец, ползали на четвереньках, пускали пузыри, присыпали друг друга
тальком. Ремесло кормилицы стало вдруг очень прибыльным - пышные матроны
щедро вскармливали молоком, равно как супчиком, шоколадом, пивом и вином,
взрослых питомцев, восседающих у них на коленях. Этих людей привлекала не
жидкость сама по себе, а процесс сосания - они желали любой ценой ощутить
себя малыми детьми. И хотя лишь небольшая часть населения оказалась
подвержена этим диким причудам, последствия сказались на всем обществе.
Маточное безумие перешло теперь всякие границы, и на сей раз к уговорам
Дамьена присоединились Мадлен с Ульрикой. Они умоляли Луи выйти из игры,
поскольку уже начались враждебные толки, в которых ему приписывали
безграничную магическую власть.
- Вы подняли их на смех, - говорил Дамьен, - чего больше желать?
Предоставьте их самим себе!
- Ни за что! Нет кары, способной искупить грех существования! А потом,
зачем лишать себя невинного удовольствия? Ведь они покорно глотают все, что
я предлагаю!
Дамьен не сдавался и наконец нашел убойный аргумент:
- Неужели вы не замечаете, что эти оглашенные могут затмить вашу славу?
- В самом деле?
- Разумеется! Они вас опошляют, и это может повредить вашей репутации.
Внезапно отрезвев и осознав, что на карту поставлен его авторитет, Луи
нерешительно пошел на попятный, но было слишком поздно - он уже не мог
остановить движение, которому дал толчок. Его именем творились самые
отвратительные бесчинства и омерзительные извращения. Помимо воли маленький
шалопай оказался зачинщиком всех смут. Но даже эти чудовищные выходки
казались пустяком в сравнении с тем, что могло бы произойти. К примеру, одна
итальянская фирма планировала начать выпуск надувных младенцев (иначе -
резиновых детей): предполагалось, что они войдут в моду у кокеток, не
желавших подвергать свое тело тяготам материнства. Некоторые пары, ссылаясь
на Луи, публично хвастали, что изобрели метод временного прекращения
беременности (мать, выносив плод три месяца, помещает его в морозильник,
откуда время от времени забирает к себе - идеальный рецепт для людей ленивых
и слабовольных). Но кульминацией хаоса стало нежелание животных - вероятно,
зараженных хозяевами - давать потомство! Это уже был предел - смешались все
виды! Суки стали рожать котят, коровы - цыплят, кобылы - телят. Хуже того: в
результате внезапной мутации корошади произвели на свет собакошек!
Тогда застигнутые поначалу врасплох власти - ибо все эти события
произошли в течение лишь двух лет - предприняли самые решительные меры. Был
установлен режим принудительного невежества для ребятишек, не достигших
шестилетнего возраста, и предписано усаживать их перед телевизором на шесть
- восемь часов в день, категорически запрещая отрывать глаза от экрана. Дабы
отвадить пострелят от увлечения культурой и позывов к чтению, книги должны
были храниться под замком; все азбуки и буквари подверглись конфискации. В
качестве превентивной меры был учрежден орден хранителей Святых врат - их
обязанностью было стоять на страже зева беременных женщин, чтобы мародеры
никоим образом не могли туда проникнуть. Поскольку младенцы во чреве едва не
объявили забастовку, государственные лаборатории изобрели новый метод
разрешения от бремени, получивший название "рождение смехом": созревший плод
щекотали при помощи крохотных электродов, и тот устремлялся к выходу с
радостным хохотом, что имело особо важное значение для встревоженных
родителей. Чтобы обуздать нездоровое поветрие, охватившее страну,
государство лишило взрослых всякой возможности впадать в детство.
Подгузники, распашонки, соски, рожки продавались только по удостоверению
личности (после четырех лет никто не имел права приобретать их). Равным
образом был наложен запрет на искусственное омолаживание - каждый должен был
подчиниться неумолимому бегу времени. Мешки под глазами всячески
приветствовались; зато тех, кто в течение года не удосужился обзавестись
новой морщиной, ожидало возмездие: им делали инъекцию, от которой шевелюра
седела за несколько дней, а кожа становилась сморщенной, как старый
пергамент. Людям, застигнутым за сосанием пальца, отрубали его после трех
предупреждений.
Любая смута нуждается в объяснении - и правители, естественно, обвинили
во всем Луи с матерью, равно как их приверженцев. Удача отвернулась от
Миниатюрного Отшельника - обожание сменилось хулой, и его стали именовать
опухолью простаты, железистой слизью. О, как терзали ему слух эти поношения!
Занятия пришлось прервать: он должен был защищаться, сидя в своей темной
берлоге, но, к счастью, Дамьен оказался для него незаменимым помощником,
проявив совершенно изумительные способности к лавированию. Сообщество
Непокорных Младенцев было распущено - на смену ему пришел Союз Счастливых
Детишек, Жаждущих Влиться в Круг Семьи. Этим запоздалым движением вспять Луи
уже не смог снискать расположения власть имущих, и в течение многих недель
над Восхитительным Стручком висела опасность лишиться уютной колыбели и
получить взамен место у позорного столба. Общественному мнению требовался
виновник. И тут вновь отличился Дамьен, первым назвав имя - Фонтан.
Мирное соглашение между врачом и младенцем было весьма непрочным, ибо
каждый из них имел свою заднюю мысль. Оба во всеуслышание объявляли себя
творцами одного и того же феномена - явления миру Луи. Доктор утверждал, что
именно он создал его во всех смыслах. Мальчик же заявлял, что произвел себя
сам усилием собственной воли и, следовательно, заключал в себе самом причину
своего существования. Фонтан злился, угрожал "расколоться", выложить все
начистоту. Отношения между гинекологом и малышом портились день ото дня. К
тому же Фонтан, работавший тогда над прибором для бомбардировки эмбриона
когнитивными нейтронами, уверял, будто способен внедрять в мозг
новорожденных готовые - что называется, "под ключ" - блоки познания. Многие
пары уже сделали заявку на это новое изобретение. Словом, с колебаниями пора
было кончать. Сделав поворот на сто восемьдесят градусов, Луи публично
возложил на врача всю ответственность за наступивший хаос и обвинил его в
намерении поставить производство маленьких Луи на поток. На всех
радиоволнах, во всех органах печати он повторял одно и то же:
- Этот злонамеренный тип втерся в доверие к моей матери и под видом
лечения ввел в ее организм токсичные вещества. Я был тогда невинным
младенцем, но меня искалечили.
Мадлен, немедленно приняв сторону сына, подтвердила его слова. А Луи
нашел удачную формулу, окончательно примирившую с ним общество:
- Прежде права стать гением ребенок должен иметь право быть ребенком.
Ошеломленный подобной черной неблагодарностью, Фонтан, презрев советы
сестры Марты, поддался на провокацию. Этот сдержанный человек с безупречными
манерами опустился до прямых оскорблений:
- Да я мог бы создать сотни таких Луи, и гораздо лучшего качества!
Именно этой оплошности дожидалось правительство: Фонтана арестовали и
отдали под суд, его лаборатория по созданию генетических гениев была
закрыта, бумаги уничтожены, сотрудники уволены и привлечены к уголовной
ответственности. Марта чудом избежала наказания - только перспектива
погибнуть под потоками проливаемых ею слез побудила судей отказаться от
обвинения в сообщничестве. Тем не менее мир вздохнул спокойно - наконец-то
преступник был водворен за решетку. С Просвещенным Головастиком, при
условии, что он останется в гордом одиночестве и даст обещание не мутить
воду, можно было смириться, даже порадоваться его присутствию, ибо он
воплощал собой мечту всех недовольных жизнью.
Униженный этой уступкой и публичным признанием, что не является творцом
самого себя, Луи занялся самокритикой. В чем состояла его ошибка? Ему не
хватило честолюбия, вернее, он поддался мелким амбициям - решил покар...
