Джулиан Барнс. Как все было
страница №2
...м, чтобы скрывать от людских глазуродливые узоры на дне тарелки. В то время как, скажем не хвастая, с молодым
Олли мало кто сравнится в скорости очистки тарелок.
*** друг (исп,).
* смысл существования (фр.).
Ergo**, в смежной области человеческого поведения у меня тоже не бывало
особых затруднений. "Воздержание" никогда не было моим девизом. Не исключаю,
что моя репутация ходока по бабам помешала своевременному сексуальному
развитию Стюарта. Тем более работа в английской школе имени Шекспира
открывает тут богатые возможности. Взять хотя бы дополнительные занятия
после уроков один на один и лицом к лицу. Стюарт, конечно, неоднократно
звонил ко мне в будуар по телефону и убедился, что автоответчик у меня
отзывается на пятнадцати иностранных языках. Но теперь у него по этой части
все в порядке, у него же есть Джилиан.
** Следовательно (лат.).
Честно сказать, у меня как раз не было постоянной подруги, когда он
вплыл белым лебедем в винный бар "Сквайре" и выплыл оттуда об руку с
Джилиан. У меня было дурное настроение, а в дурном настроении я всегда бываю
насмешлив, так что я мог отпустить в разговоре пару-тройку злых и
несправедливых шуток. Но за него я радовался. Как же иначе? Когда они
впервые посетили вдвоем мое жилище, он вел себя ну совершенно как шаловливый
щенок, вилял хвостом, играл добытой косточкой, так и хотелось почесать его
за ушком.
Я позаботился о том, чтобы моя квартира все-таки имела не такой уж
пугающий вид. Набросил на тахту коричневое африканское покрывало, поставил
на проигрывателе 3-й акт "Орфея", зажег индийскую ароматическую палочку. И
тем ограничился. Эффект: bienvenue chez Ollie***, так мне казалось. Конечно,
можно было пойти дальше — приколоть к стене афишу боя быков, чтобы Стюарт
чувствовал себя как дома, — но по-моему, не стоит совсем уж затушевывать
свою индивидуальность, а то гости не будут знать, с кем разговаривают.
Услышав звонок в дверь, я закурил сигарету "Галуаз" и пошел навстречу своей
погибели. Или Стюартовой погибели, видно будет.
*** добро пожаловать к Олли (фр.).
По крайней мере Джил не спросила, почему у меня задернуты шторы в
дневное время. Объяснения, которые я каждый раз даю по этому поводу,
становятся все более вычурными, на что только не ссылаюсь, начиная от редкой
глазной болезни и кончая данью уважения к раннему Одену*. Впрочем, Стюарт,
наверно, ее предупредил.
* Уистен Хью Оден (1907--1973) — известный английский поэт.
— Здравствуй, — сказала она. — Стюарт много о тебе рассказывал.
Я изящно поклонился, точно Наталья Макарова в "Ромео и Джульетте", --
чтобы разрядить обстановку.
— Боже мой! — воскликнул я и бросился на марокканское покрывало. --
Неужели он проболтался про мое боевое ранение? Ай-ай-ай, Стюарт! Я, конечно,
понимаю, что не всякий является потомком албанского царя Зога, но зачем было
так уж прямо все выбалтывать?
Стюарт тронул ее за локоть — до сих пор я не замечал за ним таких
мягких жестов — и тихо сказал:
— Я же предупреждал, что нельзя верить ни одному его слову.
Она кивнула, и я вдруг почувствовал, что меня превосходят числом. Это
было странно. Всего только двое против одного, обычно мне требуется гораздо
больше народу, чтобы почувствовать численное превосходство противника.
Сейчас я попытаюсь припомнить, как она тогда выглядела. Я не удосужился
заложить в бюро забытых вещей своей памяти точный рисунок ее лица и манер,
но думаю, что она была в светлой рубашке цветом где-то между шалфеем и
приворотным зельем навыпуск поверх серых "вареных" джинсов, на ногах зеленые
носки и крайне неэстетичные кроссовки. Каштановые волосы, зачесанные назад и
заколотые над ушами, свободно падали сзади; отсутствие косметики придавало
лицу бледность, на фоне которой по-особенному звучали широко распахнутые
карие глаза; маленький рот и бодро вздернутый нос расположены довольно низко
в удлиненном овале лица, чем подчеркивается надменная выпуклость высокого
лба. Уши, я обратил внимание, почти без мочек — генетическая черта,
получающая сейчас все большее распространение, разве что Дарвин мог бы
объяснить почему.
Да, вот такой, мне кажется, я ее увидел. Признаюсь, я не из тех
гостеприимцев, которые считают, что переходить в разговоре на личности можно
только после долгих обходных маневров. В отличие от чибиса я не увожу
собеседника от гнезда, заводя речи на такие животрепещущие темы, как
политические события в Восточной Европе, очередной африканский переворот,
шансы на выживание китов или зловещая область низкого атмосферного давления,
нависающая над нами со стороны Гренландии. Налив Джилиан и ее кавалеру по
кружке китайского чая "Формоза Улонг", я без дальних слов стал задавать ей
вопросы: сколько ей лет, чем она занимается и живы ли еще ее родители.
Она отнеслась к этому вполне благодушно, хотя Стюарт задергался, как
носовая перегородка кролика. Выяснилось, что ей двадцать восемь; что
родители (мать — француженка, отец — англичанин) несколько лет как
разошлись, отец дал деру с какой-то крошкой; и что она — в прислугах у
изящных искусств, обновляет потускневшие краски минувшего. Как вы сказали?
Да нет, просто реставрирует живопись.
Перед их уходом я не утерпел, отвел Джилиан в сторону и сделал ей
бесценное замечание, что джинсы-варенки с кроссовками — это катастрофа,
просто удивительно, что она среди бела дня прошла по улицам до моего дома и
не была пригвождена к позорному столбу.
— А скажи-ка, — проговорила она в ответ, — ты не...
— Да?
— Ты не красишь губы?
3. В то лето я блистал
СТЮАРТ: Только, пожалуйста, не судите Оливера так строго. Его иногда
заносит, но по существу он человек добрый и сердечный. Многие его не любят,
некоторые даже терпеть не могут, но вы узнайте его с лучшей стороны. Девушки
у него нет, денег, можно сказать, ни гроша, да кще работа, от которой с души
воротит. Почти весь его сарказм — это просто бравада, и если я мирюсь с его
насмешками, неужели вы не можете? Постарайтесь отнестись к нему
снисходительнее. Ну, я прошу. Я счастлив. Не расстраивайте меня.
Когда нам было по шестнадцать, мы с ним отправились автостопом в
Шотландию. На ночь останавливались в молодежных общежитиях. Я готов был
голосовать любой проезжающей машине, но Оливер выставлял большой палец,
только если машина отвечала его тонкому вкусу, а на те, что ему не
нравились, смотрел волком. Так что нам с автостопом не особенно везло. Но
все-таки до Шотландии мы в конце концов добрались. Там почти все время лил
дождь. Когда нас в дневное время выставляли из общежития, мы разгуливали по
улицам или отсиживались под крышей на автобусных станциях. У нас обоих были
ветровки с капюшонами, но Оливер свой на голову не натягивал, говорил, что
не хочет быть похожим на монаха и тем поддерживать христианство. Поэтому он
промокал сильнее, чем я.
Раз мы целый день просидели в телефонной будке — это было где-то в
окрестностях Питлохри, мне помнится, — играли в морской бой. Это такая
игра, когда чертят сетку на клетчатой бумаге, и у каждого игрока есть один
линкор (четыре клеточки), два крейсера (по три клеточки), три эсминца (по
две клеточки) и так далее. И надо потопить весь флот противника. Один из нас
должен был сидеть на полу будки, другой стоял, облокотясь на полку для
телефонной книги. Я просидел на полу до полудня, а после полудня была моя
очередь стоять у полки. Днем мы поели размокших овсяных лепешек, купленных в
деревенском магазине. Целый день мы играли в морской бой, и ни одной живой
душе не понадобилось позвонить по телефону. Кто выиграл, не помню. А к
вечеру распогодилось, и мы пешком вернулись в общежитие. Я стянул с головы
капюшон, у меня волосы оказались сухие, а у Оливера — хоть выжми. Выглянуло
солнце. Оливер держал меня под руку. Он поклонился женщине, вышедшей
покопаться в пали-садничке, и сказал: "Взгляните, мадам, вот идет сухой
монах и мокрый грешник". Она удивилась, а мы пошли дальше, под руку и шаг в
шаг.
Спустя две-три недели после нашего знакомства я привел Джилиан в гости
к Оливеру. Сначала мне пришлось ее немного подготовить, потому что мало
знать меня, чтобы составить представление о моем лучшем друге, Оливер может
произвести на постороннего человека неблагоприятное впечатление. Я объяснил,
что у Оливера есть некоторые странные вкусы и привычки, но если не обращать
на них внимания, то легко доберешься до настоящего Оливера.) Предупредил,
что окна у него могут оказаться зашторены и в квартире будет пахнуть
ароматическими палочками. Но если она постарается держаться так, как будто
не находит в этом ничего необыкновенного, все получится хорошо. Она так и
держалась, как будто не видит ничего такого, и мне показалось, что Оливеру
это скорее не понравилось. По совести говоря, Оливер ведь любит ошарашить
человека. Ему приятно на свои выкрутасы получать отклик.
— Он вовсе оказался не такой чудак, как ты описывал, приятель твой, --
сказала Джилиан, когда мы вышли.
— Ну и хорошо.
Я не стал ей объяснять, что Оливер, вопреки обыкновению, вел себя
удивительным паинькой.
— Он мне понравился. Смешной. И собой довольно недурен. Он что,
красится?
— Никогда не замечал.
— Просто освещение, наверно, такое.
Позже, вечером, когда мы сидели за ужином на свежем воздухе, я, приняв
вторую кружку горького, уж не знаю, что на меня нашло, расхрабрился и сам
задал вопрос:
— А ты красишь губы?
Мы разговаривали совсем о другом, и я брякнул это просто так, ни с того
ни с сего, но у меня было такое чувство, как будто на самом деле мы говорим
об Оливере, и меня обрадовало, что она тоже ответила так, как будто мы не
переставали говорить об Оливере, хотя в промежутке перебрано было много
разных других тем.
— Нет. Разве ты не видишь?
— Я в этих делах плохо разбираюсь.
Перед ней на тарелке лежал недоеденный цыпленок и стоял недопитый
стакан белого вина. А посредине стола горела толстая красная свеча, пламя ее
потрескивало в лужице растопленного воска, рядом со свечой — пластмассовая
голубая фиалка. При свете этой свечи я впервые по-. настоящему вгляделся в
ее лицо. Она... Ну, вы ведь ее видели. Заметили у нее на левой щеке пятнышко
веснушек? Заметили? Ну, все равно. В тот вечер волосы у нее были зачесаны от
ушей вверх и заколоты двумя черепаховыми заколками, глаза казались
темными-темными, и я просто не мог отвести взгляд. Смотрю, смотрю в лучах
тающей свечи, и не могу наглядеться.
— И я тоже, — наконец проговорил я.
— Чего — тоже? — на этот раз она не подхватила прерванную нить
разговора.
— Тоже не крашу губы.
— Ну и хорошо. А на твой взгляд, ничего, что я ношу варенки и
кроссовки?
— По мне, можешь носить все, что тебе вздумается.
— Неосмотрительное высказывание.
— У меня неосмотрительное настроение.
Позже я довез ее до дома, где она снимала квартиру на пару с подругой,
и стоял, облокотясь о ржавую чугунную загородку, пока она искала в сумочке
ключ. Она позволила мне поцеловать себя. Я поцеловал ее очень бережно,
отстранился, посмотрел на нее и опять очень бережно поцеловал.
Она сказала шепотом:
— Если не красишь губы, можно не опасаться, что останется след.
Я ее обнял. Обхватил руками и слегка прижал. Но целовать еще раз не
стал, потому что боялся расплакаться. Я ее обнял и сразу подтолкнул в дверь,
потому что чувствовал, что еще немного, и я вправду расплачусь. Я остался
стоять на крыльце один, крепко зажмурясь, и медленно, глубоко дышал.
Мы рассказали друг дружке про наши семьи. Мой отец умер от инфаркта
несколько лет назад. Мать вроде бы держалась молодцом, даже как будто бы
вполне бодро. А потом у нее оказался рак, тотальный.
А у Джилиан мать была француженка, то есть не была, а есть. Отец --
преподаватель. Он отправился на год в Лион на стажировку и привез оттуда
мадам Уайетт. Когда Джилиан исполнилось тринадцать лет, ее отец сбежал с
бывшей ученицей, только год как окончившей школу. Ему было сорок два, а ей
семнадцать, и ходили слухи, что у них завязался роман, еще когда он был ее
учителем, то есть когда ей было пятнадцать, и что будто бы она забеременела.
Мог бы произойти страшный скандал, если бы нашлось кому его устраивать. Но
они просто снялись с места и исчезли. Мадам Уайетт, наверно, пришлось очень
несладко. Словно муж умер и одновременно сбежал с другой.
— А как это подействовало на тебя?
Джилиан посмотрела так, словно я задал глупый вопрос.
— Было больно. Но мы выжили.
— Тринадцать лет. Ранимый возраст, мне кажется.
— И два года — ранимый, и пять лет. И десять. И пятнадцать.
— Просто я читал, что...
— В сорок, наверно, было бы не так болезненно, — продолжала она
твердым, звенящим голосом, какого я у нее раньше не слышал. — Если бы он
подождал удирать, лока мне исполнится сорок, было бы, наверно, лучше. Надо
бы установить такое правило.
А я подумал: не хочу, чтобы что-то такое случилось с тобой еще
когда-нибудь. Мы держались за руки и молчали. Из четырех родителей у нас на
двоих остался один. Двое умерли, один в бегах.
— Хорошо бы жизнь была похожа на банк, — сказал я. — Там тоже,
конечно, не все ясно устроено. Кое-где такие хитрости понакручены. Но можно
все-таки в конце концов разобраться, если постараешься как следует. Или если
сам не разобрался, есть кто-то, кто разберется, пусть хотя бы задним числом,
когда уже поздно. А в жизни, мне кажется, беда та, что даже когда уже
поздно, ты все равно, бывает, так ничего и не уразумел. — Я заметил, что
она смотрит на меня как-то пристально. — Извини за мрачность.
— Мрачность тебе дозволяется. При условии, что большую часть времени
ты веселый.
— Слушаюсь.
Нам действительно было весело в то лето. И присутствие Оливера еще
добавляло веселье, это точно. Школа английского языка имени Шекспира на два
месяца отключила свою неоновую вывеску, и Оливеру было некуда податься. Он
старался не показывать виду, но я-то знал. Мы повсюду бывали вместе.
Заходили выпить в кабаки, бросали монеты в игровые автоматы, танцевали в
дискотеках, смотрели какие-то фильмы, дурачились, если взбредало в голову. У
нас с Джилиан начиналась любовь, казалось бы, нам лучше оставаться наедине,
смотреть в глаза друг другу, держаться за руки, спать вместе. Все это с
нами, конечно, происходило, но, кроме того, мы много времени проводили с
Оливером. И не думайте, пожалуйста, ничего такого — нам не нужен был
свидетель, чтобы завидовал нашей люб^-ви, просто нам с ним было легко.
Раз мы поехали на побережье. На пляже к северу от Фринтона наелись
мороженого с карамелью, взяли напрокат шезлонги, и Оливер распорядился,
чтобы каждый крупными буквами написал на песке свое имя и фамилию и встал у
своей надписи, и так мы сфотографировали друг друга. А потом смотрели, как
прилив смывает наши подписи, и огорчались-- конечно, валяли дурака,
убивались и причитали, но только потому, что в глубине души нам и вправду
было грустно видеть, как тают на песке наши имена. Вот тогда Джилиан и
сказала, что Оливер разговаривает точно словарь, а он устроил целое
представление, и мы покатывались со смеху.
Оливер тоже был не такой, как всегда. Обычно, когда мы оказывались в
обществе девушек, он обязательно боролся за первенство, даже, может быть,
сам того не желая. Но сейчас ему не за что было состязаться, он ничего не
мог ни выиграть, ни проиграть, и от этого все становилось проще. Мы все трое
чувствовали, что переживаем особен^-ное время, первое и последнее в жизни
лето рождения нашей с Джилиан любви, не просто лето любви, а именно ее
рождения. То лето было единственное в своем роде, и мы все это ощущали.
ДЖИЛИАН: После университета я пошла на курсы подготовки социальных
работников. Меня не очень надолго хватило. Но я запомнила, что сказала
преподавательница на одном занятии. "Вы должны раз и навсегда усвоить, --
говорила она, — жизнь каждого человека уникальна и в то же время вполне
заурядна".
Беда в том, что когда говоришь о себе, как вот Стюарт говорит, те, кто
слушают, склонны делать неверные выводы. Например, когда слышат, что мой
отец сбежал с ученицей, обязательно смотрят на меня со значением,
подразумевая одно из двух или сразу и то, и другое. Во-первых, если твой
папаша сбежал с девчонкой только чуть постарше тебя, небось на самом-то деле
он хотел бы сбежать с /обой, а? А во-вторых, общеизвестно, что девушки,
которых бросил отец, часто возмещают эту утрату тем, что заводят романы с
мужчинами старшего возраста. Как у тебя с этим?
А я бы ответила, что, во-первых, свидетель по этому делу в суд не
доставлен и не допрошен; а во-вторых, то, что "общеизвестно", совсем не
обязательно верно в отношении меня лично. Жизнь каждого человека заурядна и
в то же время уникальна, можно ведь и так перевернуть.
Не знаю, почему Стюарт и Оливер на это согласились. Опять, наверно, у
них игра какая-то. Вроде того, как Стюарт притворяется, будто слыхом не
слыхивал ни о каком Пикассо, а Оливер притворяется, будто ничего не смыслит
в механизмах, изобретенных позже прялки "Дженни". Мне, например, не надо
никаких игр, никакого притворства. Нет уж, спасибо. Игры — это для детей, а
я, как мне иногда кажется, лишилась детства в слишком раннем возрасте.
Единственное могу сказать, что я не совсем согласна с тем, как Стюарт
описывает то лето с Оливером. Да, мы действительно много времени проводили
вдвоем, с глазу на глаз, начали спать вместе, и все такое, но у нас хватало
ума понимать, что, даже когда рождается любовь, нельзя жить только друг
другом. Хотя, на мой взгляд, отсюда вовсе не следовало, что мы обязаны всюду
бывать в обществе Оливера. Конечно, я к нему хорошо относилась — невозможно
знать Оливера и не любить его, — но уж очень он хотел всегда играть первую
скрипку. Чуть ли не диктовал нам, как мы должны себя вести. Не подумайте,
что я жалуюсь, Просто вношу некоторые уточнения.
Вот почему не стоит устраивать такие обсуждения. Тому, кого обсуждают,
всегда кажется что-нибудь не так.
Я познакомилась со Стюартом. Влюбилась. Вышла замуж. О чем тут
рассуждать?
ОЛИВЕР: В то лето я блистал. Почему мы все время говорим "то лето"?
Ведь прошел всего год. Оно было подобно беспрерывно тянущейся чистой ноте,
одной прозрачной, верно найденной краске. Таким оно осталось в памяти, и так
мы все трое его воспринимали тогда, сами того не сознавая, il me semble*. И
все лето я блистал.
К тому времени, когда школа имени Шекспира замкнула на летние каникулы
свои ворота, дела там приняли довольно тусклый оборот. Виной тому некое
недоразумение, по поводу которого я не счел нужным объясняться с
самодовольным Хозяином и его Миледи; им все равно, я считал, не понять. Я
столкнулся с одной чертой, одной глубоко скрытой слабостью моих иностранных
студентов: они, оказывается, неважно владеют английским языком. Это и
послужило причиной возникшего недоразумения. Ну, то есть девица приветливо
улыбается, горячо кивает, и безмозглый болван Олли, бедняга, принимает эти
внешние поведенческие особенности за проявление ответной приязни. И это
(вполне естественно, на мой взгляд) привело к ошибке, прискорбной,
разумеется, но злосчастного преподавателя никак нельзя за нее винить. А что
я якобы ее не пускал, когда она вздумала покинуть мое жилище, и остался глух
к ее слезным мольбам — как мог я, страстный поклонник оперного жанра, не
отреагировать на потоки пролитых слез? — то это смехотворное преувеличение.
Принципал, бездушный кусок лавы из давно остывшего вулкана, потребовал,
чтобы я прекратил практику консультаций на дому, и, с сальной ухмылкой
подвесив в воздухе темное выражение "сексуальное домогательство", дал мне
понять, что за время летних каникул, возможно, вообще пересмотрит условия и
сроки своего со мной рабочего соглашения. Я ему ответил, что по мне так его
условия и сроки он может использовать ректально и желательно без анестезии,
а уж тут он и вовсе осатанел и зыразил готовность передать вопрос на
высокоавторитетное рассмотрение Суда Ее Величества при содействии
квартального по фамилии Плод или по крайней мере в какую-то там комиссию,
уполномоченную совать нос в разногласия между хозяином и работником. Я
ответил, что, разумеется, это его неотъемлемое право, но потом задумался и
припомнил, о чем меня спрашивала Роза на прошлой неделе. Считается ли это в
порядке вещей, согласно английскому обычаю, чтобы пожилой джентльмен,
проверяющий ваши отметки за семестр, приглашая вас сесть, похлопал ладонью
по дивану, а когда вы сели, не убрал руку? Я уведомил принципала, какой
ответ я дал Розе: я объяснил ей, что это вопрос не столько английских
обычаев, сколько простой физиологии — дряхлость и старческое бессилие
подчас приводят к иссушению бицепса и трицепса, в результате чего
разрывается передающая цепь между командным пунктом в мозгу и приглашающим
средним пальцем руки. И лишь позже, рассказывал я трепещущему принципалу, я
спохватился, что за прошедшие двенадцать месяцев с аналогичным вопросом ко
мне обращались и некоторые другие ученицы. Которые именно, я сейчас не
припомню, но если всех этих учащихся девиц собрать в непринужденной
обстановке, скажем, выстроить шеренгой в полицейском участке — наверняка
можно будет потом использовать это дело как материал для урока в курсе
"Британия 80-х годов". Физиономия принципала уже горела ярче неоновой
вывески над порталом его академии, и мы взирали один на другого, выпучив
глаза совсем не по-братски. Я понимал, что, по-видимому, потерял работу, но
совершенно уверен в этом не был. Мой слон запер его ферзя; его слон запер
моего ферзя. Что это будет: вооруженный мир или полное взаимоуничтожение?
Все вышерассказанное надлежит принять во внимание при оценке моего блеска в
то лето. Как я уже сказал, я не беспокоил Стю и Джил своей карьерной
заминкой. Вопреки пословице, опыт подсказывает мне, что беда, если ею
поделиться с другом, не уполовинится, а наоборот, только распространится по
всему свету мощными передатчиками сплетен. Эй, вы там, кто хочет нахаркать с
высокой колокольни на страдальца Олли?
* мне кажется (фр.).
Теперь оглядываясь, я думаю, что, может быть, от моего уныния было даже
лучше. Они предоставили мне место в первом ряду среди зрителей на вершине их
счастья, это не позволяло моему дурному настроению вырваться наружу. И можно
ли лучше отблагодарить их за это, чем показать им, что семечко их радости
проросло и дало всход, пустило корень и расцвело во мне? Выплясывая вокруг
них, я не подпускал к ним садовых вредителей. Я их опрыскивал от тли,
присыпал порошком против гусениц, поливал раствором от слизняков.
А играть роль Купидона, да будет вам известно, это не то что просто
порхать туда-сюда над Аркадией и ощущать щекотку в промежности, когда
влюбленные наконец поцелуются. Тут приходится иметь дело с расписаниями
поездов и схемами уличного движения, с киноафишами и ресторанными меню, с
деньгами и планами на завтра. Надо быть одновременно и бодрячком-заводилой,
и гибким психологом. Тут требуется двойное умение отсутствовать,
присутствуя, и быть на месте, отсутствуя. Не говорите мне, что толстощекий
прислужник любви даром получает свои песеты.
Я сейчас познакомлю вас с одной моей теорией. Вы знаете, что папаша
Джилиан улизнул из семьи с некой нереидой, когда его дочь была всего десяти,
или двенадцати, или пятнадцати, или скольких там лет от роду — словом, в
возрасте, который ошибочно именуется "впечатлительным", как будто ко всем
другим возрастам это определение не относится. А я во фрейдистских притонах
слышал, что психологическая травма, нанесенная подобным родительским
предательством", часто побуждает дочь по достижении зрелости искать
заместителя для сбежавшего архетипа. Иначе говоря, они выбирают в любовники
мужчин старшего возраста, что, вообще-то говоря, всегда казалось мне в
некотором роде патологией. Начать с того, приглядывались ли вы когда-нибудь
к старым мужчинам, пользующимся успехом у молодых женщин? Как они
вышагивают, вздергивая зад, загорелые до боже мой, запонки играют всеми
цветами радуги, от пиджака благоухает химчисткой. Пальцами щелк, будто мир
— официант и всегда к их услугам. Нагло требуют, им ведь полагается...
Омерзительно. Прошу прощения, это у меня пунктик. Представлю себе старческие
руки в печеночных пятнах, облапившие молодую, сочную грудь, и — pronto! --
сразу тянет блевать. И еще другое лежит за пределами моего понимания:
почему, если тебя бросил отец, надо спать с его заместителем, дарить la
fleur de 1'age выстроившимся в очередь старым рукощупам? Э, нет, толкуют
учебники, тут ты упускаешь существо дела: молодая женщина ищет защиты и
опоры, которых ее так грубо лишили; ей нужен отец, который ее не бросит. Ну
допустим; но я утверждаю другое: если тебя укусил бродячий пес и рана
нагноилась, разве разумно и дальше водить компанию с бродячими псами?
По-моему, нет. Заведи кошку, купи австралийского попугайчика; но не
связывайся больше с бродячими псами. А что делает она? Продолжает водиться с
бездомными собаками. Тут, приходится признать, мы имеем дело с темными
закоулками женской души, в которых неплохо бы навести ясность чистящим
порошком Разума. Кроме того, это омерзительно.
Но какое отношение, быть может, спросите вы, имеет эта моя теория к
обсуждаемому вопросу? Согласен, мой стеатопигий приятель — не ровесник
вышеупомянутого среброкудрого Дон Жуана, что уехал на закат с очаровательной
толстушкой старшего школьного возраста, притороченной на крыше автомобиля,
то есть папаши Джилиан. Однако, присмотревшись, можно заметить, что Стюарт,
возможно, в данное время и не старец, однако мало чем от такового
отличается. Судите сами. Он является обладателем двух средне-темно-серых
костюмов и двух темно-темно-серых костюмов. Он служит в банке, где исправно
выполняет что уж там от него требуется, и начальственные личности, которые
носят кальсоны в полоску, уж конечно, не оставят его своими заботами, покуда
он не покинет пост по старости. Он делает взносы в пенсионный фонд, он
застраховал свою жизнь. У него свой наполовину выкупленный дом плюс еще
дополнительная ссуда. У него умеренные аппетиты и, прошу прощения за
подробности, нет сколько пониженная сексуальность. И если что и мешает ему
быть на ура принятым в тайный орден "тех, кому за пятьдесят", то лишь одно
малосущественное обстоятельство: на самом деле ему только тридцать два.
Джилиан эти чувствует и понимает, что именно это ей и нужно. Брак со
Стюартом отнюдь не сулит ей богемных фейерверков. Джилиан просто-напросто
взяла себе в мужья самого молодого из пожилых мужчин, какого ей удалось
подыскать.
Но правильно ли было бы с моей стороны производить среди них
разъяснительную работу на данную тему, пока они украдкой обжимались на
пляже, предполагая, что я ничего не замечаю? Друзья существуют не для этого.
К тому же я был рад за Стюарта, ему ведь, несмотря на гладкий и округлый
derriere, нечасто приходилось кататься на нем, как сыр в масле. Он держался
за ручку Джилиан с таким торжествующим видом, можно было подумать, что все
предыдущие девицы требовали, чтобы он надевал кухонные рукавицы. Рядом с нею
он до некоторой степени освобождался от своей природной неуклюжести. Даже
танцевать стал лучше. Обычно он выше корявой припрыжки подняться не мог, но
в то лето выплясывал довольно лихо. Я же, в тех случаях, когда имя Джилиан
украшало мою бальную программку, всячески себя осаживал, чтобы не дать
повода для огорчительного сравнения. Быть может, даже выказывал на паркете
несвойственную мне беспомощность? Не исключаю. Как на чей взгляд.
Вот так мы жили в то лето. Печалям места не было. Во Фринтоне мы добрых
два часа кряду провозились у игрального автомата, опускали монетки, дергали
ручку, и хоть бы раз нам выпало три приза кряду. Огорчались мы из-за этого?
Мне запомнился, однако, один пронзительно печальный миг. Мы сидели на пляже,
и кто-то из нас, возможно даже я как неизменный затейник, предложил, чтобы
каждый написал крупными буквами на песке свое имя, и потом чтобы один
кто-нибудь вылез на дорожку над пляжем и сфотографировал подпись вместе с
подписавшимся. Занятие, которое было старо еще во времена Беовульфа, я знаю,
но постоянно новых забав не насочиняешься. Когда подошла моя очередь
позировать, Джилиан поднялась на дорожку вместе со Стюартом, может быть,
хотела ему показать, как управляться с автонастройкой, не знаю. Дело было к
вечеру, с Северного моря дул самодовольный восточный ветер, низкое солнце
уже не припекало, купающиеся почти все разошлись. Я стоял один на всем пляже
возле выписанного витиеватым курсивом слова "Оливер" (они-то, конечно,
писали печатными буквами), задрал голову, посмотрел на них, Стюарт
скомандовал; "Чи-и-из!"*). Джилиан крикнула: "Горгонзола!", Стю крикнул:
"Камамбер!", Джилиан: "Дольчелатте!", и я вдруг ни с того ни сего
разрыдался. Смотрю на них снизу и плачу навзрыд. А тут еще к моим слезам
подмешался блеск заходящего солнца, я совсем ослеп, вижу только цветную
промывку в глазах. Мне казалось, я так буду плакать всю жизнь. Стю крикнул:
"Уэнслидейл!", а я завыл в голос, как шакал, как жалкий бездомный пес. Сел
на песок, стер пяткой последнюю букву в "Оливере" и сижу. Наконец они
спустились и спасли меня.
* Англ. слово cheese (сыр) произносят во всем мире, когда хотят, чтобы
на фотографии вышел слегка улыбающийся рот.
А потом я снова развеселился, и они развеселились. Люди, когда
влюбляются, приобретают такую способность мгновенно переходить от слез к
смеху, вы не замечали? И не в том только дело, что им ничто не может
причинить вреда (о, это старинное приятное заблуждение), но ничто не может
причинить вреда и тем, кто им дорог. Frere** Олли? Разрыдался на пляже?
Расплакался, когда его фотографировали? Да нет, пустяки, отзовите людей в
белых халатах, уберите "скорую помощь", обитую изнутри войлоком, у нас свое
средство первой медицинской помощи. Называется — любовь. Бывает в разной
упаковке и в любой форме: и бинт, и лейкопластырь, и вата, и марля, и мазь.
И даже обезболивающий спрей. Давайте испробуем на Олли. Видите, он стоял и
упал и башку себе сломал? Побрызгаем: пш-ш-ш, вж-ж-ж, ну вот, так-то лучше,
дружище Олли, вставай.
** Брат (фр.).
Я встал. Поднялся на ноги и снова развеселился. Веселенький Оллинька,
мы его подлатали, вот что может сделать любовь. Еще разок вспрыснем, Олли?
Напоследок, для поднятия тонуса?
В тот вечер они отвезли меня домой в принадлежавшем Джилиан невыносимо
затрапезном авто. Вот уж точно не "лагонда". Я вылез из машины, и они
вылезли тоже. Я чмокнул Джилиан в щечку и взъерошил бобрик Стюарта, а он
ободряюще-заботливо мне улыбнулся. Затем я легко, как Нуриев, вспорхнул по
ступеням крыльца и ускользнул в дверь, одним мановением руки отперев оба
замка. А у себя бросился на свою все понимающую кровать и залился слезами.
4. Теперь
СТЮАРТ: Сейчас — теперь. Сейчас — сегодня. Мы уже месяц женаты. Я
люблю Джилиан. Я счастлив, да, счастлив. Наконец для меня все устроилось
хорошо. Сейчас — теперь.
ДЖИЛИАН: Я вышла замуж. Отчасти я не верила, что это когда-нибудь
будет, отчасти этого не одобряла, а отчасти, сказать по правде, побаивалась.
Но я полюбила. Стюарт хороший, добрый, и он меня любит. Теперь я замужем.
ОЛИВЕР: О черт. Черт, черт, черт, ЧЕРТ. Я влюбился в Джилли, мне только
теперь стало это ясно. Я люблю Джил-ли. Я удивлен, потрясен, обескуражен,
ошарашен. А также перепуган до сотрясения мозжечка. Что теперь будет?
5. Все начинается здесь
СТЮАРТ: Все начинается здесь. Я не перестаю это себе твердить. Все
начинается отсюда,
В школе я числился в середнячках. О том, чтобы мне после школы пойти в
университет, разговору не было. Я окончил заочные курсы по экономике и
коммерческому праву и был принят в банк на общую стажировку. Сейчас работаю
в отделе валютообмеиных операций. Что это за банк, лучше говорить не буду, а
то, может быть, начальство это не одобрит. Но банк известный. Мне дали ясно
понять, что птицей высокого полета я не стану, но каждое учреждение
нуждается в сотрудниках, которые особенно высоко не метят, ну и меня это
вполне устраивает. Родители мои были из тех, которые, что ни делай, всегда
немного разочарованы, словно ты в чем-то их отчасти подвел. Из-за этого, я
думаю, сестра моя переехала жить на Север. Но, с другой стороны, их тоже
можно понять. Я нельзя сказать чтобы оправдал их ожидания. Я и сам был собой
не особенно доволен. Я уже объяснял, что чувствую себя скованно с теми, кто
мне нравится, не умею расположить к себе, показать себя с выгодной стороны.
Собственно говоря, у меня всю жизнь было так. Я никогда не мог добиться,
чтобы меня ценили по заслугам. Но появилась Джилиан, и все начинается
отсюда.
Оливер, наверно, вам намекнул, что я, когда женился, был девственником,
и, конечно, эту свою гипотезу про меня изложил в самых замысловатых
выражениях. Так вот, это неправда. Я Оливеру рассказываю не все. Вы бы ему
тоже все не стали рассказывать. Он, когда в хорошем настроении, может
ненароком выболтать любой секрет, а в мрачном иной раз бывает совершенно
безжалостен. Так что во все обстоятельства своей жизни его посвящать не
стоит*: Изредка мы ездили с ним на свидания двое надвое, но из таких парных
свиданий никогда ничего хорошего не получалось. Начать с того, что девиц
всегда приводил Оливер, а деньги платил я, хотя, естественно, я должен был
загодя сунуть ему его половину, чтобы они не знали, кто расплачивается на
самом деле. Раз как-то он даже распорядился, чтобы я отдал ему всю
наличность, хотел создать впечатление, что это он один платит за всех. Мы
шли в ресторан, и Оливер начинал командовать.
— Нет, это блюдо ни в коем случае заказывать нельзя. У тебя же на
закуску грибы со сметаной, — бывало скажет. Или: фенхель и перно. Или еще
что-то с еще чем-нибудь. Вам не кажется вообще, что мир стал чересчур
интересоваться едой? Она ведь скоро выходит вон с другого конца. Ее не
сбережешь, не накопишь. Не то что деньги.
— Но я люблю грибы со сметаной.
— Тогда заказывай их на главное, а закуску из баклажанов.
— А я не люблю баклажаны.
— Слыхал, Стю? Ей мерзок баклажан блестящий. Ну ничего, попробуем
сегодня переманить ее в нашу веру.
И все в таком духе. Потом начинаются переговоры с официантом насчет
вина. На этой стадии я обычно не выдерживал и выходил в туалет. Оливер
начинал с того, что обращался к сидящим за столом:
— Не рискнуть ли нам се soir* на австралийское шардонэ?
* сегодня вечером (фр.).
И получив от нас принципиальное согласие, принимается доставать душу из
бедного официанта:
— Как на ваш взгляд выставочный запас? Достаточный возраст розлива? Я
люблю шардонэ жирное, маслянистое, но не чересчур, если вы меня понимаете. А
как насчет дубового привкуса? Я лично нахожу, что в колониях перебарщивают с
дубовым привкусом, вы не согласны?
Официант обычно поддакивает, угадав в Оливере клиента, который,
несмотря на всю эту словесность, на самом деле в его советах не нуждается,
надо просто понемногу выбирать леску, как при ловле рыбы. В конце концов
заказ на вино сделан. Но это еще не конец моих терзаний. Необходимо еще,
чтобы Оливер одобрил вино, которое сам же выбрал. Было время, он сначала
отхлебывал, полоскал рот, закатывал глаза и на несколько секунд погружался в
медитацию. Но потом прочитал где-то, что пробуют вино перед тем, как
разливать, не для того, чтобы проверить, нравится ли оно вам на вкус, а
чтобы убедиться, что оно не отдает пробкой. Если вам не нравится вкус вина--
ваша проблема, вы ведь его сами выбрали. Человек понимающий только плеснет
чуть-чуть в бокал, поболтает, принюхается и уже знает, не испорчено ли
заказанное им вино. Оливер принял это к сведению и теперь ограничивался тем,
что несколько раз звучно втянет носом воздух, потом кивнет, и все дела. Но
иногда, если ему казалось, что кто-то из девиц недопонял смысл его
священнодействия, он все же пускался в многословные объяснения.
Должен признаться, что вино, которое заказывал Оливер, все-таки обычно
оказывалось большой дрянью. Возможно даже, что оно и вправду отдавало
пробкой.
Теперь-то какая разница? И какая разница, был ли я девственником, когда
познакомился с Джилиан? Не был, как я уже сказал, хотя не обманываю себя,
эта сфера, куда я не допускал Оливера, вовсе не состояла у меня из одних
триумфов. По-всякому бывало, в целом средне, что бы это1, слово, "средне",
ни означало в данном контексте. Иной раз вроде славно, иной раз не без
напряга, а бывало и так, что в самый ответственный момент приходилось
напоминать са-^ мому себе, что не следует отвлекаться. Словом, средне. d
потом появилась Джилиан, и все начинается отсюда. В теперь.
Люблю это слово: теперь. Сейчас — теперь. Больше уже не "тогда".
"Тогда" ушло. Не важно, что я не оправдал ожидания родителей. И свои
собственные ожидания. Не важно, что я не умел располагать к себе людей. Это
все было тогда, а тогда уже ушло. Сейчас теперь.
Я не говорю, что вдруг преобразился. Я не лягушка, которую поцеловала
принцесса, или как это там в сказке. Я не сделался в одночасье невероятным
остряком и красавцем — вы бы заметили, правда? — или выдающейся личностью
в окружении многолюдной семьи, которая примет Джилиан в свой круг.
(Интересно, существуют ли на самом деле такие семьи? По телевидению
постоянно показывают богатые дома, а в них полно чудаковатых старых тетушек,
и милых ребятишек, и разных занятных взрослых мужчин и женщин, они
переживают подъемы и спады, но всегда сплоченно выступают на защиту
"интересов семьи*, что бы под этим ни подразумевалось. На мой взгляд, в
жизни все не так. Кого ни возьми из моих знакомых, у всех родительские семьи
небольшие и неполные, причина — иногда смерть, иногда развод, а чаще просто
несогласие и скука. И ни у кого из тех, кого я знаю, нет чувства "семьи".
Есть мама, которую любят, и папаша, которого терпеть не могут, или наоборот,
а чудаковатые старые тетки, с которыми я знаком, чудаковаты по большей части
тем, что втайне пьют, воняют, как немытые собаки, или страдают, оказывается,
болезнью Альцгенме-ра или чем-то еще в этом роде.) Нет, со мной произошло
другое: я остался каким был, да только теперь это вовсе не плохо — быть
таким, какой я есть. Принцесса поцеловала лягушонка, но он не обернулся
прекрасным принцем, а остался самим собой, и это вовсе не плохо, потому что
принцессе этот лягушонок нравится. Может быть, если бы я обернулся
прекрасным принцем, Джилиан мне, то есть ему, указала бы на дверь. Такая
она, Джилиан, не любит принцев.
Честно признаться, я немного трусил, когда шел знакомиться с ее
матерью. С утра надраил ботинки до фантастического блеска. К теще (я уже так
о ней думал), да еще к теще-француженке, брошенной мужем-англичанином, дочь
приводит англичанина, за которого собирается замуж. Помнится, я представлял
себе, что она окажет мне совершенно ледяной прием и будет сидеть на золотом
пуфике спиной к зеркалу в золоченой раме или же, наоборот, окажется
краснолицей и тучной, повернется мне навстречу от плиты, держа в руке
деревянную ложку, и наградит смачным поцелуем с запахом чеснока и бульона.
Второй вариант мне был в общем и целом предпочтительнее, но, само собой,
вышло не так и не этак. А вы говорите: семья. Миссис, вернее — мадам Уайетт
была в лаковых туфлях и в хорошем коричневом костюме с золотой брошью.
Держалась любезно, но не более сердечно, чем того требовала вежливость;
покосилась на джинсы Джилиан, однако от замечаний воздержалась. Мы пили чай
и в застольной беседе говорили обо всем, кроме двух обстоятельств,
представлявших интерес для меня, а именно: что я люблю ее дочь и что ее муж
сбежал от нее со школьницей. Мадам Уайетт не спросила меня, ни какие у меня
перспективы на службе, ни сколько я зарабатываю, ни спим ли мы уже с ее
дочерью, а я как раз этих вопросов от нее ждал. Она производила-- производит
— впечатление, что называется, интересной женщины, хотя в этом выражении
мне слышится что-то неуместно снисходительное. (Что оно значит? Что она для
ее возраста на удивление привлекательна-- если прилично оценивать с этой
точки зрения женщину в ее годах? Но ведь кому-то она может еще понравиться,
мало ли, возможно, даже нравится сейчас, чего я ей искренне желаю.) Иначе
говоря, у нее правильные черты лица и модно подстриженные, судя по всему,
подкрашенные, изящно уложенные волосы, а держится она так, как будто было
время, когда на нее все оборачивались, и она хочет, чтобы вы имели это в
виду и сейчас. Я разглядывал ее, пока мы сидели за чайным столом. Не только
из вежливого внимания, но и чтобы представить себе, какой будет в старости
Джилиан. Говорят, это решающий момент — первое знакомство с матерью вашей
жены. Вы либо броситесь удирать со всех ног, либо с облегчением откинетесь
на спинку стула: ну, если она будет такой, меня это более чем устраивает. (И
будущая теща, должно быть, угадывает мысли жениха. Если нужно, она даже
может нарочно принять безобразный вид, чтобы отпугнуть его.) Но я, глядя на
мадам Уайетт, не испытал ни того, ни другого. Я смотрел на твердый
подбородок, на выпуклый лоб, на очерк рта матери и видел за ним рот дочери,
который я целовал и не мог нацеловаться. Но замечая сходство (тот же лоб,
так же посажены глаза), понимая, что на посторонний взгляд они вправду
походят на мать и дочь, я все равно не верил, не представлял себе, что
Джилиан превратится в мадам Уайетт. Не могло этого быть по той простой
причине, что Джилиан вообще никогда не превратится ни в кого другого.
Конечно, она будет меняться, я не настолько глуп и не так влюблен, чтобы не
понимать этого. Она изменится, но останется собой, она станет иной версией
самой себя. И я буду свидетелем этого.
— Ну как? — спросил я, когда мы ехали в машине назад. — Я выдержал
экзамен?
— Тебя никто и не экзаменовал.
— Нет? — Я был даже отчасти разочарован.
— Она действует по-другому.
— Как же?
Джилиан переключила скорость, поджала губы, такие похожие и при этом
совсем не похожие на материнские, и ответила:
— Ждет.
Сначала мне это совсем не понравилось. Но потом я подумал: а что? И я
тоже могу подождать. Подождать, пока мадам Уайетт разглядит меня получше и
поймет, что нашла во мне Джилиан. Я могу подождать ее одобрения. Подождать,
пока она поймет, отчего Джилиан со мной счастлива.
— Ты счастлива? — спросил я.
— Угу. — Не отрывая глаз от уличного движения, она сняла на минутку
руку с рычага скоростей, погладила меня по колену, а потом переключила
скорость. — Счастлива.
И знаете что? У нас будут дети. Нет, я не имею в виду, что она
беременна, хотя я бы лично не против. Это я на дальнюю перспективу. Честно
сказать, мы еще этот вопрос не обсуждали; но я пару раз видел ее с детьми --
она, похоже, прямо от природы умеет с ними ладить. Настраиваться на одну с
ними волну. Ее нисколько не удивляет, как они себя ведут, как на что
реагируют. Для нее это совершенно нормальные вещи. Я вообще к детям отношусь
неплохо, но пока еще толком в них не разобрался. Они для меня загадка.
Почему они придают такое огромное значение каким-то пустякам, а то, что
гораздо важнее, им безразлично? Налетит такой с разгону на угол телевизора,
думаешь: ну все, череп проломил, а он отскакивает мячиком, и как ни в чем не
бывало. Зато через минуту может легонько шлепнуться на попку, где у него
проложено, наверно, штук пятнадцать памперсов, и давай реветь в три ручья. В
чем тут дело? Почему так непропорционально?
Но все равно я хочу, чтобы у нас с Джилиан были дети. Это же
естественно. И она, конечно, тоже захочет, когда придет время. Женщины
знают, когда подходит время, верно ведь? Я уже дал им обещание, детишкам,
которые у нас будут. Я постараюсь вас понять и принять такими, какие вы
есть. И буду вас поддерживать, какое бы дело вы себе ни выбрали.
ДЖИЛИАН: Кажется, все-таки есть одно, что меня в Стюарте беспокоит.
Иногда я сижу работаю у себя в студии — это только одно название что
студия, а на самом деле комнатка двенадцать футов на двенадцать, но все
равно — по радио играет музыка, и я отключаюсь, вроде как работаю на
автопилоте. И вдруг меня пронзает мысль: только бы он во мне не
разочаровался. Странная, наверно, мысль, когда ты всего месяц как замужем,
но факт. Так я чувствую.
Я обычно никому не рассказываю, но раньше я проходила подготовку в
социальные работники. На эту тему люди тоже склонны рассуждать примитивно,
вслух или хотя бы про себя. Само собой очевидно, что я пыталась делать для
моих подопечных то, чего не смогла сделать для родителей, — помочь наладить
их жизнь, их взаимоотношения. Это совершенно ясно всем, правда? Всем, кроме
меня.
Но даже если и пыталась, все равно ничего не выходило. Я проработала
полтора года, а потом сдалась и ушла. За это время я повидала немало людей,
жизнь которых не удалась. Большей частью это пострадавшие, перенесшие крах
— эмоциональный, финансовый, социальный, — иногда сами виноваты, но чаще
семья, родители, мужья; люди сознают себя жертвами и живут с этим сознанием
неотступно.
Но были и другие, разочарованные, павшие духом. Эти еще хуже, еще
безнадежнее. Начинали жизнь с самыми радужными ожиданиями, а потом
доверялись какому-нибудь психопату, фантазеру, связывали свою судьбу с
пьяницей, который вдобавок их избивал. И год за годом не отступались,
продолжали верить вопреки очевидности, стоять на своем, когда это уже
безумие. А потом вдруг, в один прекрасный день, — сдавались. Что может
сделать для таких людей Джилиан Уайетт, социальный работник двадцати двух
лет? Уверяю вас, профессиональные навыки и жизнерадостные улыбки тут
бессильны.
Люди, у которых сломлен дух. Видеть это было выше моих сил. Вот откуда
позже, когда я стала любить Стюарта, пришла ко мне эта мысль: только бы он
во мне не разочаровался. Раньше у меня ни с кем не возникало такого
опасения. Я не беспокоилась, что будет потом, как все сложится в будущем,
что обо мне подумают, оглядываясь назад.
Послушайте, я не хочу играть в эту... игру. Но и сидеть в углу, заткнув
себе рот платком, тоже бессмысленно. Уж лучше я расскажу, что знаю и как
понимаю.
До знакомства со Стюартом у меня были романы. Был эпизод, когда я почти
влюбилась, несколько раз мне делали предложение; с другой стороны, как-то у
меня никого и ничего не было целый год — неохота было возиться. Некоторые
мои мужчины мне "в отцы годились", как говорится, но были и молодые. Ну и
что же из этого следует? Люди услышат что-то краем уха и сразу принимаются
строить теории. Получается, будто я вышла за Стюарта, так как считаю, что он
меня не подведет, как подвел отец? Ничего подобного. Я вышла за него, потому
что я его полюбила. Потому что я его люблю, уважаю и мне с ним хорошо.
Сначала он мне не особенно нравился, так себе.-И это еще тоже ничего не
значит. Сразу определить, по сердцу тебе человек или нет, нелегко.
Мы сидели в той гостинице и держали в руках большие бокалы с хересом.
Что там было, скотоводческая ярмарка? Нет, разумные, рассудительные люди
предпринимали серьезный шаг в своей жизни. И оказалось, что для нас этот шаг
оправдался, нам повезло. Но это было не только везение. Сидеть и дуться на
белый свет — плохой способ заводить новые знакомства.
Я считаю, в жизни надо выяснить, к чему у тебя способности, а что тебе
не по зубам, решить, чего хочешь, и стремиться к этому, но только потом не
раскаиваться. Господи, ну прямо проповедь получилась. Словами все не
выразить, правда?
Может быть, поэтому я люблю свою работу. В ней не приходится
пользоваться словами. Я сижу в своей комнатке под крышей, орудую тампонами и
растворителями, кистями и красками. Только я и картина, и можно еще включить
музыку по радио. Даже телефона нет. Я не особенно люблю, чтобы Стюарт сюда
понимался. Разрушаются чары.
Бывает, картина, над которой работаешь, тебе отвечает. Тогда прямо дух
захватывает: смываешь верхний слой краски и видишь, что под ним что-то есть.
Бывает, хотя и редко. Но от этого только интереснее. Например, в XIX веке в
огромных количествах писали обнаженную женскую грудь. И вот чистишь портрет
предположительно знатной итальянки, и постепенно проявляется сосущий
младенец. У тебя на глазах знатная дама превратилась в Мадонну. Словно ты
первая за много лет, кому она доверила свою тайну.
Месяц назад я работала над лесной сценой и обнаружила кем-то
записанного вепря. Картина сразу переменилась. Была мирная кавалькада,
спокойно едущая по зеленому лесу, почти увеселительная прогулка, но когда
показался зверь, стало ясно, что изначально это была сцена охоты. Добрых сто
лет дикий вепрь прятался от глаз позади пышного и вообще-то не слишком
убедительно написанного куста. И вот теперь, у меня в студии, все без
дальних слов стало опять таким, каким было задумано. Стоило всего только
снять верхний красочный слой.
ОЛИВЕР: О черт.
Всему виной ее лицо. Она стояла у выхода из мэрии, а позади нее
муниципальные куранты отсчитывали первые ослепительные мгновения
супружеского счастья. На ней был льняной костюм цвета шпината со сметаной,
юбка чуть выше колена. Всем известно, что лен легко мнется и сразу теряет
вид, как робкая любовь; но Джилиан выглядела совершенно как новенькая.
Волосы она зачесала с одной стороны назад и стояла с улыбкой на губах,
адресованной вообще всему че...
