Амброз Бирс. Избранные произведения
страница №6
... живая душа не знает, что оннаходится по эту сторону Лунных гор.
- Ладно, - сказал Холкер, - давайте уж осмотрим место, - и он прибавил
некогда популярное изречение, которое выбивали на могильных камнях: - "Куда
и вы ляжете в свой черед", и ляжете очень скоро, если старина Бранском не
захочет терпеть столь наглое вторжение. Кстати, я слыхал, что настоящая его
фамилия другая.
- Какая же?
- Не помню. Я потерял к мерзавцу всякий интерес, и она вылетела у меня
из головы - что-то вроде Парди. Женщина, чье горло он имел неосторожность
перерезать, была вдовой, когда он ее встретил. Приехала в Калифорнию искать
каких-то родственников - иногда приходится это делать. Но все это, думаю,
вам известно.
- Еще бы.
- Но каким чудом вы, не зная настоящего имени, нашли нужную могилу?
Человек, от которого я его услышал, говорил, что оно вырезано на изголовной
доске.
- Мне неизвестно, какая из могил - ее. - Джералсон с заметной неохотой
признал отсутствие в своем плане столь важного звена. - Я осматривал место в
целом. Одной из наших задач сегодня будет отыскать эту могилу. Вот она.
Белая молельня.
Дорога, которая долго шла среди полей, теперь левым краем прижалась к
лесу, состоящему из дубов, земляничных деревьев и гигантских елей, - в
тумане смутно и призрачно темнели только нижние части стволов. Подлесок,
местами довольно густой, всюду был проходим. Поначалу Холкер не увидел
никакой молельни, но, когда они свернули в лес, сквозь туман проглянули ее
неясные серые очертания; она казалась очень большой и далекой. Но, пройдя
всего несколько шагов, они неожиданно увидели ее совсем близко - потемневшую
от сырости постройку весьма скромных размеров. Как большинство сельских
школ, она была выдержана в ящично-коробочном архитектурном стиле; фундамент
был сложен из камней, крыша поросла мхом, окна без стекол и переплетов зияли
пустотой. Это была руина, лишенная всякой живописности, руинам свойственной,
- типично калифорнийский суррогат того, что европейские путеводители
представляют как "памятники старины". Едва удостоив взгляда это унылое
строение, Джералсон двинулся дальше сквозь пропитанный влагой подлесок.
- Сейчас покажу, где он меня засек, - сказал он. - Вот и кладбище.
Там и сям среди кустов стали попадаться оградки, порой всего с одной
могилой внутри. Понять, что это именно могилы, можно было по бесцветным
камням или догнивающим доскам в изголовье и изножье, накренившимся под
всевозможными углами или упавшим на землю, по остаткам штакетника, а нередко
- только по осевшим холмикам, покрытым палой листвой. Иной раз место, где
лежали останки какого-нибудь несчастного смертного, который, покинув "тесный
круг скорбящих друзей", был, в свой черед, ими покинут, - это место не
обозначалось ничем, разве что небольшим углублением в земле, оказавшимся
более долговечным, чем след в душах "безутешных" близких. Дорожки, если они
когда-нибудь тут и были, заросли травой; на некоторых могилах уже вымахали
деревья внушительных размеров, корнями и ветвями оттеснившие в сторону
могильные ограды. Повсюду был разлит дух гнилости и запустения, который как
нельзя более уместен и полон значения именно в селениях забытых мертвецов.
Двое спутников - первым Джералсон, за ним Холкер - решительно
прокладывали себе путь сквозь молодую поросль, но вдруг сыщик резко
остановился, издал тихий предостерегающий возглас, взял дробовик на
изготовку и застыл, как вкопанный, пристально всматриваясь во что-то
впереди. Его напарник, хотя и не видел ничего, постарался, насколько
позволяли заросли, принять такую же позу и замер, готовый к любым
неожиданностям. Секунду спустя Джералсон осторожно двинулся вперед, Холкер -
за ним.
Под огромной разлапистой елью лежал труп мужчины. Молча встав над ним,
они принялись разглядывать то, что всегда первым бросается в глаза, - лицо,
положение тела, одежду, - в поисках ясного и немедленного ответа на
невысказанный вопрос, рожденный сочувственным любопытством.
Мертвец лежал на спине, ноги его были широко раскинуты. Одна рука была
выброшена вверх, другая отведена в сторону и согнута в локте, так что
костяшки пальцев едва не касались шеи. Оба кулака были крепко стиснуты. Вся
поза говорила об отчаянном, но безуспешном сопротивлении - только вот кому
или чему?
Рядом лежали дробовик и охотничья сумка, сквозь сетку которой виднелись
перья убитых птиц. Повсюду были заметны признаки яростной схватки: молодые
побеги сумаха были согнуты и ободраны; по обе стороны от ног трупа
прошлогодние листья были разметаны чьими-то, явно не его, ногами; у бедер в
земле виднелись две вмятины от человеческих колен.
Что это была за схватка, им стало ясно при взгляде на кожу мертвеца.
Если грудь и кисти рук у него были белые, то лицо и шея - темно-багровые,
почти черные. Плечи трупа лежали на небольшом возвышении, шея была вывернута
под невозможным углом, вылезшие из орбит глаза слепо смотрели вверх, в
направлении от ног. Среди пены, наполнявшей разинутый рот, чернел распухший
язык. Шея была страшно обезображена - на ней виднелись не просто следы
человеческих пальцев, но вмятины и кровоподтеки от двух могучих рук, глубоко
вдавившихся в податливую плоть и не ослаблявших свирепой хватки долгое время
после смерти несчастного. Грудь, шея и лицо были мокрые, одежда была
пропитана влагой; волосы усеяли капельки росы.
Все это спутники увидели и поняли без слов, почти мгновенно. Помолчав,
Холкер произнес:
- Бедняга! Худо ему пришлось.
Джералсон тщательно осматривал близлежащий лес, держа дробовик обеими
руками, палец - на взведенном курке.
- Чувствуется рука маньяка, - сказал он, шаря глазами по лесным
зарослям. - Бранском Парди поработал.
Вдруг Холкер заметил среди разбросанных по земле листьев что-то
красное. Это был кожаный бумажник. Он поднял его и открыл. Там оказались
листы белой бумаги для заметок, и на первом стояло имя "Хэлпин Фрейзер". На
нескольких последующих листах чем-то красным были в спешке нацарапаны с
трудом читаемые строки, которые Холкер стал разбирать вслух, пока его
напарник продолжал всматриваться в смутные серые очертания обступившего их
тесного мирка, вздрагивая от звука капель, то и дело падавших с отягощенных
росой ветвей:
Лес чародейный надо мной навис,
Разлито в нем полночное свеченье,
Тут с миртом ветвь сплетает кипарис
В зловещем братстве, в темном единенье.
Дурман и белена цветут у ног,
Коварная топорщится крапива,
Плетет бессмертник траурный венок,
И в три погибели согнулась ива.
Не кличет птица, не гудит пчела,
И свежий ветер листьев не колышет,
Здесь Тишина на землю налегла,
Здесь лишь она одна живет и дышит.
Мне слышатся неясные слова,
Что шепчут призраки о тайнах гроба,
Кровь капает с деревьев, и листва
Во тьме недоброй светится багрово.
Кричу я! - Но изнемогает плоть,
Томится сердце, дух и воля стынут,
Громаду зла не в силах побороть,
Стою пред ней, потерян и покинут.
Но вот незримо...
Холкер умолк - читать было больше нечего. Текст обрывался посередине
строки.
- Похоже на Бэйна, - сказал Джералсон, который слыл своего рода
всезнайкой. Он стоял, рассматривая тело, теперь уже не столь настороженный.
- Кто такой Бэйн? - спросил Холкер без особого любопытства.
- Майрон Бэйн, им зачитывались на заре нашей истории, больше ста лет
назад. Страшно мрачный; у меня есть его собрание сочинений. Этого
стихотворения там нет - должно быть, забыли включить.
- Холодно, - сказал Холкер. - Пошли отсюда; надо вызвать коронера из
Напы.
Джералсон, промолчав, послушно двинулся следом. Обходя небольшое
возвышение, на котором лежали голова и плечи убитого, он задел ногой
какой-то твердый предмет, скрытый под гниющими листьями, и не поленился
вытолкнуть его на свет Божий. Это была упавшая изголовная доска с едва
различимой надписью "Кэтрин Ларю".
- Ларю, ну конечно! - воскликнул Холкер, внезапно придя в возбуждение.
- Да ведь это же настоящая фамилия Бранскома, он Ларю, а никакой не Парди. И
разрази меня гром - на меня точно просветление какое нашло - фамилия убитой
женщины была Фрейзер!
- Тут какая-то мерзкая тайна, - сказал детектив Джералсон.- Терпеть не
могу подобных штучек.
Вдруг из тумана, словно из бесконечной дали, до них донесся смех -
низкий, нарочитый, бездушный смех, не более радостный, чем лай гиены,
пробирающейся по ночной пустыне; звук постепенно усиливался, становясь все
громче и яснее, все отчетливее и ужаснее, пока им не почудилось, что смех
исходит почти от самой границы узкого круга видимости - смех столь
неестественный, нечеловеческий, адский, что души видавших виды охотников за
людьми преисполнились невыразимого страха. Они не сдернули с плеч ружья и
даже не вспомнили о них - от такой угрозы оружием не защититься. Хохот начал
стихать, ослабевая так же медленно, как нарастал вначале; достигнув силы
оглушительного вопля, от которого чуть не лопались их барабанные перепонки,
он теперь словно отдалялся, пока наконец замирающие звуки,
механическибезрадостные до самого конца, не канули в безмолвие и
беспредельность.
МАЛЮТКА-СКИТАЛЕЦ
Зрелище, которое являл собой маленький Джо, стоя под проливным дождем
на углу пустынной улицы, едва ли кому-нибудь пришлось бы по вкусу. Наверное,
это был самый обыкновенный осенний ливень, но вода, падавшая на Джо (который
был еще слишком мал, чтобы считаться правым или виноватым и, следовательно,
не был подвластен всеобщему закону, гласящему, что каждому воздается по
заслугам), казалось, обладала особенным свойством - она была темной и
липкой. Впрочем, такое едва ли было возможно даже в Блэкбурге, повидавшем на
своем веку немало чудес.
Например, десять или двенадцать лет назад тут пролился дождь из
лягушат, что достоверно засвидетельствовано соответствующей записью в
хронике, записью, которую историк заключил не вполне уместным замечанием,
что данное природное явление, вероятно, пришлось бы по вкусу французам.
А несколько лет спустя на Блэкбург выпал красный снег; зимой в этих
краях холодно и обильные снегопады совсем не редкость. Тут не может быть
никаких сомнений: снег действительно был кроваво-красного цвета, как и
образовавшаяся от его таянья. вода, если это вообще была вода, а не кровь.
Событие это наделало в обществе немало шума; объяснений было ровно столько,
сколько предложивших их ученых, которые, впрочем, так ни в чем толком и не
разобрались. Но у граждан Блэкбурга, много лет живших именно там, где выпал
красный снег, имелось на сей счет собственное мнение. Покачивая головами,
они утверждали, что все это не к добру.
Так и оказалось, ибо следующее лето ознаменовалось вспышкой
таинственной болезни, какой-то заразы, эпидемии или еще Бог знает чего
(врачи не знали), которая унесла добрую половину жителей. Остальные сами
покинули город почти в полном составе и долго не возвращались. Потом они
все-таки вернулись и вновь принялись плодиться и размножаться, но Блэкбург с
тех пор никогда уже не был таким, как прежде.
Происшествием совсем иного рода, хотя столь же незаурядным, был случай
с призраком Хетти Парлоу. Девичья фамилия Хетти была Браунон, а для
Блэкбурга это не пустой звук.
Семья Браунонов с незапамятных времен - можно сказать, с самого начала
колонизации - считалась первой в городе. Это был самый богатый и знатный
род, и всякий в Блэкбурге отдал бы последнюю каплю своей плебейской крови,
защищая честное имя Браунонов. Так как лишь несколько представителей этого
рода постоянно жили за пределами Блэкбурга - хотя многие предпочитали
получать образование в других местах и почти все много путешествовали, -
Браунонов в городе было немало. Мужчины занимали высшие посты в большинстве
муниципальных учреждений, женщины тоже были на ведущих ролях во всех
богоугодных начинаниях. Хетти была всеобщей любимицей по причине своего
веселого нрава, безупречной репутации и исключительной красоты. Она вышла
замуж в Бостоне за молодого повесу по фамилии Парлоу и, верная традициям
своей семьи, сразу же привезла мужа в Блэкбург, где благодаря ей он стал
человеком и членом муниципального совета. У супругов родился мальчик,
которого они назвали Джозефом и горячо любили - в тех краях родительская
любовь тогда еще была в моде. Когда Джозефу исполнился год, Хетти с мужем
умерли от упомянутой загадочной болезни. Ребенок ступил на стезю сиротства.
К несчастью для Джозефа, болезнь, сразившая его родителей, на этом не
остановилась и продолжалась до тех пор, пока не истребила практически всех
Браунонов и членов их семей. Уехавшие не вернулись. Традиция была нарушена,
владения Браунонов ушли в чужие руки, а их бывшие хозяева - под землю на
кладбище Оук Хилл. Там их залегло столько, что они без труда отразили бы
нападение окрестных племен, не отдав им ни пяди своей территории. Но
вернемся к призраку.
Однажды ночью, примерно через три года после смерти Хетти Парлоу,
компания молодых людей из Блэкбурга проезжала мимо кладбища Оук Хилл. Тот,
кто бывал в этих местах, наверное помнит, что дорога в Гринтон проходит
вдоль южной оконечности кладбища. Они возвращались с майского праздника в
Гринтоне - эта подробность позволяет установить точную дату. Было их человек
двенадцать, все в чрезвычайно веселом расположении духа - насколько это
вообще было возможна после недавних отнюдь не веселых событий. Когда они
проезжали мимо кладбища, возница внезапно осадил лошадей с возгласом
удивления. Да и мудрено было бы не удивиться - впереди за кладбищенской
оградой, почти у самой дороги стоял призрак Хетти Парлоу. Ошибки тут быть не
могло: ее знали в лицо все молодые люди Блэкбурга. На то, что это был именно
призрак, указывали такие обычные атрибуты, как саван, длинные спутанные
волосы, "взор, обращенный в никуда", и прочее в том же роде. Привидение
простирало руки к западу, словно тянулось за вечерней звездой - объектом
безусловно притягательным, но едва ли достижимым. Рассказывают, что
возвращавшиеся с пирушки оцепенели - да, надо отметить, что пили они только
кофе и лимонад, - и в наступившей тишине ясно услышали, как призрак зовет:
"Джо! Джо!" Спустя мгновение видение исчезло. Разумеется, верить этому никто
не обязан.
Как было установлено позднее, в тот самый миг Джо брел в зарослях
полыни на другой стороне континента в окрестностях Уиннемакки, что в штате
Невада. Сюда привезли его дальние родственники отца, люди хорошие и
добропорядочные. Они усыновили ребенка и нежно о нем заботились. Но в тот
вечер бедняжка, гуляя, отошел слишком далеко от дома и заблудился.
Его последующая история покрыта мраком, о многом можно только гадать.
Известно, что его подобрала семья индейцев пайют, и некоторое время
незадачливое дитя провело с ними, пока его не продали - буквально продали за
деньги - одной женщине на железнодорожной станции. Эта женщина ехала в
поезде на восток, станция находилась за много миль от Уиннемакки. Женщина
уверяла, что она делала запросы и наводила справки, где только возможно, но
ответа не получила, и в конце концов, сама будучи бездетной вдовой,
усыновила ребенка. На данном этапе жизненного пути Джо родителей у него
имелось в преизбытке - так что горькая сиротская доля ему явно не угрожала.
Его последняя приемная мать миссис Дарнелл жила в Кливленде, в штате
Огайо, но у нее Джо пробыл недолго. Однажды полицейский - новичок на этом
участке - заметил одиноко топающего куда-то малыша. На вопрос, куда тот
направляется, ребенок пролепетал: "Домой", хотя - как потом выяснилось - все
дальше и дальше уходил от дома своей приемной матери. По-видимому, часть
пути он проехал на поезде, так как уже через три дня очутился в Уайтвилле -
городе, находящемся, как известно, совсем недалеко от Блэкбурга. Одет он был
еще довольно прилично, но чумаз до чрезвычайности. Будучи не в состоянии
объяснить, как он тут оказался, он был задержан за бродяжничество и водворен
в детский приют. Там его вымыли.
Вскоре Джо оттуда сбежал - просто в один прекрасный день ушел в лес, и
больше его в приюте не видели.
И вот мы снова находим его или, вернее, вновь возвращаемся к нему,
одиноко стоящему под холодным осенним дождем на окраине Блэкбурга. Теперь,
наверное, самое время уточнить, что темными и липкими были не струи дождя, а
его лицо и руки, с которыми дождь просто не мог ничего поделать. Джо был
устрашающе, просто как-то невообразимо грязен - как будто его размалевал
художник. Ботинок на нем уже не было, босые ступни распухли и покраснели.
При ходьбе он хромал на обе ноги.
Что касается одежды, то едва ли вам удалось бы установить, из чего
именно она состоит и каким чудом еще держится. То, что он продрог до мозга
костей, не подлежит ни малейшему сомнению; он сам это отлично знал. Да и
любой продрог бы на его месте, окажись он на улице в такую погоду - видимо,
поэтому там никого и не было. Что он сам тут делает, Джо не смог бы
объяснить ни при каких обстоятельствах, даже если бы обладал словарем,
превышающим сто слов. Судя по тому, с каким потерянным видом он озирался по
сторонам, он был в полном замешательстве.
Однако глупее прочих он тоже не был. Испытывая страшный голод и
чувствуя, что замерзает, Джо - пока в силах - потащился, сильно сгибая ноги
в коленях и стараясь ступать на цыпочки, к одному из домов, с виду такому
теплому и гостеприимному. Но только он собрался войти, как из дома вышла
огромная собака и это его право на вход яростно оспорила. Ужасно
перепугавшись и предположив (не без основания), что зверство снаружи не
может не предвещать зверства внутри, он заковылял прочь. И справа и слева от
него тянулись серые, мокрые поля. Он почти ничего не видел из-за стены
дождя, сплошной пелены тумана и сгущающейся ночной тьмы. Дорога, на которой
он оказался, ведет в Гринтон - ведет, впрочем, лишь тех, кому удается
миновать кладбище Оук Хилл. А удается это далеко не каждому.
Джо не повезло.
Его нашли на следующее утро мокрого, холодного, но голода уже не
чувствовавшего. Очевидно, он вошел в кладбищенские ворота, полагая, что они
приведут его к дому, в котором не держат собак, и потом долго ощупью бродил
среди могил, наверняка много раз спотыкаясь и падая, пока окончательно не
изнемог и не сдался. Маленькое тельце лежало на боку - одна грязная ладонь
была подложена под грязную щеку, другая - в поисках тепла - засунута между
лохмотьями. Щека, обращенная к небу, была наконец отмыта начисто, словно
подставленная для поцелуя ангелу Божию. Заметили, - правда, не придав этому
значения, труп еще не был опознан, - что ребенок лежит на могиле Хетти
Парлоу. Однако могила не разверзлась, дабы принять его, о чем - даже с
риском показаться циничным - невозможно не пожалеть.
ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ
Окончив негромкий разговор с группой офицеров, рядовой повернулся
кругом, и, минуя линию наскоро сооруженных укреплений, исчез в лесу.
Рядового звали Джером Сиринг; он нес службу в армии генерала Шермана,
которая в те дни противостояла неприятелю в районе высоты Коннесо, штат
Джорджия. Никто не окликнул его, и он никого не отметил даже легким кивком,
но каждому было ясно: этот храбрый солдат получил ответственное и опасное
боевое задание. Сиринг хоть и был рядовым, но службу нес особую, числясь
ординарцем при штабе дивизии. Ординарец - универсальная должность. Ординарец
бывает посыльным, писарем, офицерским денщиком - кем угодно. Любое дело, не
оговоренное в уставных положениях и руководствах, может быть поручено
ординарцу, смотря по его способностям, по отношениям с начальством или
просто по обстоятельствам. Рядовой Сиринг, превосходный стрелок, молодой,
крепкий, сметливый и незнакомый со страхом, был разведчиком.
Даже действуя в составе более крупных соединений, командующий дивизией
считал невозможным подчиняться приказаниям вслепую, не располагая данными о
противнике. Не удовлетворяли его и общепринятые источники сведений: он хотел
знать больше, чем сообщал ему штаб корпуса, чем могли дать вылазки и стычки.
А раз так - дело за Джеромом Сирингом с его бесстрашным сердцем, повадкой
следопыта, приметливым взглядом и безыскусным языком. Сегодня его задача
была предельно простой: подобраться как можно ближе к вражеским позициям и
разузнать как можно больше.
Вот он уже вышел к линии боевого охранения, где из неглубоких окопов,
тщательно замаскированных зелеными ветвями, выдавались вперед только стволы
винтовок. Нет ни просвета, ни прогалины между деревьями; не верилось, что
этот глухой и чинный лес скрывает вооруженных, чутких и бдительных людей, -
лес, чреватый боем. Замешкавшись возле окопа, чтобы сообщить о своих
намерениях, Сиринг бесшумно пополз вперед и скоро исчез в густой зелени
подлеска.
- Там ему и конец, - сказал один караульный другому. - Лучше бы оставил
винтовку: те ребята попортят ею кого-нибудь из наших.
А Сиринг полз вперед и вперед, припадая за каждым кустом, прячась в
каждой лощинке. Глаза его видели все, уши слышали каждый звук. Стоило
хрустнуть сучку, как он замирал, приникнув к сырой земле и затаив дыхание.
Дело шло медленно, но скучным не казалось: опасность придавала ему интерес,
хотя Сиринг и не проявлял признаков волнения. Сердце работало ровно и
спокойно, как на охоте за мелкой дичью.
"Уже сколько ползу, - подумал он, - а все еще жив. Значит, не успел
далеко уйти".
Усмехнувшись своему способу оценки расстояний, он пополз было дальше,
но вдруг замер, распластавшись. Минута шла за минутой - он не двигался:
впереди, между кустами, он заметил желтую глину вражеского окопа.
Медленно-медленно поднял он голову, приподнялся, опираясь на руки,
напряженно вглядываясь в глиняный отвал. А потом встал и с винтовкой в руке
зашагал вперед, почти уже не прячась. По одним ему ведомым приметам он
сделал верный вывод: противник оставил позицию.
Решив удостовериться в столь важном открытии перед тем, как сообщать с
нем начальству, Сиринг пересек оставленную позицию и двинулся в редколесье
перебежками, внимательно глядя кругом в ожидании встречи со случайно
отставшим противником. Вскоре лес кончился. Перед ним лежала разоренная
ферма, жалкая и несчастная, каких немало было в последние годы войны:
изгороди повалены, поля заросли ежевикой, двери и окна выбиты. Переждав
немного под прикрытием молодых сосен и внимательно осмотревшись кругом,
Сиринг, не торопясь, побежал через поле и сад к небольшому строению,
стоящему отдельно от других на некотором возвышении. Он рассчитывал получить
оттуда достаточно широкий сектор обзора в том направлении, которое, по его
мнению, было избрано отступавшими неприятельскими частями. Строение это
некогда представляло собою клеть на четырех столбах, футах в десяти от
земли, но сейчас от него по существу осталась одна крыша. Пол обрушился и
громоздился кучей внизу, а доски обшивки и балки свисали вкривь и вкось,
держась одним концом. Несущие столбы покосились. Казалось, только тронь его
пальцем, все сооружение тотчас рухнет.
Прячась за грудой балок и досок, Сиринг осмотрел открывшуюся ему
местность вплоть до отрога горы Кеннесо где-то в полумиле впереди. По дороге
в гору на перевал, сверкая на утреннем солнце стволами орудий, шли войска -
арьергард отступавшего противника.
Сиринг узнал все, что только возможно. Теперь он обязан был без
промедления возвратиться и доложить командованию об увиденном. Но серая,
ползущая в гору колонна конфедератов выглядела слишком уж соблазнительно.
Так сподручно было угостить их свистящей порцией свинца из винтовки обычной
системы "Спрингфилд", но со снайперской мушкой и мягким спуском. Хотя на ход
войны это вряд ли повлияло бы, но ведь для солдата первейшая обязанность
убивать. А для хорошего солдата - к тому же еще и привычка. Сиринг взвел
курок и освободил предохранитель.
Но от начала времен предустановлено было рядовому Сирингу никого не
лишить жизни в то ясное летнее утро и не доложить начальству об отступлении
неприятеля. Его намерения пришли в несоответствие с гармонией многовековой
мозаики событий, некая часть которой известна нам под названием истории. И
за двадцать пять лет до описываемого случая рука Исполнителя грандиозного
плана приняла необходимые меры, вызвав к жизни некоего младенца мужского
пола в далекой деревушке у подножья Карпатских гор, сохранив его в детстве и
в юности, связав его интересы с военным искусством и к должному сроку сделав
его артиллерийским офицером. Благодаря стечению бесчисленного множества
содействующих обстоятельств и преобладанию последних над бессчетным
множеством обстоятельств противодействующих, упомянутый офицер оказался
нарушителем воинской дисциплины и бежал с родины, спасаясь от наказания. Та
же рука направила его в Новый Орлеан (а не в Нью-Йорк), где на причале уже
ждал его вербовщик. Он был принят в армию, получил продвижение по службе, и
так все было подгадано, что он командовал батареей южан в двух милях по
фронту от той точки, где готовился к выстрелу разведчик северян Джером
Сиринг. Все было принято в расчет; каждый шаг недолгих жизней этих двоих
солдат, как, впрочем, и жизней их современников и предков, а также
современников их предков, вел к желаемому исходу. Окажись что-либо упущенным
в этой неоглядной цепи событий, рядовой Сиринг в то утро выпустил бы заряд
по отступающим конфедератам и наверное не промахнулся бы. Но случилось так,
что один артиллерийский капитан, ожидавший команды сниматься с позиции, от
нечего делать навел орудие на далекий гребень холма, где ему почему-то
привиделись неприятельские офицеры, и выстрелил, дав перелет.
В то время как Сиринг взводил курок и всматривался в колонну
конфедератов, выбирая себе цель с тем расчетом, чтобы пуля его не пропала
зря, а наверняка произвела на свет вдову или сироту, или безутешную мать - а
может быть, и всех троих зараз, ибо рядовой Сиринг хоть и отказывался не раз
от повышения, но не был лишен честолюбия в некотором роде, - он внезапно
услышал в воздухе неясный звук, словно ястреб падал с высоты на добычу.
Нарастая быстрее, чем доступно чувству, звук перешел в хриплый и яростный
рев, и ядро, возникнув из лазури, с оглушающим треском врезалось в столб,
разнесло его в щепки, и в тяжелом грохоте и клубах слепящей пыли шаткая
конструкция у него над головою окончила свои дни.
Когда Сиринг пришел в себя, он не сразу понял, что произошло. Некоторое
время он даже не открывал глаз. Он думал, что его убили и закопали в землю,
и пытался припомнить что-нибудь из погребальной службы. Ему казалось, что
его жена стоит на коленях у него на могиле, добавляя тяжесть ему на грудь.
Будто бы они вдвоем - вдова и земля - проломили его гроб. Если дети не
уведут ее домой, непонятно, как он будет дышать. Ему стало жалко себя. "Я не
могу ей ничего сказать, - думал он, - мертвые не говорят. Стоит мне открыть
глаза, как в них тотчас набьется земля".
Он открыл глаза. Необъятный купол голубого неба над вершинами леса.
Перед глазами, заслоняя собою деревья, высится темная, угловатая куча, вся в
замысловатом, беспорядочном пересечении прямых линий. И все это настолько
далеко, что ощущение дали утомило его, и он снова закрыл глаза. В этот
момент он почувствовал непереносимо яркий свет. В ушах возник шум, словно
ритмичный рокот далеких волн, одна за другою катящихся на берег, и в этом
шуме, или, может быть, сквозь него, из непрестанного низкого гула сложились
слова: "Джером Сиринг, ты пропал, ты попал как зверь в капкан, в капкан, в
капкан".
И вдруг тишина, и тьма, и полный покой, и Джером Сиринг, вполне
отдающий себе отчет в своем положении зверя в капкане, без паники и в полном
сознании снова открыл глаза, чтобы разведать обстановку, оценить силы
противника и выработать план действий.
Сиринг полулежал, прижатый спиною к толстому бревну. Другое бревно
навалилось сверху, но ему удалось чуть-чуть подвинуться, чтобы оно не давило
на грудь. Вбитая в него скоба защемила левую руку. Ноги, ровно лежащие на
земле, по колено засыпаны грудой обломков. Голова зажата, словно в тисках:
двигались лишь глаза да нижняя челюсть. Одна только правая рука сохранила
некоторую свободу. "На тебя вся надежда", - сказал он руке. Но никак не
получалось ни высвободить ее из-под бревна на груди, ни сдвинуть локоть в
бок.
Сиринг не был ранен и не испытывал боли. Сознание он потерял лишь на
мгновение, от удара в голову отлетевшим обломком столба и внезапности
случившегося. Не прошло и нескольких секунд, как он оправился от потрясения
и последовавших странных видений: пыль еще клубилась в воздухе, а он уже
начал искать выход из положения.
Прежде всего он предпринял попытку ухватиться правой рукой за бревно,
лежавшее, хоть и не вплотную, поперек груди. Но ничего не выходило: не
удавалось выпростать локоть из-под бревна. Вправо локтю не давала ходу
скоба, торчавшая из бревна вниз и назад; в просвет же между скобою и телом
рука никак не могла пройти. Очевидно было, что ему не взяться за бревно ни с
той, ни с другой стороны: он даже не мог коснуться его ладонью. Достоверно
убедившись в бесплодности своих попыток, Сиринг оставил их и стал думать,
нельзя ли как-нибудь освободить ноги.
Рассматривая с этой целью засыпавшую их груду обломков, он обнаружил
нечто похожее на металлический ободок. Ободок был чуть более полудюйма в
диаметре и содержал внутри какую-то совершенно черную массу. Ему пришло в
голову, что чернота - это, может быть, просто темнота, и что перед ним -
ствол его собственной винтовки, торчащей из обломков. И, действительно,
Сиринг оказался прав (хоть и не испытал от того большой радости): закрывая
поочередно один и другой глаз, он мог видеть ствол с обеих сторон под
одинаковым углом, во всю длину, до самой кучи. Если смотреть правым глазом,
казалось, что винтовка направлена левее его, если левым - то правее. Сверху
ему ствол не был виден, зато немного видно было цевье. Иначе говоря, оружие
было нацелено ему прямо в середину лба.
Обнаружив такое обстоятельство и вспомнив, что за мгновение до
досадного случая, результатом которого явилось его нынешнее неудобное
положение, он поставил курок на боевой взвод, так что легкое нажатие должно
было вызвать выстрел, рядовой Сиринг почувствовал беспокойство. Оно, однако
же, не имело ничего общего со страхом: будучи храбрым солдатом, он не раз
видел ружья с такой точки зрения, - как, впрочем, и пушки. Сиринг вспомнил с
некоторым даже удовольствием случай во время штурма Миссионерского Кряжа.
Тогда ему вдруг показалось, что орудие, у него на глазах ряд за рядом
косившее людей картечью, вдруг исчезло: в отверстии амбразуры был виден
только блестящий обод. Что это был за обод, он сообразил как раз вовремя, и
подался в сторону в ту самую секунду, когда чугунный град снова обрушился на
атакующую пехоту.
Солдату не привыкать к наведенному на него жерлу, и к зрачку, горящему
ненавистью в прорези прицела. На то он и солдат. Но все же удовольствие это
не слишком большое, и рядовой Сиринг отвел глаза в сторону.
Отчаявшись высвободить правую руку, он попробовал левую - тоже
безуспешно. Попытался было вырвать голову из держащих ее тисков, невидимых и
тем более досадных. Потом взялся вытаскивать ноги, но, напрягая мускулы,
сообразил, что если куча придет в движение, винтовка может выстрелить: хоть
он и не представлял себе, каким образом она перенесла все происшедшее, но
помнил ряд сходных случаев из собственного опыта. Однажды, например, будучи
в состоянии некоего рассеяния и ухватив винтовку за ствол, он вышиб
прикладом мозги какому-то господину; впоследствии же выяснилось, что его
оружие, которым он столь увлеченно размахивал, имело в себе заряд, капсюль и
взведенный курок, что, несомненно, воодушевило бы противную сторону к
упорнейшему сопротивлению, узнай она о том вовремя. Этот курьезный эпизод
солдатской юности Сиринга неизменно вызывал у него улыбку, но сейчас ему
было не до смеха. Снова бросив взгляд на срез ствола, он почувствовал, что
тот как будто бы стал ближе.
Теперь он стал смотреть на далекие верхушки деревьев. Прежде ему не
приходилось обращать внимание ни на их ажурную легкость, ни на глубокую
синеву неба: если листва несколько разбавляла ее своею зеленью, то в зените
она прямо-таки доходила до черноты. "Жарковато мне будет, - подумал он, -
когда солнце поднимется повыше. Интересно, где тут у нас север?"
Те немногие тени, которые были ему видны, убедили его, что он лежит
лицом как раз на север. Значит, по крайней мере солнце не будет бить в
глаза, да и кроме того север - это там, где жена и дети.
- Однако! - произнес он вслух, - они-то здесь при чем?
Закрыв глаза, он подумал: "Раз самому мне отсюда не выбраться, не лучше
ли вздремнуть. Мятежники ушли, и кто-нибудь из наших непременно забредет
сюда на фуражировку. Тогда меня и найдут".
Но заснуть ему не пришлось. Мало-помалу он ощутил боль во лбу, тупую
боль, сперва почти незаметную, но досаждавшую ему все более и более. Он
открыл глаза - и боль исчезла, закрыл - вернулась снова. "Сатана", - сказал
он невпопад, и снова стал смотреть в небо. До него доносилось пение птиц,
металлический голос жаворонка, будто звон дрожащего клинка. ( Он погрузился
в сладкие воспоминания детства, играл, как некогда, с братом и сестрою,
носился с криком по полям, вспугивая затаившихся жаворонков, входил в
дальний сумрачный лес, робкими шагами по едва заметной тропе приближался к
Завороженным скалам, и стоял в нерешительности перед таинственной и страшной
Мертвецкой пещерой, слушая удары собственного сердца. Прежде он не замечал
металлического ободка вокруг ее зловещего отверстия. Тут все исчезло, и он
снова очутился один на один со своей винтовкой. Но теперь она уже не
приближалась к нему, а, наоборот, уходила куда-то в бесконечную даль и
смотрела оттуда еще более грозно. Сиринг закричал и, услышав вдруг в
собственном крике ноту страха, солгал самому себе: "Надо ведь подать голос,
а то, глядишь, меня и вправду не найдут".
Он больше уже не пытался уклониться от черного ока винтовки. Стоило ему
отвести на мгновение глаза в надежде увидеть своих, как, подчиняясь властной
тяге, они тотчас возвращались в прежнее положение. Стоило опустить от
усталости веки, как мучительная боль - угроза и предвестница пули - тотчас
заставляла поднять их.
Непереносимое напряжение нервов и сознания ослаблялось периодами
бесчувствия. В какой-то момент его обожгла резкая боль в правой ладони;
потерев палец о палец, он почувствовал на них хорошо знакомую липкую
жидкость - кровь. Очевидно, в беспамятстве он рассадил и занозил руку об
острые обломки досок. Тогда он подумал, что надо бы мужественнее встретить
судьбу. Конечно, он простой солдат, в Бога не верует, философии не знает, и
не способен принять смерть как истинный герой, с последними словами на
память потомкам, даже если бы тут было кому его услышать. Но погибнуть
смертью храбрых - это в его силах. На том он и порешил: только вот узнать
бы, когда она все-таки выстрелит!
Крысы, населявшие разрушенный сарай, шныряли вокруг него. Вот крыса
взобралась на груду мусора; за ней вторая, третья. Сиринг смотрел на них
сначала с безразличием, потом с дружеским интересом, но когда ему пришло в
голову, что они могут задеть спуск винтовки, стал клясть их и гнать прочь:
- Нечего вам тут делать! - кричал он.
Крысы ушли. Позже они вернутся, станут терзать лицо, отгложут нос,
перегрызут глотку, - он знал об этом, но надеялся умереть до того.
Теперь уже ничто не могло оторвать его взгляда от металлического ободка
с черной сердцевиной. В середине лба непрестанно сверлила боль, глубже и
глубже погружаясь в мозг. Наконец, уперлась в дерево у него под затылком и
вдруг усилилась до такой непередаваемой степени, что израненной рукой своей
он стал судорожно колотить по зазубренным обломкам - только бы найти ей хоть
какое-то противодействие. Боль пульсировала медленно и ритмично, каждый
новый приступ страшней и яростней прежнего, и по временам он вскрикивал, уже
ощущая, казалось ему, смертоносный свинец. Память погасла: дом, жена, дети,
родина, слава, - все это исчезло из сознания. Весь мир пропал: не осталось и
следа. Вся Вселенная - здесь, в куче досок и бревен. Здесь и бессмертие:
каждый приступ боли - бесконечная жизнь, вечность за вечностью.
Джером Сиринг, грозный воин, храбрый боец, сильный и опытный солдат,
стал бледен, как полотно. Челюсть отвисла, глаза выпучены, каждый сустав
дрожит, по всему телу - холодный пот, на устах - бессвязный крик. Нет, он не
в бреду: он в ужасе.
Шаря наугад окровавленной правой рукой, он вдруг нащупал какую-то
рейку, лежавшую вдоль его тела, потянул - она поддалась. Сгибая руку,
насколько хватало места, он вытянул ее из-под груды досок. Родилась надежда:
может быть, удастся завести ее за голову, поднять повыше свободный конец и
оттолкнуть им винтовку. Или, если она зажата слишком крепко, перекрыть
рейкой дуло и отклонить выстрел. С этой целью он начал дюйм за дюймом
отводить рейку назад, стараясь не дышать, чтобы как-нибудь не испортить
дело, а сам, точно завороженный, не сводил глаз с винтовки, словно ожидая,
что она поспешит воспользоваться ускользавшей возможностью. По крайней мере
чего-то он уже достиг: поглощенный своей попыткой самозащиты, он меньше
страдал от боли. Но страх не оставлял его, и зубы стучали, точно кастаньеты.
Между тем рейка, дотоле послушная его руке, застряла и дальше не шла.
Он тянул ее как мог, поворачивал из стороны в сторону, но она уперлась во
что-то у него за головой, а конец ее еще далеко не доставал до дула. Он
доходил как раз до спусковой скобы, торчавшей из мусора и смутно видимой
правым глазом. Сломать рейку тоже не удалось - не было упора. Поражение
вернуло Сиринга в прежнее состояние ужаса, многократно усиленное. Черное
жерло уставилось на него, грозя в наказание за бунт смертью тем более
ужасной и неотвратимой. Голова, прошитая трассой пули, причиняла невыразимую
муку. Он снова начал дрожать.
Внезапно он успокоился. Дрожь прекратилась. Он сжал зубы и нахмурился.
Не все еще средства к обороне были исчерпаны; новый план созрел у него в
голове, новый маневр. Поднимая свободный конец рейки, он осторожно двинул ее
вперед, сквозь обломки, пока она не уперлась в спусковую скобу, после чего
стал медленно поворачивать рейку вбок, пока, наконец, не просунул ее за
скобу. Тогда, закрыв глаза, он изо всех сил нажал на спуск. Тишина. Винтовка
выстрелила еще тогда, когда рухнули балки, и она выпала у Сиринга из рук. Но
дело свое она сделала лишь теперь.
Лейтенант Адриан Сиринг, командир боевого охранения, через позиции
которого прошел его брат Джером по пути на задание, сидел в укрытии и
слушал. Ни малейший звук - будь то свист птицы, стрекотанье белки, шум ветра
в вершинах сосен - не ускользал от его напряженного внимания. Вдруг где-то
впереди он услышал неясный грохот, словно приглушенный расстоянием стук
обрушившихся бревен: Лейтенант машинально посмотрел на часы: шесть
восемнадцать. В тот же момент перед ним появился пеший офицер, отдал честь и
доложил:
- Полковник приказывает вам двигаться вперед и по возможности
обнаружить противника. Если противник не будет обнаружен, продолжайте
движение вплоть до получения приказа остановиться. Есть основания
предполагать, что противник отступил.
Лейтенант молча кивнул; офицер ушел. И вот уже сержанты тихими голосами
отдают распоряжение, солдаты выбираются из окопов и со сжатыми зубами и
бьющимися сердцами в боевом порядке двигаются вперед.
По дороге к подножию горы отряд минует заброшенную ферму. Солдаты
обходят развалины сарая, ничего не заметив. Позади идет командир. Он с
любопытством разглядывает груду бревен и видит среди них мертвое тело. Оно
густо присыпано пылью; кажется, что на нем серая форма конфедератской армии.
Лицо изжелта бело, щеки запали, виски провалены, и резкие складки безобразно
сужают лоб. Приподнятая верхняя губа открывает белые, намертво стиснутые
зубы. Волосы и лицо влажные, как покрытая росою трава кругом. Винтовка
лейтенанту не видна: наверное, парня придавил рухнувший сарай.
- С неделю как труп, - кратко подвел итог лейтенант и зашагал вперед,
на ходу доставая часы, будто хотел удостовериться в своем заключении. Часы
показывали шесть сорок.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
I
Парад как форма приветствия
Летней ночью на вершине невысокого холма, перед которым широко
расстилались поля с перелесками, стоял человек. На западе низко над
горизонтом висела полная луна, и только по ее положению он мог понять, что
близится рассвет. По земле, заволакивая низины, стлался легкий туман, но
большие деревья четко вырисовывались на фоне безоблачного неба. Сквозь дымку
виднелись два-три фермерских дома, но ни в одном из окон, конечно, свет не
горел. Ничто во всей округе не подавало признаков жизни, если не считать
отдаленного лая собаки, который своей механической равномерностью еще больше
усиливал ощущение одиночества.
Человек пытливо всматривался в пейзаж, поворачиваясь то туда, то сюда -
он словно что-то узнавал в нем, но не мог понять, где точно находится и как
вписывается в течение событий. Так, наверно, будем выглядеть мы все, когда,
встав из могил, примемся беспомощно озираться в ожидании Страшного Суда.
В ста шагах от него в лунном свете белела прямая дорога. Пытаясь
"определить", как сказал бы мореплаватель или топограф, он медленно
переводил вдоль нее взгляд и в четверти мили к югу от себя вдруг увидел
отряд всадников, которые двигались на север, смутно темнея в предутреннем
тумане. За ними показалась колонна пехоты; за плечами у солдат тускло
поблескивали винтовки. Они перемещались медленно и бесшумно. Потом еще
конница, и еще пехота, и еще, и еще - все ближе к одинокому наблюдателю,
мимо него и вдаль. Проследовала артиллерийская батарея; на передках и
зарядных ящиках, скрестив руки на груди, сидели канониры. Все тянулась и
тянулась нескончаемая вереница, выходя из мрака на юге и растворяясь во
мраке на севере, в полной тишине - ни говора, ни стука подковы, ни скрипа
колеса.
Наблюдатель был явно сбит с толку - оглох он, что ли? Он произнес эти
слова вслух и услышал свой голос, который, правда, показался ему чужим; он
не узнавал ни тона, ни тембра. Но во всяком случае слуха он не лишился - на
сей счет он мог быть спокоен.
Потом он вспомнил, что в природе встречается явление, которое получило
название "акустическая тень". Если ты находишься в такой тени, имеется
направление, откуда до тебя не долетает ни звука. Во время битвы при
Гейнс-Милл, одного из ожесточеннейших сражений гражданской войны, когда
палили из доброй сотни пушек, на другой стороне долины Чикагомини, то есть
на расстоянии всего полутора миль, не было слышно ничего, хотя все ясно
видно. Бомбардировка Порт-Ройала, которую слышали и ощущали в СентОгастине -
в ста пятидесяти милях к югу при полном безветрии совершенно не
чувствовалась в двух милях к северу. За несколько дней до капитуляции под
Аппоматтоксом жаркий бой между частями Шеридана и Пиккетта прошел совершенно
незамеченным для Пиккетта, находившегося всего в миле от передовой.
Эти случаи не были известны нашему герою, хотя от его внимания не
укрылись другие примеры подобного рода, не столь, может быть, впечатляющие.
Он был глубоко встревожен, но по иной причине, нежели невероятная тишина
этого ночного марша.
- Боже правый! - сказал он вслух, и снова ему почудилось, что за него
говорит кто-то другой. - Если я не обознался, то мы проиграли сражение, и
теперь они идут на Нэшвилл!
Потом пришла мысль о себе - опасение, выросшее до острого ощущения
близкой угрозы, которое мы в ином случае назвали бы страхом. Он поспешно
отступил в тень дерева. А безмолвные батальоны все ползли сквозь туман.
Прохладное дуновение в затылок заставило его обернуться, и в восточной
части небосклона он увидел слабый серый свет - первый признак наступающего
дня. Его тревога усилилась.
"Надо уходить, - подумал он, - а то меня заметят и схватят".
Он вышел из тени и быстро зашагал к сереющему востоку. Под надежной
защитой кедровой рощи он оглянулся. Колонна скрылась из виду; белая прямая
дорога была в лунном свете совершенно пуста и безжизненна!
Если раньше он был озадачен, то теперь - ошеломлен. Куда вдруг делась
армия, которая двигалась так медленно? Это было выше его разумения. Минута
шла за минутой, а он все стоял; он потерял ощущение времени. В страшном
напряжении искал он разгадку и не мог найти. Когда наконец он стряхнул с
себя задумчивость, над холмами уже показался краешек солнца; но в ясном
свете дня на душе у него не прояснилось - мысль его была окутана той же
мглой, что и прежде.
Во все стороны от него лежали возделанные поля, и нигде не было видно
следов войны и разорения. На фермах из труб тянулись струйки голубого дыма,
возвещавшие начало нового дня с его мирными трудами. Сторожевая собака,
завершив свой извечный монолог, обращенный к луне, крутилась под ногами у
негра, который, запрягая мулов, в плуг, что-то мурлыкал себе под нос. Наш
герой тупо уставился на эту пасторальную картину, как будто в жизни не
видывал ничего подобного; потом поднял руку, провел ею по волосам и
внимательно рассмотрел ладонь - воистину странное поведение. Словно бы в
чем-то убедившись, он твердо зашагал по направлению к дороге.
II
Лишился жизни - обратись к врачу
Доктор Стиллинг Молсон из Мерфрисборо навещал пациента, жившего в шести
или семи милях от него на Нэшвиллской дороге, и задержался там на всю ночь.
На рассвете он отправился домой верхом, что было вполне обычно для врачей
того времени и той местности. Он как раз проезжал мимо поля, где некогда
разыгралось сражение у Стоун-Ривер, когда с обочины к нему приблизился
человек и по-военному отдал честь, приложив правую руку к краю головного
убора. Но головной убор у него был штатский, как и вся одежда, и военной
выправкой он не отличался. Врач доброжелательно кивнул, и у него мелькнула
мысль, что странное приветствие чужака может быть просто знаком уважения к
историческому месту. Так как встречный явно хотел к нему обратиться, врач
вежливо придержал лошадь и стал ждать.
- Сэр, - сказал незнакомец, - вы, хоть и штатский, возможно,
принадлежите к неприятельскому лагерю.
- Я врач, - ответил Молсон уклончиво.
- Благодарю, - отозвался встречный, - Я лейтенант из штаба генерала
Хейзена. - На мгновение он запнулся, посмотрел собеседнику прямо в глаза и
добавил: - Федеральной армии.
Врач ограничился кивком.
- Не могли бы вы сообщить мне, - продолжал встречный, - что здесь
произошло? Где находятся армии? Кто выиграл бой?
Врач, прищурившись, с любопытством рассматривал собеседника. Задержав
на нем цепкий взгляд профессионала, сколько позволяли приличия, он, наконец,
сказал:
- Прошу прощения, но кто задает вопросы, сам должен охотно отвечать. -
И спросил с улыбкой: - Вы ранены?
- Да... но, кажется, не очень серьезно. Незнакомец снял цивильную
шляпу, провел рукой по волосам и принялся внимательно рассматривать ладонь.
- Меня контузило, и я потерял сознание. Но пуля, похоже, только слегка
меня задела. Крови совсем нет, боли никакой.
Так что я не прошу у вас медицинской помощи, только скажите, как мне
добраться до моего полка - или хоть до какой-нибудь из наших частей - не
знаете?
И вновь врач не ответил сразу - он припоминал главы из медицинских
книг, где говорилось о потере памяти и о возвращении ее, когда человек
попадает в знакомые места. Наконец, он взглянул на собеседника, улыбнулся и
произнес:
- Лейтенант, на вас нет ни формы, ни знаков отличия.
Тот опустил голову, оглядел свой штатский костюм, потом поднял глаза и
сказал с недоумением:
- Правда. Я... Я не совсем понимаю...
По-прежнему глядя на него пристально, но не без симпатии, ученый медик
коротко спросил:
- Сколько вам лет?
- Двадцать три - но при чем тут это?
- Выглядите вы гораздо старше. Двадцать три вам никак нельзя дать.
Незнакомец стал терять терпение.
- Сейчас некогда это обсуждать. Меня интересует армия. Двух часов не
прошло, как по этой дороге в северном направлении прошла колонна войск. Вы
должны были их встретить. В темноте я не мог различить цвет их формы, так
что будьте добры сказать, какая она была, и больше мне от вас ничего не
нужно.
- А вы уверены, что видели их?
- Уверен? Да я сосчитать их мог!
- Вот как? - отозвался врач, забавляясь своим сходством с болтливым
цирюльником из "Тысячи и одной ночи". - Очень интересно. Я никаких войск не
встретил.
Собеседник взглянул на него холодно, словно и ему пришло на ум сходство
с цирюльником.
- Я вижу, - сказал он, - что помочь мне вы не хотите. Тогда сделайте
одолжение, проваливайте к черту!
Он повернулся и наобум зашагал по росистому полю, а его мучитель,
ощутивший укол раскаяния, молча наблюдал за ним с высоты седла, пока он не
скрылся за краем рощи.
III
Как опасно заглядывать в воду
Когда наш герой сошел с дороги, шаги его замедлились, походка стала
неверной, и он с трудом передвигал ноги, чувствуя сильную усталость. Понять
ее причину он не мог, хотя проще всего было предположить, что его утомила
болтовня сельского эскулапа. Присев отдохнуть на камень, он случайно
взглянул на свою руку, лежащую у него на колене ладонью вниз. Рука была
худая, высохшая. Он принялся ощупывать себе лицо. Оно было изборождено
морщинами - пальцы это ясно чувствовали. Как странно! Не может...
