Сол Беллоу. Хендерсон, король дождя
страница №2
...гда, ищу неприятностей на свою голову. И малиновые бегонии, и изумруднаязелень, и воздух, напоенный пряным ароматом, и нежное золото, и
преобразованные останки, и щекочущие прикосновения цветов к моей груди
делают меня совершенно несчастным. Я просто с ума схожу. Для другого вся эта
роскошь была бы подарком судьбы, но я-то в алом бархатном халате — я-то что
здесь делаю?
Подходит Лили с двухгодовалыми близнецами в коротких штанишках и
аккуратных зеленых свитерках; темные волосенки начесаны на лобики. Лили с
открытым, чистым лицом, готовая позировать для портрета. Я стою в своем
бархатном халате и грязных фермерских сапогах, так называемых веллингтонах
(я предпочитаю их всем остальным за ту легкость, с какой они надеваются и
снимаются).
Лили начинает карабкаться в автофургон. Я вношу предложение:
— Возьми лучше автомобиль с откидным верхом. Фургон мне понадобится:
нужно съездить в Данбери за стройматериалами.
Мое лицо угрюмо. У меня болят зубы. В доме кавардак, но Лили помпезно
отбывает к художнику, и детям опять придется играть в студии, пока мама
будет позировать. Она запихивает их на заднее сиденье автомобиля с откидным
верхом и трогается с места.
Я спускаюсь в подвальное помещение, беру скрипку и начинаю заниматься
по Севчику. Оттокар Севчик разработал технику быстрой и точной смены
позиций. Начинающий музыкант учится скользить пальцами по струнам из первой
позиции в третью, потом из третьей в пятую, из пятой во вторую и так далее,
пока уши и пальцы не натренируются настолько, что научатся легко и точно
находить ноты. Даже не нужно играть гаммы — можно начинать прямо с
музыкальных фраз, бегая пальцами взад-вперед по струнам. Труднющая вещь --
но Гапоньи говорит, это единственный надежный способ.
А я, как вы уже знаете, прирожденный борец. Вот этими самыми руками я
укрощал свиней. Сбивал с ног хряков, пригвождал к полу и кастрировал. А
теперь эти пальцы хватают скрипку за шейку и терзают по Севчику. Шум такой,
словно я крошу яичную скорлупу. Тем не менее, если старательно упражняться,
рано или поздно запоют ангелы. Я не надеялся подняться до уровня настоящего
музыканта. Моей целью было дотянуться до отца.
Так что я продолжал упражняться — старательно, как привык делать
практически все. При этом я чувствовал себя так, будто следовал за душой
отца, и мысленно взывал к нему: "Папа! Ты узнаешь эти звуки? Это я, Джин,
исторгаю их из твоей скрипки, пытаясь приблизиться к тебе"! Дело в том, что
я никогда всерьез не верил, что мертвые уходят в никуда. Я преклоняюсь перед
материалистами, завидую их светлым умам, но не стану лукавить — у себя в
подвале я играл для отца и для матери. Выучив новый пассаж, ликовал: "Мам,
эта 'Юмореска' — в твою честь". Или — "Послушай, пап, как я исполняю
'Размышления' из 'Таис'!" Я играл с чувством, с душой, с любовью — играл на
грани нервного срыва. И к тому же пел: "Rispondi! Anima bella!*" (это
Моцарт). Или из Генделя: "Он был презираем и гоним, он знал горе и скорбь"..
.
________________
* "Ответь! Прекрасная душа!" (ит.).
______________
За несколько лет я приспособил подвал к своему вкусу: обшил стены
панелями каштанового дерева, установил осушитель воздуха. Там я храню мой
маленький сейф, папки с бумагами и военные трофеи. И там же я устроил что-
то вроде личного тира. Под ногами — коврик Лили. По ее настоянию я
избавился от большинства свиней. Но она и сама не отличалась
чистоплотностью; по этой или по какой-либо другой причине нам было трудно
найти и удержать прислугу. Лили изредка подметала, но не дальше порога, так
что у двери всегда были кучки мусора. А когда началась эпопея с портретом,
она и вовсе перестала заниматься домом. Она позировала, а я в это время
разучивал Севчика и наяривал на скрипке арии из опер под несмолкаемый
аккомпанемент внутреннего голоса.
ГЛАВА 4
Так стоит ли удивляться тому, что я махнул в Африку? Как уже было
сказано, рано или поздно приходит день слез и безумия.
Я хулиганил, имел неприятности с полицией, угрожал покончить с собой --
и вдобавок ко всему, на прошлые Рождественские каникулы к нам пожаловала из
пансиона моя дочь Райси. Эта девочка тоже унаследовала кое-какие милые
семейные черты. Если говорить начистоту, я боюсь, как бы она не отбилась от
рук. Поэтому сказал Лили:
— Позаботься о ней, хорошо?
Моя жена побледнела.
— О, я с удовольствием ей помогу. Но сначала мне нужно завоевать ее
доверие.
Поставив, таким образом, перед ней задачу, я спустился в студию и сам
поразился хриплым, скрежещущим звукам, издаваемым моей скрипкой. Им вторил
внутренний голос: "Я хочу, я хочу, я хочу!"
Но вскоре в доме завелся еще один посторонний голос. Очевидно, из-за
музыки Райси стала часто сбегать из дома, а Лили с художником по фамилии
Спор корпели над портретом, который надлежало закончить к моему дню
рождения. Однажды Райси поехала в Данбери, навестить школьную подругу. На
одной из окраинных улочек города она наткнулась на припаркованный бьюик,
откуда слышался странный писк. Райси подошла и заглянула внутрь. На заднем
сиденье лежала коробка из-под обуви, а в ней — новорожденное дитя. День был
очень холодный, поэтому Райси привезла младенца домой и спрятала в платяном
шкафу в своей комнате. Двадцать первого декабря за обедом я сказал:
— Дети, сегодня — день зимнего солнечного противостояния.
В этот момент по вентиляционным трубам до нас донесся плач младенца.
Чтобы скрыть свое изумление, я завел разговор о чем-то другом, а Лили, сидя
напротив меня, тепло улыбалась, не забывая прикрывать верхней губой передние
резцы. Я взглянул на Райси — та лучилась тихим внутренним светом. В свои
пятнадцать лет девочка стала настоящей красавицей, хотя постоянно имела
рассеянный вид. Однако на этот раз рассеянности не было и в помине: ребенок
целиком завладел ее вниманием. Не представляя, откуда в доме взялся
младенец, я объяснил близнецам:
— Наверное, там, наверху, котенок.
Но этих не проведешь!
На кухонной плите я увидел кастрюлю, в которой Лили и Райси
стерилизовали бутылочки для молока. Полная кастрюля бутылочек! И вентиляция
до позднего вечера разносила по всему дому детский плач.
Я отправился на прогулку. Декабрьские холода сковали развалины бывшего
свинячьего королевства. К этому времени я распродал почти всех свиней, не
смог расстаться только с несколькими рекордсменами.
Лили застала меня уже в студии, за разучиванием рождественского гимна.
Я рявкнул:
— Чтобы я этого больше не слышал!
— Но, Джин...
— Это все твои штучки! Ты несешь ответственность за дом!
— Бедный Джин! Уж если ты страдаешь, то страдаешь на все сто!-- И она
грустно усмехнулась — не над моими страданиями, конечно, а над такой
манерой страдать.-- Поверь, это никому не нужно — Господу Богу в первую
очередь.
— А ты уполномочена делать заявления от имени Господа? Ну, и как ему
нравится то, что ты забросила дом ради своего портрета?
— Не думаю, что у тебя есть основания за меня стыдиться.
Наверху надрывался ребенок — просто не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть
без крика, — но мы уклонились от этой темы. Лили заявила, что я придираюсь
к ней из-за происхождения: в ней смешалась кровь немки и состоятельного
ирландца. Ни черта подобного, я сроду не грешил национализмом! Меня
беспокоило совсем другое.
В наше время ни о ком нельзя сказать, что он прочно стоит на ногах.
Большинство живет с ощущением, что они занимают чужое место.
"Ибо кто дождется пришествия Его? (Имеется в виду — законного
владельца). И кто переживет тот день, когда Он приидет?" (То есть, кто
сохранит за собой прежнее место после возвращения хозяина?).
Когда Он (законный владелец) приидет, мы все выстроимся по ранжиру, и
возрадуемся в сердце своем, и скажем: "Добро пожаловать, приятель, это все
— твое. Дома и амбары — твои. Красота осени — твоя. Забирай все, поскорее
забирай все!"
Возможно, Лили боролась с тем же ощущением и портрет должен был стать
доказательством того, что мы с ней — законные владельцы. Но моя личность
уже красуется среди фамильных икон. Правда, они там все — в крахмальных
воротничках и с бакендардами, а я — в форме Национальной гвардии и со
штыком в руке. И что — был мне какой-нибудь прок от этой мазни? Так мог ли
я серьезно относиться к тому, каким способом Лили пыталась решить нашу
проблему?
Вот послушайте. Я любил моего брата Дика. Он был самый здравомыслящий
из нас, с отличным послужным списком — во время первой мировой сражался,
как лев. Но в одном он походил на меня, своего младшего брата, и это его
сгубило. Однажды во время отпуска он зашел с приятелем в греческий
ресторанчик близ Платсберга, штат Нью-Йорк. Они заказали по чашке кофе. Брат
вынул авторучку, чтобы настрочить открытку домой. Но она упорно отказывалась
писать. Дик разозлился и сказал приятелю: "Ну-ка, подержи ее повыше!"
Приятель поднял ручку над головой, и Дик выстрелом из пистолета выбил ее у
него из рук. Никто не был ранен, хотя грохот получился неимоверный. Потом
оказалось, что пуля, выбив авторучку, задела электрический кофейник, и
оттуда аж до противоположного конца зала ударил фонтан кофе. Хозяин-грек
вызвал полицию. Когда приятели уходили от погони, автомобиль Дика врезался в
парапет на набережной; парни оказались в реке. Товарищ Дика скинул одежду, а
мой брат не успел стащить кавалерийские сапоги; наполнившись водой, они
утащили его на дно. Вот почему я остался единственным наследником (сестра
умерла в 1901 году). В то лето я работал тут, по соседству, у Уилбура --
резал автогеном на металлолом старые автомобили...
Но вернемся в рождественскую неделю. Лили стоит на ступеньках, ведущих
из подвала. Париж и Шартр, Везуль и Пятьдесят седьмая улица остались далеко
в прошлом. У меня в руках скрипка, а под ногами — злополучный ковер из
Данбери. Алый бархатный халат облекает мое крупное тело. (А охотничья шапка
зачем? Понимаете, только в ней я чувствую, что моя голова — единое целое).
В глубине дома надрывается младенец.
— Слышишь?-- спрашивает Лили.
— Ничего не слышу, я туг на ухо,-- отвечаю я, и это сущая правда.
— Как же ты слышишь скрипку?
— Ну, я держу ее совсем близко от ушей... Прерви меня, если я
ошибаюсь, Лили, но однажды ты вроде бы назвала меня своим лучшим другом.
— Да, но...
— Это выше моего понимания. Уходи.
К двум часам собрались гости. Естественно, они слышали рев наверху, но
были слишком хорошо воспитаны, чтобы задать вопрос. На это я и рассчитывал.
Тем не менее, чтобы снять напряжение, предложил гостям посмотреть мой тир в
подвале. Желающих не нашлось, и я отправился туда один.
Даже немного пострелял. Трубы разнесли грохот по всему дому. Гости
начали спешно прощаться.
Когда ребенок уснул, Лили уговорила Райси пойти на пруд покататься на
коньках. Я купил по паре коньков для каждого члена семьи, и Райси, в ее юном
возрасте, было трудно противостоять соблазну. После их ухода я отложил
скрипку и пробрался в комнату дочери. Тихонько открыл шкаф и увидел ребенка,
сладко почивающего в открытом и не до конца распакованном чемодане
Райси, поверх чулок и комбинаций. Ребенок был цветной и произвел на меня
сильное впечатление. По бокам головы торчали ручонки со сжатыми кулачками.
От пояса и ниже он был завернут в импровизированную пеленку — толстое
махровое полотенце. Я склонился над ним, в своем алом халате и веллингтонах.
От смущения под охотничьей шапкой зачесалась голова. Что делать? Закрыть
чемодан и отвезти в полицию? Глядя на это дитя скорби, я чувствовал себя как
фараон перед маленьким Моисеем. Я отвернулся и ушел гулять по лесу. На
замерзшем пруду звенели полозья санок. Солнце еще не зашло. Я подумал: "Как
бы то ни было, благослови вас Бог, ребятки"!
Поздно вечером, в постели, я уведомил Лили, что созрел для разговора.
— Ах, Джин, как я рада! Наконец-то ты стал воспринимать жизнь такой,
как она есть.
— Что?! Да я знаю жизнь гораздо лучше тебя, я с ней в прекрасных
отношениях, запомни.
Еще немного — и я разорался. Райси, которая слышала мою ругань и,
возможно, видела через дверь, как я стою на кровати в одних трусах и
потрясаю кулачищами, должно быть, испугалась за своего подопечного. Двадцать
седьмого декабря она сбежала с младенцем. Не желая связываться с полицией, я
позвонил Бонзини, частному агенту, который в прошлом выполнил несколько моих
поручений. Но прежде, чем он успел напасть на след, позвонила директриса:
Райси вернулась в пансион и прячет у себя в спальне ребенка.
Я сказал Лили:
— Поезжай туда.
— Но как же?..
— Откуда я знаю, как!
— Я не могу оставить близнецов.
— Ты не можешь оставить портрет — я прав? Еще немного — и я спалю
дом со всеми произведениями живописи!
— Не в том дело,-- забормотала Лили.-- Я уже привыкла к твоему
непониманию. Раньше я хотела, чтобы ты меня понимал, но, наверное, можно
жить и без этого. Может, это грех — хотеть, чтобы тебя понимали?
Пришлось ехать самому. Директриса сказала, что Райси должна немедленно
покинуть заведение, так как она и до этого уже схлопотала испытательный
срок.
— Мы обязаны думать о психологическом комфорте других воспитанниц.
— Вы что, спятили?-- возразил я (откровенно говоря, во хмелю).-- Да
остальные могут брать у Райси уроки доброты, а это важнее психологии. Райси
— импульсивная натура. Из нынешних восторженных девиц. Просто она мало
говорит.
— Чей это ребенок?
— Она сказала моей жене, что нашла его в Данбери, в припаркованном
автомобиле.
— Нам она говорит другое. Будто бы она — его мать.
— Вы меня удивляете. Кажется, уж вам-то следовало бы в этом
разбираться. У нее и груди-то появились только прошлым летом. Райси --
девственница. Она в миллион раз целомудреннее нас с вами.
Пришлось забрать Райси из школы.
Я сказал ей:
— Дочка, ребенка нужно отдать. Тебе еще рано иметь малыша. Его
настоящая мама хочет вернуть его. Она передумала.
Теперь я понимаю, что, разлучив ее с младенцем, я нанес дочери душевную
травму. После того, как мы сдали ребенка властям, Райси стала вялой,
апатичной. Напрасно я взывал к ее разуму: "Ты же понимаешь, что на самом
деле не являешься его матерью?"-- она больше не произнесла ни слова.
Я отвез ее в Провиденс, где жила сестра Фрэнсис и где предстояло
обосноваться моей дочери. По дороге еще раз попробовал объясниться:
— Милая, так поступил бы всякий отец.
Все без толку. Тихая радость, которой моя девочка лучилась двадцать
первого декабря, навсегда погасла.
В поезде, возвращаясь домой из Провиденса, я всю дорогу скрипел зубами,
а потом пошел в бар и разок сыграл в солитер. Кое-кто хотел составить мне
компанию, но я дал понять: со мной сейчас лучше не связываться. В Данбери
кондуктор и еще один парень помогли мне выйти и усадили на скамейку. Я всю
дорогу бормотал: "ПрОклятая страна! Здесь явно что-то не так. Кто-то ее
проклял".
Начальник станции был моим давним знакомым. Он славный малый и не дал
копам забрать меня в участок. Я позвонил Лили, и она прикатила за мной на
автофургоне.
Но настоящий день слез и безумия начинался так. Зимнее утро. Мы с женой
ссоримся за завтраком из-за жильцов. В свое время Лили отремонтировала и
подвергла реконструкции одно из немногих строений в моем поместье, которое я
не отвел под содержание свиней (по причине его ветхости и неудачного
расположения). Честно говоря, я пожмотничал и вместо замазки решил обойтись
сухой штукатуркой. Ну, и еще кое-где сэкономил. Лили устроила новый туалет,
покрасила внутри и снаружи. Но в ноябре из-за недостатка изоляционных
материалов жильцы начали мерзнуть. Книжные люди, они мало двигались и не
могли сами себя согреть. После нескольких жалоб они заявили, что съезжают.
"Скатертью дорога",-- ответил я Лили, когда она пришла ко мне с этой
новостью. Естественно, затраченного не вернешь, но пусть выметаются.
Так что обновленная постройка пустовала, а деньги, вложенные в ДСП,
новые унитаз и раковину, оказались выброшенными на ветер. Вдобавок жильцы
оставили после себя кота. Вот я и разошелся за завтраком. Стукнул кулаком по
столу и опрокинул кофейник.
Внезапно Лили смолкла и прислушалась. Я последовал ее примеру.
— Джин, ты не видел в последние четверть часа мисс Ленокс? Она пошла
варить яйца.
Мисс Ленокс жила через дорогу и приходила готовить нам завтрак.
Странное существо в шотландском берете, с багровыми комковатыми щеками и,
как все старые девы, с придурью. Шастала по углам, как мышь, и утаскивала
домой пустые бутылки, картонные коробки и прочий хлам.
Я пошел на кухню и увидел это несчастное создание замертво лежащим на
полу. Сердце пожилой женщины не выдержало моего буйства. Яйца по-прежнему
варились в кастрюльке на огне. Я выключил газ и дотронулся до маленького
беззубого лица — оно уже начало остывать. Душа неуловимой струйкой воздуха
вылетела в окно. Конец. Все вокруг — зимний сад, снег, кора, ветви --
пыталось довести это до моего сознания. КОНЕЦ.
Я ничего не сказал Лили. Зачем-то нацарапал на листке бумаги: "Не
беспокоить"-- и, приколов к юбке покойницы, отправился к ней домой.
В ее коттедже мне пришлось перебираться из комнаты в комнату сквозь
нагромождения ящиков, старых детских колясок и картонных коробок, которые
она собирала. Коляски были образца прошлого века, так что где-то здесь могла
быть и моя младенческая люлька. На полу валялись пустые бутылки, лампы,
масленки, подсвечники, хозяйственные сумки, набитые веревками и тряпьем. А
на стенах красовались календари, вымпелы и старинные фотографии.
И вот что я подумал: "Господи, какой стыд! До чего мы докатились! Что
творим! Впереди — наш последний приют, тесная комнатка без окон и дверей.
Так, ради Бога, Хендерсон, сделай над собой усилие, найди какой-нибудь
выход! Ты тоже сдохнешь от этой заразы. Смерть уведет тебя за собой — и
ничего не останется, кроме мусора. Но сейчас-то у тебя еще что-то есть! Ради
этого последнего — срочно уноси ноги!
Лили проливала слезы над несчастной старушонкой.
— Джин, зачем ты сделал эту надпись?
— Чтобы до появления коронера ее никто не трогал. Так положено по
закону. Я сам к ней почти не прикасался.
Я предложил Лили выпить — она отказалась. Тогда я наполнил графин
"бурбоном" и залпом опорожнил его. И не получил ничего, кроме изжоги.
Никакому виски было не под силу отменить прискорбный факт: старушка стала
жертвой моей дикости, не выдержала ее, как другие не выдерживают духоту или
подъем по высокой лестнице. Лили это тоже поняла и забормотала что-то себе
под нос. Однако потом заткнулась. Бледное лицо потемнело.
Когда катафалк свернул на подъездную аллею, я сказал Лили:
— Помнишь, Чарли Элберт собирался в путешествие по Африке? Он отбывает
через пару недель. Давай поставим "бьюик" в гараж: тебе вряд ли понадобятся
два автомобиля.
И она впервые не стала возражать.
— Может, тебе и впрямь лучше на время уехать.
— Надо же что-то делать.
Так мисс Ленокс отправилась на погост, а я — в аэропорт в Айлдуайлде,
чтобы лететь в Африку.
ГЛАВА 5
Я познакомился с Чарли Элбертом, еще когда под стол пешком ходил. Мы
вместе посещали школу танцев; такая дружба не забывается. Чарли на год
младше меня и лишь незначительно уступает мне богатством, но после смерти
матери должен унаследовать еще одно состояние. С ним-то я в поисках выхода и
рванул в Африку — и, похоже, дал маху, но как бы я добрался туда сам по
себе? Для такого путешествия нужен предлог. Для Чарли и его жены таким
предлогом стало желание пофотографировать тамошних жителей и диких зверей,
потому что во время войны Чарли числился фотографом в армии Паттона. Он так
же, как и я, не мог усидеть дома, вот и освоил ремесло фотографа.
Ну вот. В прошлом году я попросил Чарли приехать и запечатлеть на
фотопленке несколько свиней. Он обрадовался возможности блеснуть мастерством
и действительно сделал ряд отменных снимков. А когда мы вернулись в усадьбу,
признался, что помолвлен. Я сказал:
— Чарли, ты кое-что смыслишь в шлюхах, но велики ли тви познания по
части благородных девиц?
— Невелики,-- согласился он.-- Но она — уникум.
— Знаем мы этих уникумов!
Тем не менее, мы спустились в студию и выпили за помолвку. Чарли
попросил меня стать шафером на свадьбе. Мы пили и предавались воспоминаниям
о школе танцев, вызывая друг у друга ностальгические слезы. И растрогались
до того, что он предложил мне сопровождать их в Африку, где они собирались
провести свой медовый месяц.
Я явился на свадьбу и оказал Чарли моральную поддержку. Но после
церемонии забыл поцеловать новобрачную, чем заслужил ее холодность, а затем
и враждебность.
Стараниями Чарли экспедиция была снаряжена по последнему слову техники.
У нас были переносной генератор, душ, горячая вода — я лично все это
воспринял критически.
— Чарли,-- увещевал я приятеля,-- на фронте мы обходились без подобной
роскоши. Черт возьми, мы же солдаты, закаленные солдаты!
Видит Бог, мне претило путешествовать по Африке в таких условиях.
Но вообще-то я собирался остаться там навсегда. В Нью-Йорке, покупая
билет на самолет, мне пришлось выдержать трудный бой со своими сомнениями:
брать или не брать обратный билет? Чтобы доказать самому себе серьезность
своих намерений, я взял билет только в один конец. Так что мы вылетели из
Айдлуайлда в Каир. Там я сел в экскурсионный автобус, чтобы совершить
паломничество к сфинксу, а дальше мы полетели внутренним рейсом. Африка еще
с воздуха произнесла на меня сильное впечатление. Сверху она действительно
походила на древнюю колыбель человечества. Паря над облаками на высоте три
тысячи миль, я почувствовал себя этаким небесным семенем. Из трещин в земной
коре, отражая небесную синь, сверкали реки. Я грезил наяву, глядя на облака
сверху вниз, и с изумлением думал о том, что в детстве точно так же
предавался мечтам, глядя на них снизу вверх. А если твоему поколению, как до
сих пор ни одному другому, выпадает любоваться облаками с обеих сторон, тебе
легче смириться с перспективой безвременной кончины. Тем не менее, мы каждый
раз ухитрялись благополучно приземлиться.
Явившись в Африку с грузом проблем, я не мог не удивляться: "О, как
щедра и разнообразна жизнь!" Я поверил, что обрету здесь свой великий шанс.
Жара, буйство красок — все это оказало на меня благотворное воздействие.
Ничто больше не давило на сердце; я не слышал никакого внутреннего голоса.
Чарли, его жена, я и несколько туземцев разбили лагерь на берегу какого-то
озера. Вода была очень мягкой, с тростниковыми зарослями и подгнившими
водорослями; в песке копошились крабы. Среди водяных лилий маневрировали
крокодилы, широко раскрывая жаркие пасти. Туда залетали маленькие птички и
чистили им зубы. Местные жители почему-то имели грустный вид. На деревьях
вместо цветов были перья; вместе со стеблями папируса они напомнили мне
погребальные украшения, а после трех недель общения с Чарли (я помогал ему
таскать фотокамеру и тщетно пытался заинтересоваться фотографией) я вновь
испытал внутренний разлад, вплоть до того, что услышал знакомый голос: "Я
хочу, я хочу, я хочу!".
Я сказал Чарли:
— Не хочу тебя обижать, но, похоже, втроем нам тесно в Африке.
Он флегматично посмотрел на меня через солнечные очки. Неужели это тот
оголец, с которым я посещал уроки танцев? Как же нас изменило время!
Единственное, что осталось от прошлого, это шорты. Элберт сильно раздался в
груди, но уступал мне ростом, поэтому был вынужден смотреть на меня снизу
вверх.
— Это еще почему?
— Чарли, я благодарен тебе за возможность исполнить свою давнюю мечту
— приехать в Африку, — но, видит Бог, я сделал это не затем, чтобы щелкать
виды. Продай мне один джип, и я оставлю вас в покое.
— Куда же ты поедешь?
— Не знаю. Знаю только, что здесь мне не место.
— Что ж, коли тебе приспичило, валяй, Джин, я тебя не держу.
И все потому, что я забыл поцеловать его жену после церемонии
бракосочетания, чего она мне так и не простила. За каким чертом ей
понадобился этот поцелуй? И почему я не поцеловал ее? Должно быть,
задумался, а она решила, что я ревную Чарли. В результате я испортил им
медовый месяц.
— Без обид, ладно, Чарли? Просто такое путешествие — не по мне.
— Все в порядке. Сваливай.
Так я и поступил — организовал свою собственную экспедицию, под стать
своему боевому темпераменту. Нанял пару аборигенов из свиты Чарли и, отъехав
на некоторое расстояние, почувствовал себя значительно лучше. А спустя
несколько дней, движимый потребностью максимально упростить свою жизнь,
отказался от услуг одного африканца и провел длительную беседу со вторым, по
имени Ромилайу. Мы достигли полного взаимопонимания. Он сказал: если я хочу
свернуть с проторенного пути, он охотно станет моим проводником по
неизведанным местам.
— Отлично,-- обрадовался я.-- Это именно то, что нужно. Я явился на
континент не для того, чтобы ссориться с пустой бабенкой из-за какого-то
поцелуя.
— Я вести далеко, далеко,-- заверил он.
— Да, дружище! Чем дальше, тем лучше. Ну что ж, в таком случае
поехали!
Мы избавились от значительной части багажа, а что касается джипа, то,
заметив в глазах Ромилайу восхищенный блеск, я пообещал подарить ему машину
после того, как мы побываем "далеко-далеко". Проводник уточнил: он
собирается вести меня в такие дебри, куда можно добраться только пешком.
— Вот как? Тогда потопали. Джип покамест законсервируем. Когда
вернемся, колымага твоя.
Он страшно обрадовался. Мы добрались до города Талуси и спрятали джип в
каком-то шалаше. Оттуда мы совершили перелет в Бавентай, бывшая Белланка; у
меня было такое чувство, будто у самолета вот-вот отвалятся крылья.
Летчик-араб вел машину с босыми ногами. Это был уникальный полет,
закончившийся на твердой глиняной площадке по другую сторону горы. К нам
подошли темнокожие пастухи с сальными колечками волос и вывернутыми губами.
Я еще не видел людей, настолько смахивавших на дикарей, и спросил своего
проводника:
— Это и есть то самое место?
— Нет, сэр,-- ответил он, произнося "сэр" как "сар".
Оказалось, нам предстоит еще добрую неделю маршировать на своих двоих.
Я начисто утратил способность ориентироваться, но меня это не заботило.
Какая разница — ведь целью моего паломничества было сбросить с себя
неподъемный груз проблем. К тому же Ромилайу внушал большое доверие. День за
днем он вел меня по пустыням и горным тропам — все дальше и дальше. Слабо
владея английским, он не мог толком объяснить, что к чему, сказал только,
что мы держим путь туда, где обитает народ арневи. Много лет назад он был
там то ли с отцом, то ли с дядей — я не разобрал, с кем именно.
— Ясно — ты хочешь вернуться в места своей молодости.
Пустыня с обилием разбросанных там-сям валунов привела меня в восторг,
и я похвалил себя за то, что отделался от Чарли с его новобрачной и
выбрал подходящего проводника. Ромилайу, с его умением угадывать мои
желания, оказался сущей находкой. Ему было где-то под сорок, но его старили
преждевременные морщины и дряблая, мешковатая кожа, свойственная
определенному типу темнокожих. Его череп порос непроходимым кустарником
волос, которые он время от времени тщетно пытался привести в порядок. Его
космы не признавали расчески и топорщились по бокам головы, придавая ему
сходством с карликовой сосной. На груди у Ромилайу белели традиционные
полоски, похожие на шрамы, а уши были обрезаны так, что стали походить на
перья; кончики зарывались в волосы. Нос был красивой абиссинской формы, не
какой-нибудь приплюснутый. Полоски и обрезанные уши говорили о том, что он
был рожден язычником, однако затем обратился в веру и теперь каждый вечер
творил молитву. Стоя на коленях, он складывал руки под скошенным
подбородком, сильно выпячивал губы, напрягал короткие, однако сильные мышцы
и исторгал из глубины души гортанные звуки. Я садился рядом на траву и
подбадривал его:
— Давай, Ромилайу, выложи им все. И не забудь замолвить словечко за
меня грешного.
Наконец мы очутились на небольшом каменистом плато в окружении гор. Там
было жарко, сухо и безлюдно — за несколько дней пути мы не увидели ни
одного отпечатка человеческой ноги. Растительность была весьма скудной; если
на то пошло, там вообще почти ничего не было. Я словно попал в прошлое — не
в "историю" со всей ее мишурой, а в доисторический период. Я поверил в
существование таинственной связи между мной и камнями. Горы, в своей
первозданной наготе, образовали извилистую линию; на склонах, прямо у нас на
глазах, зарождались облака. От камней шел пар, но не простой, а с
бриллиантовым блеском. Несмотря на духоту, я почувствовал себя в отменной
форме. По ночам, после того, как Ромилайу кончал молиться и мы ложились
спать на голых камнях, воздух, глоток за глотком, как бы возвращал нам
живительную свежесть. Добавьте сюда невозмутимое сияние звезд, которые
кружились и пели, и полет ночных птиц, проносившихся над нами гигантскими
летучими опахалами. Чего еще можно было желать? Припав здоровым ухом к
земле, я слышал стук копыт — как будто лежал на туго натянутой шкуре
барабана. Может быть, это были дикие ослы или зебры, устремившиеся на поиск
новых пастбищ. Я потерял счет времени. Возможно, мир тоже был рад отдохнуть
от меня.
Сезон дождей — к тому же короткий — уже прошел. Все ручьи высохли;
сухие ветви кустов моментально вспыхивали, стоило поднести к ним спичку. По
вечерам я разводил огонь при помощи зажигалки, какими широко пользовались в
Австрии; если покупать дюжину, они шли по четырнадцать центов штука. А
теперь мы с Ромилайу находились на плато, которое он назвал Хинчагарским и
которого не было ни на одной карте. Под колючими карликовыми деревцами и
кустиками (что-то вроде алоэ или можжевельника, но я не силен в ботанике)
клубился зеленовато-желтый туман, и мне казалось, будто Ромилайу,
вышагивающий за мной следом, вот-вот посадит меня на большую деревянную
лопату булочника и бросит в печь. Это знойное место и впрямь начало
напоминать пекло.
Однажды утром мы обнаружили, что находимся в высохшем ложе реки Арневи,
и двинулись, условно говоря, по течению. Ил превратился в потрескавшуюся
глину; валуны мерцали золотыми самородками. Наконец мы увидели деревню
Арневи с конусообразными крышами. Я знал, что они сделаны из тростника,
соломы или пальмовых листьев, однако вид у них был внушительный.
— Ромилайу,-- окликнул я своего спутника,-- посмотри, какая красота.
Сколько лет этой деревне?
— Не знаю, сэр.
— У меня такое чувство, словно мы находимся на прародине человечества.
Может быть, это место даже древнее Ура*. У меня предчувствие, что оно
принесет мне удачу.
__________
* Ур — древний город-государство в Месопотамии (Ирак).
________________
Народ арневи занимался разведением скота. На берегу мы спугнули
несколько донельзя отощавших коров; они стали взбрыкивать и носиться
галопом, так что вскоре мы оказались в окружении стайки голых ребятишек. У
всех, даже самых маленьких, были раздутые животы; они корчили рожи и истошно
вопили. Добавьте к этому рев потревоженной скотины и хлопанье крыльев доброй
тысячи птиц, вспорхнувших с запыленных веток. В первую минуту они показались
мне градом камней; я принял это столпотворение за акт агрессии. Даже
рассмеялся от удивления.
— Что, Ромилайу, здесь так принято встречать туристов?
Но потом понял, что это птицы.
Ромилайу объяснил: арневи очень чувствительны ко всему, что касается
скота, потому что считают эти существа своими родственниками, а не просто
домашними животными. Здесь не едят мяса. А вместо того, чтобы держать одного
пастуха на все стадо, приставляют к каждой корове по паре-тройке ребятишек.
Естественно, когда среди животных поднялся переполох, дети стали гоняться за
ними, чтобы успокоить. Я пожалел, что у меня нет с собой гостинцев для
ребятни. Когда я воевал в Италии, всегда имел при себе запас шоколадок
"Херши" и земляных орешков для "бамбини". Короче, на подступах к поселку,
огороженному колючей живой изгородью и навозными кучами, мы обнаружили, что
некоторые из ребят поджидают нас, в то время как остальные побежали
распространить новость о нашем прибытии.
— Какие смешные!-- обратился я к Ромилайу.-- Ты только посмотри на эти
вздувшиеся пузики и курчавые головенки. Кажется, у некоторых еще не выросли
коренные зубы. Жалко, что мне их нечем побаловать. Как думаешь, их
позабавит, если я подожгу куст?
Не дожидаясь ответа, я вытащил австрийскую зажигалку со свисающим
фитилем, крутнул большим пальцем крохотное колесико — и куст мгновенно
вспыхнул, почти сразу растворившись в ярком солнечном сиянии. Грандиозный
салют! Малышня разом смолкла и бросилась врассыпную. Коровы последовали их
примеру. По земле рассыпался пепел от сгоревшего куста.
— Как по-твоему, Ромилайу, это произвело на них впечатление? У меня
были самые лучшие намерения.
Но прежде, чем мы успели обсудить это событие, к нам пожаловала группа
обнаженных жителей деревки. Впереди вышагивала молодая женщина — очевидно,
не старше моей дочери Райси. Она посмотрела на меня и разразилась рыданиями.
Вот уж не ожидал, что на меня это так подействует! Конечно, отправляясь
в чужой, незнакомый мир, было бы верхом глупости не подготовить себя к
разным испытаниям, но слезы этой молодой женщины меня потрясли. Я вообще
плохо переношу женские слезы; не так давно, когда Лили расплакалась в нашем
гостиничном номере на Заливе, я от расстройства выпалил страшную угрозу. Но
как объяснить то, что плач совершенно незнакомой женщины вызвал у меня целый
шквал эмоций? Первой моей мыслью было: "Что я еще натворил?"
Может, рвануть назад, в пустыню, думал я, и в полном одиночестве
дождаться, когда из меня выйдет дьявол и мой вид не повергнет другое
человеческое существо в отчаяние? Возможно, выбросив к чертям тропический
шлем, оружие, зажигалку и прочий хлам, я хотя бы частично освобожусь от
своей агрессивности и стану жить, питаясь червями? Или саранчой? Пока все
злое во мне не будет выжжено солнцем пустыни. О, мои ужасные недостатки! О,
мои промахи! Что делать? Чем возместить нанесенный ущерб? Проклятый
темперамент! Господи, в какой бардак я превратил свою жизнь? И вот
результат: стоит только кому-нибудь взглянуть на меня, как он сразу
понимает, с кем имеет дело!
Понимаете, я ведь уже почти убедил себя, что несколько дней путешествия
налегке по Хинчагарскому плато, в обществе Ромилайу, произвели во мне
громадную перемену. Но оказалось, что я еще не готов к встрече с людьми.
Общество других людей — мое проклятие, мой тяжелый крест. Наедине с самим
собой я могу быть хорошим, но как только оказываюсь на людях, в меня точно
бес вселяется. Стоя лицом к лицу с этой рыдающей женщиной, я и сам едва не
разрыдался, вспомнив Лили, и детей, и моего отца, и скрипку, и найденыша, и
все постыдные эпизоды моей непутевой жизни. Я почувствовал, что из-за
подступающих слез мой нос покраснел и увеличился в размерах.
Все остальные туземцы тоже тихонько плакали. Я спросил Ромилайу:
— Что тут, черт возьми, происходит?
— Стыд,-- мрачно произнес африканец.
Эта здоровая на вид молодая девушка, вероятно девственница, продолжала
плакать — без всяких жестов, беспомощно свесив по бокам руки, так что вся
она, если говорить в физическом смысле, была на виду, и тяжелые капли
стекали с широких скул на голые груди.
— Что ее гложет, Ромилайу? Чего она стыдится? Знаешь, мне все это
активно не нравится. Может, оставим этот поселок и вернемся в пустыню? Там
было гораздо приятнее.
Очевидно, до Ромилайу дошло, до какой степени меня удручает вид
плачущей делегации, и он поспешил возразить:
— Нет, нет, сэр. Вы тут ни при чем.
— Может, не нужно было поджигать куст?
— Нет, нет, сэр. Не вы сделать они плакать.
Я хлопнул себя рукой по голове в шлеме.
— Действительно! С какой стати?-- Я имел в виду, с какой стати все
валить на себя.-- У бедняжки какое-нибудь горе? Я могу ей чем-нибудь помочь?
Точно — она обращается ко мне за помощью! Лев сожрал ее родных? Скажи ей,
что я специально явился их спасти. Если в окрестностях завелся лев-людоед, я
как нечего делать покончу с разбойником.
Я поднял свой автоматический "магнум" с оптическим прицелом и показал
собравшимся. Какое счастье — знать, что они плачут не по моей вине! И что я
могу им помочь.
— Слушайте, все!-- крикнул я.-- Видите вот это? Можете положиться на
меня!
Тем не менее, они продолжали рыдать, содрогаясь обнаженными телами.
Только самые маленькие дети с головенками в виде тыквы с прорезями для глаз,
носа и рта обрадовались новому развлечению.
Я развел руками.
— Ну, Ромилайу, я вообще ничего не понимаю. Ясно одно: наше
присутствие на них плохо действует.
— Они плачут дохлая корова,-- был ответ.
Оказалось, что люди племени оплакивают скот, погибший во время засухи,
и возлагают вину за засуху на себя: мол, они прогневили богов или
что-то в этом роде. А поскольку мы были пришельцами, они сочли своим долгом
покаяться перед нами и спросить, не знаем ли мы причины постигшего их горя.
— Откуда я знаю причину, если не считать засухи? Засуха есть засуха.
Но я скорблю вместе с ними, ибо и мне ведома боль утраты любимого животного.
Я повернулся к плачущей толпе и громко заговорил:
— Ну, ну, мальчики и девочки, кончайте реветь! Я все понял, хватит!
Это возымело некоторое действие: очевидно, они уловили в моем голосе
нотки сочувствия. Я вновь обратился к проводнику:
— Спроси их, что я должен сделать.
— Что вы должны сделать, сэр?
— Ну да. Может, есть что-нибудь такое, что мне по плечу? Задавай
вопросы!
Он начал им что-то говорить, а тем временем костлявая, гладкокожая,
горбатая скотина продолжала издавать резкие, скрежещущие звуки (африканские
коровы мычат не на таких низких тонах, как наши). Но хоть люди перестали
плакать! Я рассмотрел, что у этих людей оригинальный цвет кожи. Темнее всего
она была вокруг глаз. Зато ладони были не в пример светлее — цвета
свежевымытого гранита. Это стало для меня неожиданностью. Ромилайу отошел с
кем-то поговорить, а я остался один на один с туземцами. Вот когда я остро
почувствовал свое физическое несовершенство. В моем лице есть некоторое
сходство с конечной станцией "Гранд Централ". У меня громадный лошадиный нос
и растянутый до ушей рот, почти переходящий в ноздри. И глаза, как туннели.
Потом подошел какой-то человек и заговорил по-английски, что меня
здорово удивило. Не думал, что знающие английский язык способны так
поддаваться эмоциям! Потом я сообразил, что этого человека не было среди
плачущих. По одним лишь его габаритам можно было судить, что он — важная
персона. Он был плотного сложения, на один-два дюйма выше меня. К тому же, в
отличие от меня, он не был неповоротливым увальнем, а обладал развитой
мускулатурой. Вместо набедренной повязки на нем были короткие штаны из белой
материи. На поясе он носил зеленый шелковый шарф, а на могучих плечах
болталось что-то вроде короткой блузы, не стеснявшей движений. Вначале у
него был довольно угрюмый вид, и я подумал, что он ищет ссоры, видя во мне
всего лишь человекообразную поганку, которую, несмотря на величину, можно
сшибить одним щелчком. Я ужасно расстроился.
Незнакомец вывернул свои бесцветные, в мелкую крапинку, губы и
произнес:
— Я — Итело. Будем знакомы. Добро пожаловать. Как поживаете.
Я повернулся к нему здоровым ухом и приложил к уху ладонь, чтобы лучше
слышать.
— Что-что?
— Итело,-- сказал он и наклонил голову в приветственном жесте.
Стоя перед ним в шортах и белом пробковом шлеме, с безобразным
разгоряченным лицом, я тоже поспешил отвесить поклон — и стал ждать, что он
скажет еще. При этом я обливался пОтом — опять-таки не столько из-за жары,
сколько от пережитого потрясения. Я был абсолютно уверен, что покончил с
мирской суетой! Столько протопал по каменистому плато, где казалось, еще не
ступала нога человека; в небесах кротко дремали мегатонны взрывчатого
вещества — крупные, как апельсины, оранжевые звезды; и все вокруг дышало
покоем и глубокой древностью — я словно попал в совершенно иной мир. И
вдруг — эта рыдающая делегация, англоязычный (и, стало быть, поколесивший
по свету) субъект и мое идиотское бахвальство: "Покажите, кто вас обидел, я
его убью!"-- и поджог куста, и демонстрация оружия... одним словом, я вел
себя как клоун. Я бросил на Ромилайу сердитый взгляд, словно упрекая его за
то, что он не помешал мне выставить себя идиотом.
Но "субъект" явно не собирался меня наказывать. Вместо этого он взял
мою руку и, приложив к своей груди, повторил:
— Итело.
Я сделал то же самое и представился: "Хендерсон". Видит Бог, я не
собирался устраивать спектакль, просто не умею сдерживать свои чувства.
Миллионы эмоций (особенно отрицательных) бурно машут руками с галерки моего
лица. И я ничего не могу с ними поделать.
— Как поживаете?-- сказал я ему.-- Объясните, будьте добры, что здесь
происходит? Почему все льют слезы, как из ведра? Мой проводник сказал, что
они убиваются из-за коров. Должно быть, я неудачно выбрал время для визита.
Может, в другой раз зайду?
— О нет, будьте нашим гостем!-- возразил он, но, заметив мое
разочарование, наверное, догадался, что мое предложение отложить визит было
вызвано не только соображениями вежливости и великодушия.-- Вы, видимо,
полагали, что до вас здесь не ступала нога белого человека? О нет, эти места
давно открыты.
— Если я и заблуждался, то по собственной вине. Ведь знал, что планета
перенаселена. Совсем, должно быть, впал в маразм. Но в мои планы и не
входило становиться первооткрывателем.
Вспомнив, таким образом, о своей истинной цели, я повнимательнее
присмотрелся к этому парню. Много ли ему известно о сути вещей? Прежде
всего, я отметил, что свирепое выражение его лица обманчиво и что на самом
деле он — миляга, но с высоко развитым чувством собственного достоинства.
Угрюмый вид ему придавали две глубокие, отходившие вниз от крыльев носа
борозды. Поза атланта подчеркивала силу его мускулистых ног, а в уголках
глаз, окруженных темными кругами, как у остальных членов племени, мерцали
искры.
— Вы, должно быть, объехали весь свет?-- предположил я.-- Или
английский язык в этих местах — второй государственный?
— О нет, сэр,-- сказал он немного в нос: должно быть, из-за
приплюснутости этого органа.-- Я обучался в колледже Малинди, так же, как
мой покойный брат. Там собрали молодежь со всего земного шара. Потом — в
Бейруте. И, вы правы, я много путешествовал. Но вообще-то, кроме меня, на
много миль вокруг никто не говорит по-английски. Если не считать Дахфу,
короля варири.
Я спохватился:
— Прошу прощения, уж не имею ли я чести разговаривать с королем?
— Королева — моя тетка,-- был ответ.-- Ее зовут Виллатале. Вы будете
жить у другой моей тетки, Мталбы.
— Большое спасибо. Так вы, стало быть, принц?
— Да, выходит, что так.
Чтобы окончательно меня успокоить, Итело объяснил, что за последние
тридцать лет я стал первым белым человеком, посетившим этот край.
— Знаете, ваше высочество,-- ответил я,-- оно и лучше — не привлекать
к себе внимания. Вам повезло. Не знаю, в чем тут дело, я посетил все
исторические места Европы, но ни одно из них не может сравниться с вашей
деревней по атмосфере древности и первозданности. Не бойтесь, что я побегу
трубить о вашем местонахождении на всех перекрестках или хотя бы стану
фотографировать на память. Это совсем не в моем духе.
Он поблагодарил меня, но объяснил, что их поселение не имеет в глазах
туристов никакой ценности. И заключил:
— Мистер Хендерсон, сэр, добро пожаловать в нашу деревню.
Стояла великолепная погода, несмотря на жару; все сверкало и искрилось;
казалось, даже пыль благоухает и действует освежающе. Нас ждала группа
женщин — как выяснилось, жен Итело — с темными кругами под глазами, словно
там солнечные лучи поработали особенно интенсивно. Ладони более светлого
оттенка напоминали розовый камень. Из-за этого они казались крупнее, чем на
самом деле. Позднее мне довелось наблюдать, как несколько молодых женщин
играли в "кошкину люльку", набрасывая на растопыренные пальцы веревочку
таким образом, чтобы получались разные узоры. У каждой были свои болельщики,
которые радостно вопили "Ахо!", если узор получался особо замысловатым.
Теперь же дамы поаплодировали нам на свой особый манер — сложив вместе
запястья. Мужчины заложили в рот пальцы и засвистели. Я стоял и улыбался во
весь свой огромный рот.
— А теперь,-- молвил Итело,-- мы навестим королеву — мою тетушку
Виллатале. А затем — или одновременно — тетушку Мталбу.
Женщины принесли нам по зонтику. Солнце пекло нещадно, я весь вспотел,
а эти символические зонтики, похожие по форме на увядшие цветы, почти
не давали тени. Все мужчины и женщины были очень красивы и, пожалуй,
удовлетворили бы строгий вкус Микеланджело. Мы двинулись парами, весьма
торжественно. Итело возглавлял процессию. Я ухмылялся, но делал вид, будто
щурюсь от солнца. Наконец мы приблизились к огороженной резиденции королевы.
Вот когда я начал понимать, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор и
что именно вызвало потоки слез. Подойдя к загону для скота, мы увидели
туземца с деревянным гребнем, склонившегося над коровой — самой
обыкновенной коровой, ничем не отличавшейся от других, но я никогда не
видел, чтобы со скотиной обращались подобным образом. При помощи гребня
хозяин коровы тщательно укладывал шерсть между рогами в прихотливый локон.
Он гладил и ласкал свою любимицу, а она явно была больна — не надо было всю
жизнь провести в деревне, как я, чтобы понять: дело пахнет керосином. Она
даже ни разу не боднула парня, как сделало бы всякое нормальное животное,
выражая свою любовь. Сам скотник тоже имел удрученный вид. Над обоими витал
дух безысходности. Дело в том, что арневи любят своих животных, как братьев
и сестер, может быть, даже как детей; в их словаре имеется не менее
пятидесяти слов для обозначения всех разновидностей рогов и, как сказал
Итело, несколько сотен слов для передачи "выражения лица". А также
богатейший набор терминов, обозначающих коровьи повадки. Мне было нетрудно
их понять: ведь я и сам испытывал привязанность к некоторым из своих свиней.
Но свинья — исключительно понятливое животное, чутко реагирующее на
настроение и требования хозяина, так что для общения с ней не нужно
создавать особый язык.
Процессия во главе с Итело остановилась. Все уставились на парня с
коровой. Поняв всю глубину горя, которое во всех вызывало это зрелище, я
двинулся было дальше, но следующая мизансцена оказалась еще трагичнее.
Седовласый туземец лет пятидесяти, стоя на коленях перед околевающей
коровой, рыдал, содрогался всем телом и посыпал главу пеплом — то бишь
пылью. Все скорбно наблюдали за тем, как он держал ее за крученые рога и
умолял не покидать его. Но она уже ни на что не реагировала. Тут уж и я не
совладал с потоком горьких чувств и обратился к своему спутнику:
— Ради Бога, принц, нельзя ли что-нибудь сделать?
Могучая грудь Итело приподняла короткую блузу — он вздохнул, явно не
желая омрачать мой визит горестями племени.
— Вряд ли.
В этот момент случилось самое неожиданное из всего, что могло
случиться: я увидел воду, причем в огромном количестве. В первый миг я был
склонен счесть ее оптическим обманом — игрой света на металлической
поверхности гигантской цистерны. Но в близости воды есть нечто такое, что
невозможно спутать ни с чем на свете.
— Не судите меня слишком строго, ваше высочество, но этот парень так
убивается из-за коровы, а я явственно вижу воду — вон там, слева. Или это
обман зрения?
Итело подтвердил мою догадку.
— И в то же время коровы дохнут от жажды? С водой что-нибудь не так?
Она отравлена? Но этому горю можно помочь. К примеру, вскипятить ее в
больших чанах. Конечно, это — трудоемкий процесс, но вы могли бы
мобилизовать все племя — ваши усилия окупятся.
Все время, пока я говорил, принц кивал, словно соглашаясь с моими
доводами, но, как потом оказалось, я ошибся.
— Благодарю вас,-- вымолвил он,-- за благие намерения. Но...
— Я не должен совать нос в чужие дела? Наверное, вы правы. Кто я
такой, чтобы нарушать чужие традиции? Просто трудно на все это смотреть — и
не попытаться предложить выход. Могу я, по крайней мере. взглянуть на эту
воду?
Он нехотя дал согласие. Мы отделились от жен Итело и других жителей
деревни и приблизились к цистерне. Я внимательно вгляделся в воду, но, если
не считать ила и водорослей, она показалась мне вполне терпимой. А главное
— ее было много. Ее удерживала толстая каменная стена; это была наполовину
цистерна и наполовину дамба. Я смекнул, что где-то внизу должен быть
источник: судя по пересохшим горным речкам, воде больше неоткуда было
взяться. Чтобы она не испарялась, над цистерной сделали крышу из тростника
площадью пятьдесят на семьдесят футов. После утомительного пешего перехода я
бы с удовольствием сбросил одежду и нырнул в затененную, теплую, пусть даже
мутную воду, чтобы поплавать и поплескаться. А еще лучше — лечь и
покачаться под хрупкой на вид тростниковой крышей.
— Ну же, принц, какие у вас претензии? Почему вы не можете ею
пользоваться?
Он один подошел вмест...
