Мигель Анхель Астуриас. Глаза погребенных
страница №11
..., и это раздражало его.- Тогда вы поставите себя под удар, ничего не выиграв.
Он заметил, что она уже успокоилась, видимо, решила, что одержала в
этом споре верх.
- Худасита, ты, разумеется, права, но послезавтра я начну учиться
ремеслу угольщика...
- Учиться?
- Да...
- Зачем этому учиться?..
- А когда научусь, пойду один, без Янкора, и смогу попасть в дома моих
друзей. Теперь мне нужен только план города с адресами, где-то у меня он был
в бумагах...
- Ладно, а если вы постучите в двери дома, где живут ваши друзья, и вам
ответят, что у них нет золы?
- Подожду несколько дней и снова постучу, пока не накопится зола...
- А если они переехали?
- Расспрошу, где живут, поищу, пока не найду...
- Может, некоторые умерли. Два года прошло...
- Тогда принесу их пепел...
- Святый боже, да уж не колдун ли вы!
XVII
В конце концов это занятие было такое же, как и любое другое - работа
совсем не унизительная и достойная гражданина, - и в этой области можно было
даже стать знаменитым, как Сесилио Янкор, виртуоз своего дела, который из
семи поддувал выгребал золу, не просыпав на пол ни одной щепотки. Но помимо
славы чистюли - от кухарки к кухарке распространялась эта слава по всей
округе, - Янкор обладал способностью заглядывать в дома именно в тот час,
когда это было всего удобнее, и присутствие угольщика не прерывало обычного
ритма жизни; он был справедлив и назначал подходящую цену за чистую золу,
без примеси угольной пыли, и поэтому никогда не возникало склок; кроме того,
он был честен - ни разу из кухни не исчезала ни посудина, ни провизия, хотя
он часто оставался один и орудовал в зарешеченном поддувале, круша кружевные
бордюры, пики, башни, мосты, замки и прочие фантастические сооружения из
слежавшейся золы.
Этого Чило Янкора взял себе за образец Табио Сан. Он также научился
приходить в дома в нужный час, чистить поддувало, не пачкая пол, платить
справедливо, а также здороваться, не теряя достоинства, слегка приподнимая
шляпу. Угольщик, мастер своего дела, не будет снимать шляпы, хотя и
находится в чужом доме, чтобы не быть похожим на гостя и успеть вовремя
уйти.
Но, в отличие от других угольщиков, излюбленными часами Табио Сана было
то время, когда кухарка с сеньорой отправлялись на рынок, а горничная
занималась уборкой. Тогда без особых опасений он мог беседовать с хозяином -
кухня обычно была расположена в глубине дома, и здесь, в безопасности, его
не отказывались выслушать. Ведь это он доставал взрывчатку для бомб и
предложил себя в качестве шофера грузовика, который должен был перерезать
путь автомобилю президента республики в момент покушения.
- А, это вы, Мондрагон!.. - Владельцев дома охватывал неописуемый
страх, когда тот открывался перед ними. - Мондрагон!.. - Когда они
произносили это имя, от ужаса даже дыхание перехватывало. Некоторые уже
считали его погибшим, неизвестно где похороненным.
- Был Мондрагон, а теперь - Табио Сан... вот возродился из золы...
И те успокаивались. Под другим именем и переодетый угольщиком, он уже
не компрометировал их - разве только кто-нибудь донесет, - более того,
некоторые даже благодарили его за визит и за удачный выбор места для
переговоров, ибо, учитывая нынешнее положение и все прочее, именно кухня
была наиболее подходящим местом для обсуждения государственных дел. Однако
план, который он предлагал, им не нравился, и почти все отвергали его, как
неосуществимый, хотя он был не более опасен, чем все покушения,
государственные перевороты и революции, когда жизнь ставилась на карту. Но
кое-кто все-таки не отказывался от помощи забастовщикам. Пусть забастовка
будет объявлена, каков бы ни был результат - в ней участвуют многие, и
потому ответственности меньше, вообще все можно переложить на чернь.
- Д-д-д-д-дело н-н-не п-п-прив-ведет к п-п-пол-ложительному
р-р-р-результ-тату, - утверждал один адвокат, похожий на иезуита и
заикавшийся от природы. - Н-н-н-о ее-сли в-вы, Мон-мон-мондраг-гон,
счит-т-таете, что эт-т-то н-необходимо, рас-с-с-счит-т-тывайте н-на
м-м-меня...
- По-моему, вся эта история с забастовкой скверно пахнет, - говорил
другой. - Это все же дело рабочих... Как же мы, медики, сможем участвовать в
забастовке, если клятва Гиппократа запрещает нам отказывать в помощи
больному, обращающемуся к врачу?.. Такого рода вопрос еще надо обсудить с
коллегами...
- У меня нет никаких сомнений. Я согласен, Хуан Пабло, - не
задумываясь, ответил один коммерсант.
- Хуан Пабло не существует, есть Октавио или Табио...
- Идея забастовки мне кажется удачной, но может случиться так, что
какие-нибудь пройдохи откроют свои магазины и ларьки, тогда как мы,
патриоты, закроем свои и будем чесать затылок.
- Я согласен попробовать... это... насчет забастовки... - заявил еще
один.
Табио Сан даже подскочил:
- Нет, нет, в таких случаях нельзя пробовать! Забастовку надо объявить
и поддержать!
- Хорошо, в таком случае пусть объявляют... Мы поддержим!
- Единственное, что мне не нравится в вашей забастовке, - заметил
землевладелец, любивший поострить с наивным видом, - это то, что у нее
военный чин: вы говорите, она генеральная - всеобщая, а мы и так уже устали
от галунов. Впрочем, клин клином вышибают, поскольку забастовка генеральная,
так, быть может, она вышибет хоть одного генерала.
Но встречались и упрямцы.
- Это приведет к анархии в стране... Все постараются нагреть на этом
руки... Каждый будет ссылаться на то, что он имеет право командовать...
Забастовка - ведь это, по сути, социализм!.. Положение в стране не таково,
чтобы менять платья. Что же касается забастовочного движения, все знают, где
и как оно начнется, но никто не знает, где окончится... и кто возглавит
правительство...
Встречались и забубенные головушки, хотя головы их, еще не облысевшие,
отнюдь не напоминали бубен. Например, дон Ансельмо Сантомэ так загорелся,
что чуть ли не сам совал голову в гильотину:
- Согласен, согласен! За свободу - все!.. Мобилизуем массы... и пусть
немало голов падут под этот каток, называемый всеобщей забастовкой, лишь бы
уничтожить _Зверя_, лишь бы восстановить утраченные свободы! Ах, но это
бесспорно, и завтра никто не скажет, что Ансельмо Сантомэ, дескать, не
разбирается в социальных проблемах, не видит конфликта между трудом и
капиталом, существующего и у нас, и в других странах. Очень хорошо!
Великолепно!.. - Дон Ансельмо потирал руки. - Ради свободы - любое
самопожертвование!.. Я поговорю с моим портным, с моим сапожником, с
механиками из гаража, где ремонтируют мое авто, и будет стыдно, если
кто-нибудь из них откажется присоединиться к забастовке... да, я еще
поговорю с моим парикмахером!.. С моим парикмахером, я было совсем забыл о
нем, а ведь это самое главное, как и у всех фигаро, язык у него отменный,
попугай что надо...
Сан про себя отверг идеи дона Ансельмо насчет пристрастий своих былых
товарищей по профессии, вспомнив учителя-костариканца, из-за которого он
выбрал фамилию Мондрагон и который научил его первым буквам, дал первые
книги.
- А священники?.. - продолжал дон Ансельмо. - Священники могут
участвовать в забастовке? Они могут отказаться служить мессы? Или пусть
служат, пусть служат в закрытых церквах, только для пономарей... Что они
могут?.. Не крестить, это да, не исповедовать, не венчать никого, не
соборовать, иными словами, пусть сложат руки на груди... Ах, но ведь это
всеобщая забастовка, а сложа руки забастовку не проведешь!.. Вот видите,
Мондрагон, - простите, я хотел сказать Сан, - насколько Ансельмо Сантомэ в
курсе всего того, что происходит в мире...
Он смолк, радостно потирая руки, как человек, который уверен в успехе
своих планов, а затем приблизил губы и усы a la Boulanger {На манер Буланже
(фр.).} к уху угольщика:
- _Алые камелии_!
Оба замолчали. Сантомэ поднес руку к груди, прижал к сердцу
черно-траурный галстук. Затем вытащил платок и тихонько высморкался.
- _Алые камелии_!
"Каким далеким и романтичным все это было!" - подумал угольщик, услышав
пароль неудавшегося заговора, пароль, который ассоциировался в его мозгу и с
поездом, остановившимся около флажка, и с забытым букетиком, и с
телеграммой. А спустя несколько лет - другой такой же букетик, да, букетик
был такой же, только цветы были свежие... он вернул ей эти цветы, вкладывая
в этот дар двойной смысл, еще не подозревая, что уже раскрыт заговор и что
эти алые цветы станут опаснее динамита.
Совсем как невиданный в этих местах аристократический снежный ком с
горы, катился и разрастался новый - ком пепла и золы - движение пролетариев.
"Угольщик свободы" теперь приходил в дома уже не за прахом сожженных
деревьев, а ради сообщений о подготовке забастовки. Не хватало лишь искры.
Только искры!.. У этого человека был странный вид: натянутая до ушей старая
истрепанная пальмовая шляпа; поднят воротник грубой куртки, порванной на
локтях; выцветшая рубашка, то ли вытащенная из мусорного ящика, то ли
побывавшая на пожарище; болтаются штаны, дырявые на коленках. На плече
веревка, под мышкой двойной мешок из джутовой ткани, руки будто в
пепельно-серых перчатках из золы; он даже походку индейца перенял - правда,
тот ходит уже не обычной рысцой, как почти все индейцы-грузчики, - и усвоил
своеобразную манеру говорить: будто выплевывает камни.
В подъездах угольщик спрашивал: "Зола есть?", на что открывавший дверь,
чаще всего служанка, отвечал как заблагорассудится, однако если ответ был
неуверенным, нерешительным, то угольщик настаивал, опять стучал в дверь и
повторял свой классический вопрос: "Зола есть?" Он стоял на пороге до тех
пор, пока служанка не возвращалась с положительным ответом или не хлопала
перед его носом дверью. Если его пропускали во двор, пренебрежительно
бросив: "Зола есть", - тогда следовал второй классический вопрос: "Кобель
есть?" (приходилось заботиться о собственной безопасности - порой в этих
тихих домах встречались такие зверюги, бродившие без привязи, что
благоразумней было заранее принять меры предосторожности, чтобы потом не
удирать в надежде, что собака не догонит, или не уходить в изорванной в
клочья одежде). Служанка объявляла: "Есть, но он привязан", или: "Да, есть,
но не злой", или: "Да, есть, иди за мной, раз со мной - он тебя не укусит".
Покровительство служанки исключительно важно. И надо дать ей возможность
почувствовать себя покровительницей, пока, следуя за ней, пересекаешь патио,
коридоры, переходы, а на кухне тактика отношений с кухаркой заключается в
том, чтобы не глазеть по сторонам, чтобы не дать ей повода крикнуть: "Чего
глаза-то таращишь, паршивый индеец... что ты здесь увидел такого?", а то и
обругать тебя. Лучше не разглядывать ее и с самым скромным видом объяснить:
"Хозяйка приказала убрать сажу, так, может быть, с твоего разрешения..."
Иногда кухарка благоволила ответить, а иногда вместо ответа поворачивалась
спиной - вот и пойми, чего она хочет. А главное - работа должна быть
выполнена безупречно, как у Сесилио Янкора, иначе, если хоть один кусочек
сажи останется на полу, кухарка начнет вопить: "Вечно напакостят эти дикари
индейцы!.. Вот тебе щетка, и чтобы вымел все быстро, прежде чем уйдешь, чтоб
ничего тут не осталось, слышишь?.."
Единственная дочь дона Ансельмо была замужем и жила отдельно, однако за
своим отцом-вдовцом вела неусыпное наблюдение и очень скоро пронюхала о
частых визитах угольщика и о его беседах с отцом. Пришлось отцу объяснить
ей, что речь, дескать, шла о спрятанном сокровище и что этот человек, кроме
того, что он угольщик, еще и мастер по рытью колодцев; как-то, копая колодец
глубиной метров в шестьдесят, он нашел клад - глиняные кувшины, битком
набитые золотыми монетами.
- В каком-нибудь из наших домов? - спросила дочь.
- Нет, деточка, в чужом доме. Если бы в одном из наших, тогда все было
бы просто...
- И что ты собираешься делать?
- В этом все дело...
- Хорошо, но надо устроить так, чтобы тебе досталось все целиком...
- Или по крайней мере большая часть. Уж не думаешь ли ты, что тот, кто
мне сообщил об этом, удовольствуется лишь пустыми кувшинами, чтобы передать
их в Археологический музей как памятники древней культуры майя?
Дочь ушла, а дон Ансельмо начал расхаживать по застланной коврами зале,
сначала закрыв одно из шести... Нет, семи или, пожалуй, восьми окон... какое
идиотство иметь столько окон... и сигарета еще погасла. Всегда его возмущали
эти шесть, не то семь, не то восемь окон. Но таким он унаследовал дом от
своих родителей - с шестью, не то с семью... - никогда не удавалось ему
сосчитать - просто противно было считать, - сколько окон в доме; и никогда
эти окна не открывались одновременно, - во всяком случае, он никогда не
видал, чтобы все они были открытыми - открывалось одно, два, даже четыре, и
то только в праздник тела Христова, да и кто бы смог открыть все замки, что
имелись в доме: и массивные щеколды, и шпингалеты, и крючки, и цепочки...
Если принять во внимание, что все это - бойницы и стены как в крепости,
- воздвигалось для обороны от пиратов и мятежников-индейцев, то какая польза
от всего этого теперь, когда дом уже не защищал от веяний времени и
подрывной дух социализма, коммунизма, большевизма проникал повсюду?..
Он снова пососал сигарету, но она погасла. Он пошел взять другую
сигарету в раскрытом ларчике, стоявшем на угловом мраморном столике. Белый
мрамор и зеркало величиной с окно. Шесть угловых столиков, семь угловых
столиков, восемь угловых столиков - он также никогда не пересчитывал их. Ни
одного. Ни одного окурка. Все унесла дочь. Но ведь ларчик был полон. Она
унесла все. Он пожал плечами - зачем еще пытаться что-то понять, когда и так
все понятно, - хмыкнул под нос и поспешил в спальню: найти где-нибудь
сигарету.
Ему очень хотелось курить, вдыхать и выдыхать дым, чтобы активнее
работал головной мозг; есть люди, которые могут думать лишь в процессе
курения, и он принадлежал к этой категории.
Как же представить себе то, что называется всеобщей забастовкой?
Вышагивая уже с горящей сигаретой во рту, он время от времени
останавливался перед одним из шести... нет, семи... нет, не семи - восьми
зеркал, спиной к одному из шести, или семи, или восьми окон и мысленно видел
себя мальчиком, наряженным в костюм рабочего, с взъерошенными белокурыми
волосами, которые упорно не поддавались никаким гребням, лицо, руки,
полотняные штанишки вымазаны сажей, в руках деревянный молоток: он
декламирует стихотворение "Забастовка кузнецов", вызывая восторженное
одобрение родителей, родственников и юных друзей. Он смотрел на своих
родителей, на своих дядей и теток, на приятелей, аплодировавших
забастовщику. А его мачеха плакала. Из-под век, опустившихся под тяжестью
прожитых лет и его бесчисленных злых шалостей - только ему одному
позволялось смеяться над кем-либо в доме, - выкатывались слезы, большие,
точно жемчужины или бриллианты, сверкавшие в ушах, на груди и на пальцах
зрительниц.
Тогда впервые он услышал слово "забастовка", но с той поры прошло уже
много лет, и вот теперь, уже стариком, он пытался вообразить ее как нечто
более серьезное, чем просто разложение... некое разложение, которое все же
сплачивает... сплачивает - что? "Что же в конце концов - сплачивает или
разлагает?" Он представлял себе лишь два действия: полное разрушение, отказ
от какого-нибудь созидания, а затем возрождение, воссоздание всего, что было
несовершенным...
Вернувшись из города, Табио Сан устало и тяжело бросился на постель,
осушив несколько стаканов воды, ужасной колодезной воды, которая тоже
отдавала пеплом.
Полдень. Казалось, что все здесь поджаривается на медленном огне - на
тлевших под пеплом углях. Мысли бились, рвались наружу - казалось, можно
было даже услышать их. Надо срочно найти помещение для типографии, пусть
самой маленькой, но тщетно стучался Табио Сан в двери.
- С большим удовольствием, - ответил ему горбун, похожий на цербера,
одетый в элегантный лондонский костюм, - но только при одном условии: это
помещение должно быть оформлено на ваше имя, Мондрагон.
- Сан, Табио Сан...
- А для меня, дружище, вы - Мондрагон, человек, переживший знаменитый
заговор, а не какую-то там забастовку. И поэтому я предлагаю вам - пойдемте
к нотариусу и переведем на ваше имя любое из моих домовладений, наиболее
пригодное для типографии.
Недаром все-таки звали горбуна Хуан Канальято. Он, каналья, великолепно
знал, что это невозможно, - именно потому и предлагал.
"Дом... - повторял про себя Табио Сан, лежа на койке, - дом... А
собственно, к чему дом, достаточно подыскать крышу и стены и наладить хоть
крошечную типографию..."
Он уже заручился обещанием одного вполне надежного наборщика - работать
в этой типографии. Этот наборщик был известен под прозвищем Крысига, потому
что очень походил он на крысу и очень пристрастен был к сигарам - никогда не
выпускал изо рта сигару, чуть ли не больше его самого. Как-то к нему
неожиданно подошел Табио Сан - как есть, в своей извечной кофейного цвета с
искоркой куртке с истрепанным воротником, с протертыми рукавами, в зеленой
пропотевшей рубашке с черной тряпкой - неким подобием галстука, - и сказал,
что есть типографское оборудование, но надо где-то его разместить...
Крысига не только был ловким и неутомимым наборщиком - пальцы его,
словно петушиные клювы, так и клевали, будто зерна маиса, литеры из наборных
касс, - он знал назубок типографское дело. Он готов был набирать и печатать
все что угодно - листовки, газеты, памфлеты, объявления, надеясь, что и ему
когда-нибудь пожмет руку Мехуке Салинас - общепризнанный ас печатной
гильдии. Однако прежде всего надо было подыскать, и не первое попавшееся, а
совершенно надежное место для печатного станка, если к тому же удастся
заполучить более или менее приличный станок: полиция превосходно знает шум,
похожий на гул морского прибоя, который издает такая машина во время работы,
и если полицейские ищейки услышат его, они непременно постараются
докопаться, где это из букв приготовляют динамит. Самым идеальным, пожалуй,
было бы устроиться в какой-нибудь из пещер за городом; в свое время, когда
ждали нападения пиратов, в этих пещерах хранились сокровища кафедрального
собора, а позднее тут разместились подпольные самогонные заводишки. Однако
из-за отсутствия удобного подземного помещения Крысиге пришлось
довольствоваться двумя комнатушками и двориком, разделенным пополам стеной,
где он содержал школу игры на маримбе - маримба была сейчас в моде, и
потому, что она была в моде, приходилось каждый день обновлять репертуар,
разучивать какую-нибудь новую вещицу. Четверо или шестеро, а то и восемь
нарушителей закона рьяно выстукивали по клавишам и наигрывали какую-нибудь
мелодию - уже от одного этого шума можно было сойти с ума, - а когда начинал
работать печатный станок, шум его сливался с буйным деревянным ритмом
маримбы и аккомпанементом контрабаса, тарелок, барабана и бубна.
Табио Сан полусидел-полулежал на койке - мысли не давали покоя, от
знойного воздуха, обжигавшего в полдень, как раскаленная зола, становилось
душно. Что-то не поступали известия ни из Бананеры, где борьба продолжалась,
ни из Тикисате, где она только начинала разгораться. Несколько раз он
проверял - "кума", но в почтовом ящике ничего не было. Хуамбо должен был
направиться в Тикисате как можно раньше. Шла большая игра. И мулата
приходилось передвигать, словно шахматную фигуру, выточенную из слоновой
кости и эбенового дерева - темная кожа и седые волосы - на огромной
шахматной доске плантаций Тихоокеанского побережья, где организаторы
забастовки готовились сделать мат "Тропикаль платанере".
Следующий ход - передвинуть Хуамбо, но...
Вытянув ноги на койке, Табио Сан старался спиной выдавить углубление в
матрасе и устроиться поудобнее...
Следующий ход... но...
Мулату внезапно взбрела в голову мысль отправиться на плантации и
поступить работать в качестве грузчика бананов. Он вдруг загорелся желанием
искупить свою давнюю вину или выполнить свой давний долг - наказать самого
себя за то, что бросил здесь своих родителей. Его отец умер на погрузке
бананов... Допустить, чтобы человек, у которого была когда-то собственность,
были свои земли, унаследованные от родителей и дедов на Атлантическом
побережье... допустить, чтобы человек этот умер, рухнув под тяжестью грозди
бананов, лицом - в лужицу крови, хлынувшей из горла... как никому не нужное
больное и дряхлое вьючное животное, нагруженное так, что не может уже
подняться и падает, захлебываясь собственной кровью, которая льется изо рта
- огромной молчаливой раны... Он должен отплатить. Хуамбо должен выполнить
свой долг. Он не может работать на плантациях на какой-либо другой работе -
только грузчиком бананов...
Он бил себя по лицу открытыми ладонями, нанося удары какому-то
противнику, - так выражал свое безграничное возмущение мулат. Сжимал кулаки,
чтобы в глаза не вонзились кинжалы ногтей, а пальцы вырывали клочья волос -
ему хотелось рвать на себе одежду, наступать самому себе на ноги, давить
пальцы ноги каблуками. Терзали его угрызения совести оттого, что позволил он
своему старику умереть без всякой помощи, в луже крови. Свидетель всему бог.
Бог знает, кем и почему была придумана эта история о том, что отец якобы
бросил его в горах на съедение ягуару, а хозяин будто бы вырвал его, Хуамбо,
из когтей зверя. Обо всем этом с подробностями рассказывали Хуамбо еще в
детстве - и о ягуаре, и о горах, о ночи и о ветре, о высохшей листве,
трещавшей, как битое стекло, под шагами хищника, и о застывшем в глазах
огне, о прыжке ягуара, похожем на водопад волнистой шерсти. Когда Хуамбо
стал уже взрослым, его постоянно преследовал кошмар: он попал в лапы к зверю
и старается вырваться, но, проснувшись, он ощущал на своем теле уколы острых
пружин, прорвавших матрас, весь в пятнах, как шкура ягуара.
Спасительная ложь: Анастасиа не хотела, чтобы ее братишка испытывал
горечь при мысли, что он был просто подарен Мейкеру Томпсону, и поэтому
придумала всю эту историю. "Он будет ненавидеть отца и будет любить
хозяина", - говаривала мулатка. Именно так и случилось, только от всего
этого хитроумного сооружения теперь остался лишь план поездки Хуамбо на
плантации Юга, но не для того, чтобы грузить бананы, а в качестве связного,
разведчика, с заданием изучить обстановку и проникнуть в управление или в
какую-нибудь другую контору под видом технического служащего - вахтера,
слуги, дворника...
Табио Сан зарылся головой в подушку, некогда бывшую мягкой, а теперь
слежавшуюся, как куча золы, и услышал доносившиеся откуда-то голоса - свой
собственный и Хуамбо, пытавшегося, лежа на телеге рядом с Саном, переубедить
своего собеседника:
"Место для меня подыщется, конечно; в конторе управляющего я могу быть
хорошим курьером, хорошим вахтером, хорошим дворником - все подходит мне, и
поступить на работу мне нетрудно. Все знают меня. Еще малышом воспитывался я
у Джо Мейкера Томпсона, пользовался его полным доверием. Да, да, все легко,
если не захватит меня другой язык и не стану я погрузчиком бананов..." - "А
что за язык, Хуамбо?.." - "Другой язык..." - "Но если ты пойдешь работать
грузчиком, это не принесет пользы нашему делу..." - "Быть может, и так:
однако вначале мне надо свести счеты за отца, иначе жизнь у меня будет
поломана и все погибнет - и наше дело, и вы, все..." - "Хуамбо, твой отец
простил бы тебе, что ты не выполнил свой обет перед ним, не стал, грузить
бананы, если бы узнал, что его сын участвует в великой забастовке..." - "Я
посоветуюсь с матерью, на побережье. Отец умер, но мать жива. Посоветуюсь с
ней. Ничего не буду говорить ей о великой забастовке, только посоветуюсь. А
насчет конторы управляющего, то малыш Боби приведет меня и скажет: "Это -
Хуамбо!" И все ответят: "Это - Хуамбо!" А я душе моей скажу: "Час, чос,
мой_о_н, кон" - нас бьют, чужие руки нас бьют... Перед вами не Хуамбо, как
вы считаете, тот, который для хозяина был Самбито, перед вами Хуамбо,
готовый к великой забастовке!" - "Очень хорошо, очень хорошо! Это тот
Хуамбо, которого все мы любим, Хуамбо - борец великой забастовки, это не
грузчик бананов..." - "Но так будет, только если не захватит меня другой
язык, на котором я никогда не говорил с моим отцом, но на котором я буду
говорить с матерью и который похож, только похож на тот, на котором я говорю
с вами!" - "Но, Хуамбо!.." - "Если меня не захватит другой язык, тогда да!"
- "Хуамбо!.." (Охваченный отчаянием Табио Сан еле сдерживался, чтобы не
схватить мулата за плечи и не встряхнуть с силой тут же, на телеге, как
мешок из-под известки, как пустой мешок; и он готов был это сделать, хотя
это было бы непоправимо, но перед его глазами маячила, как живой пример
терпеливости, пара кротких быков, покорных, медлительных.) "Хуамбо, нет
никакого другого языка! Из-за этой ерунды ты ставишь под удар все, чего мы
ожидаем от твоей работы в конторе управляющего. Разве кто-нибудь другой
может войти туда, не вызывая подозрений?.. Ради твоего отца ты должен это
сделать, ради него..." - "Отец мертв, лежит с открытыми глазами!.." - "Все
мертвецы, Хуамбо, погребены с открытыми глазами!.. Все, Хуамбо, все, пока в
мире царит несправедливость, и потому ты должен помочь великой забастовке,
чтобы добиться мира и справедливости и чтобы погребенные смогли закрыть
глаза!.." - "Но вначале я обязан выполнить свой долг, своими муками я должен
заслужить любовь отца... Теми же муками, какие испытал мой отец при жизни, -
такими должны быть и муки сына до великой забастовки..." - "Но ведь великой
забастовки не произойдет, если ей не помочь, если каждый не выразит своей
воли, ведь великая забастовка - это воля многих людей, слившаяся в
одну-единую волю..." - "Если вы верите в великую забастовку, то почему же вы
говорите, что она может не произойти? Я пойду работать в управление, но
только после того, как отплачу мой долг за отца. Пригоршни, груды, горы
долларов у моего патрона в карманах, в письменном столе и в стальном ящике,
он будет говорить мне: "Бери, бери, Самбито, бери, что хочешь..." Ну, а у
меня все есть, зато у моего отца не было ничего... У патрона целые погреба
вкусной пищи и напитков, комоды и шкафы, битком набитые одеждой, бельем,
обувью, чулками, шляпами - и патрон будет говорить мне поминутно: "Бери,
Самбито, бери без разрешения, возьми все, чего тебе не хватает..." - ну, а
мне в доме патрона всего хватало, все у меня было, в то время как отец
голодал, был раздет..." - "И ты думаешь, Хуамбо, что твой отец принял бы
доллары, одежду и пищу от бандита, прогнавшего вас с ваших земель?" - "Да,
да, но если Хуамбо не хотел бы помочь, он молчал бы о том, откуда он взял
эти подарки..." - "Ты испытывал бы сейчас еще более сильные угрызения
совести. Это же самообман. А кроме того, Хуамбо, ты уже стар, ты не
выдержишь... Грузить бананы - это ужасная работа..." - "Отец тоже был стар,
а он работал... а я должен расплатиться сполна хотя бы сейчас... Если бы я
был моложе, мне было бы легче, но тогда расплата стала бы западней... А
теперь я старик, думаю, мне удастся сделать все, что надо!.."
Табио Сан быстро встал - оборвалась нить мыслей. Открыл глаза - на лице
будто горячая сковорода, прикрытая влажными листьями век. Кто-то вошел в
дом. Открылась и закрылась наружная дверь. Его успокоил голос Худаситы, а
затем звук ее шагов: башмаки стучали о землю, как деревяшки, с которых
отряхивают золу. Странно, что она надела башмаки. Ведь она обычно ходит в
домашних туфлях, а в башмаках отправлялась лишь в город за покупками или
когда шла с цветами на могилу расстрелянного сына. Как странно, что она ему
ничего не сказала! По мере того как шаги приближались - стук раздавался уже
на ступеньках, ведущих из внутреннего дворика в столовую, - он понял, что
вместе с ней идет еще кто-то, с кем она говорит вполголоса, полагая, что он
спит.
И услышав этот другой голос - голос ветра, горы, дерева, - образ того
мира, что перенесся из Серропома зольники, бесплотный образ мира,
сотрясаемого войной, - Табио Сан вскочил с постели, словно от удара в
сердце, словно подброшенный стальной пружиной. Он вскочил в одно мгновенье в
порыве радости и восторга, словно инвалид, который вновь обрел возможность
двигаться. Спешить, спешить навстречу той, что появилась в дверях вслед за
Худаситой, которая шла предупредить его: она уже здесь, она отыскала его,
нет, не могла она потерять его... Он спешил слиться с Маленой в объятии,
и... и... и...
XVIII
Вместе!.. Вместе!..
Все это казалось им невероятным...
- Мален!..
- Хуан Пабло!.. Их прежние имена...
Два года назад они простились в Пещере Жизни, и на устах еще остался
привкус потери, несчастья, поражения, провала, неуверенности; ему угрожала
смерть, ей - отчаяние. А теперь, после семисот с лишним дней борьбы, они в
объятиях друг друга, и появилось ощущение надежды... Крепко прижав ее к
груди, он целовал, не давая передохнуть, целовал губы, он пил ее нежное
дыхание, пил самое жизнь, он словно упивался своей мечтой, - и она так же
пылко отвечала на этот бесконечный, бесконечный поцелуй, опьяненная слезами,
опьяненная волнением радости.
- Хуан Пабло!
- Мален!
- Два года!
- Два года?.. Больше... тринадцать лет!.. Путешественница в поезде...
остановка у флажка... букетик камелий...
- И пассажир, назойливый, неприятный!.. - отрезала она.
- Будто реку остановили, чтобы вышла из нее сирена!
- И эта сирена исчезла... и вместе с тем - не исчезла... - засмеялась
Малена. - Как?.. Не знаю... Но я следовала за тобой, не зная тебя, еще не
понимая, что это значит, когда я ехала в Серропом на таратайке Кайэтано
Дуэнде... - И после паузы и града поцелуев Хуана Пабло, осыпавших ее лицо,
волосы и плечи, она добавила: - Я следовала за тобой в течение одиннадцати
лет, не зная тебя, и ты был рядом со мной все эти одиннадцать лет, не зная
меня, до того, как мы неожиданно встретились, до того визита в школу. Ты
помнишь, ты еще был одет тогда в форму офицера-дорожника?.. У меня возникло
впечатление, что я ехала в поезде, ехала далеко-далеко, что мы совершали
путешествие вместе, в одном и том же вагоне, только когда ты появился, все
изменилось, действительность оказалась отражением сновидения, а сновидение
стало отражением действительности...
- Мален!
- Хуан Пабло!
Они держали друг друга в объятиях, думая каждый о своем... Серропом...
падре Сантос... воскресные встречи... учитель Гирнальда... ее дневник... "А
сейчас я хочу, чтобы ты ушел..." ...газеты с сообщениями о раскрытом
заговоре... имя Хуана Пабло Мондрагона среди руководителей заговора...
приказ захватить живым или мертвым... патрули... конная полиция... роты
солдат, расстреливающих... букетик камелий... опять алые камелии - теперь
уже не только пламенеющий символ любви, но и пароль свободы...
- Ты знаешь... - прошептала она, - несмотря на то что черная ночь
окружала меня все время, иногда меня охватывал такой страх - вдруг с тобой
что-нибудь случится, и мне не хватало дыхания, в гортани становилось сухо, я
задыхалась, я вскакивала и начинала ходить из угла в угол, размахивая
руками, чтобы вдохнуть воздух... И вот, почти мертвая, я вдруг улыбнулась -
так радостно, так приятно мне было получить букет, который был для меня все
тем же букетом, что я оставила в поезде, когда мы увиделись впервые, и
который ты возвратил мне много лет спустя, свежий, ароматный, пламенеющий, и
мне в голову даже не пришло, что эти бедные цветы, которые падре Сантос унес
из школы, тщательно спрятав в сутане, были роковым символом новой и еще
более ужасной нашей разлуки...
Она вернулась в его объятия поспешно, будто искала убежища, и замерла,
пока не почувствовала сквозь одежду тепло его тела, которое проникало в нее,
впитывалось в кожу, как невидимая татуировка.
- Мы разлучились не тогда на остановке, где лишь флажок говорил о
существовании живых существ среди этих пойм, похожих на водяные чистилища,
мы были разлучены там, под землей, где безгранично немое молчание и от
рождения слепа темнота. Судьба иногда загадочна. Кучер, который увез меня с
безымянной остановки в Серропоме, был тот же самый человек, который привел
меня к тебе в Пещеру Жизни, где ты скрывался, чтобы я могла сказать тебе:
прощай, прощай, как говорили некогда друг другу христиане в катакомбах...
Он прижал ее к себе, и снова слилось тепло двух тел. Они хотели
убедиться в том, что это действительно они. Столько лет жили они в разлуке и
так привыкли представлять друг друга только в мечтах, что сейчас с трудом
осознавали реальность этой встречи.
- Ты снова прежний... - робко проговорила Малена. - Я так боялась...
- Боялась, что я так и останусь изуродованным...
- Боялась, что ты вообще изменился... не внутренне, а внешне... Как-то,
находясь в отпуске, я попробовала этого снадобья, которое искажает внешность
и стала ужасной, показалась самой себе тараской... Я хотела быть уверенной,
что ты не остался таким...
- Боялась увидеть урода... - настаивал тот, пристально всматриваясь в
черные зрачки Малены. - Урода...
- Любовные письма без любви! - с упреком сказала она.
- Без слов любви, ты хочешь сказать, а это не одно и то же, - поправил
он. - Дело в том, что письма были написаны не только для тебя... - Она
попыталась вырваться из его объятий. - Мален, будь же умницей... они
предназначены не только для тебя! - Она выскользнула бы из его рук, если бы
Хуан Пабло не удержал ее и не прошептал на ухо: - Они были также для Росы
Гавидиа...
Это ее обезоружило.
- А... Роса Гавидиа, - продолжал он, - придерживалась иных взглядов.
Вспомни, что писала она в одном из ответов: "Мало-помалу твои письма мне
возвращают радость к жизни - все становится таким ясным, возрождается
надежда, что я выйду из тупика, избавлюсь от этого каждодневного медленного
умирания, выйду навстречу новой эре..."
Он положил ей руки на плечи.
- Или вот другое, где ты пишешь... Ах да, ведь это не ты, это Роса
Гавидиа писала... "Любовь, являющаяся только отражением несуществующего
мира, должна остаться в стороне... Нам не угрожает риск обратиться в
субстанции воображения и зеркала..."
- Смейся!.. Смейся!..
- Это не насмешка, ничего подобного! Вспомни, что я тебе отвечал...
Ага, ты уже не помнишь?.. "Любовь, отражение погибающего мира, должна
остаться позади, за нами... Нам не угрожает риск обратиться в субстанции
несправедливости, разложения, горечи".
- Для меня - не знаю, каких слов ты от меня ждешь, - для меня лучшим'
из твоих писем было то, в котором ты объясняешь смысл и цели этой
забастовки. Ты отвечал на мой вопрос, не похоже ли это на новый заговор. Я
запомнила все... "Это не имеет ничего общего ни с заговором, ни с мятежом,
ни с военным путчем, - писал ты мне. - Это совсем иное дело. Заговор, мятеж
или путч, даже если они направлены против диктатуры, остаются частью
диктатуры, ибо входят в военно-полицейскую орбиту. А забастовка - нет!
Революционная забастовка - именно такая, какую мы готовим, - ничего общего
не имеет ни с полицейскими шпиками, ни с регулярными войсками, сколь бы
ультрареволюционными они ни казались, ведь по сути своей они были и остаются
орудиями угнетения народа. Забастовка же совершенно не имеет ничего общего с
государственной машиной, она ломает установившийся порядок..." А далее ты
пишешь... в самом конце... подожди-ка, дай-ка вспомнить, только-только в
памяти было... только-только... боже мой! Что же было в самом конце? Ага...
ты, иронизируя, писал: "Забастовка - это ответ консорциям со стороны
анонимных акционеров, а подлинными анонимными акционерами являются рабочие,
- процитировала она, широко улыбаясь, - и этот ответ касается как
политической, так и социальной стороны..."
- Какая чудесная память!.. - восхищенно воскликнул Хуан Пабло и,
разомкнув объятия, но не выпуская ее из своих рук, поднес ее пальцы к губам,
осторожно целуя их - в самые-самые кончики, покрывая поцелуями упругие
ладони и тыльные стороны рук, похожие на птичьи крылышки.
- Была у меня хорошая память, но я потеряла ее, попробовав этот
ядовитый кактус. Я выглядела столь ужасной, что мне пришлось скрыться у
Пополуки, а в Серропом сообщить, что я уехала на время каникул в столицу.
Каникулы, вакации!.. Вакцинацию пришлось делать - против опухоли... Хотелось
плакать, меня охватило какое-то меланхолическое безумие, и это тоже было
результатом действия ядовитого кактуса!.. Кайэтано доставлял мне письма от
тебя, однако и они меня не радовали, они меня интересовали, это верно,
интересовали - и только, ибо я узнала, что в этих письмах не было...
- ...слов о любви... - поспешил добавить Хуан Пабло.
- Единственное, что меня радовало, - это рассказы старика о том, как ты
живешь, что у тебя нового, о твоих планах и, что важнее всего, не вызвал ли
ты у кого-нибудь подозрений, и... какой глупой становишься от... - она
рассмеялась, - кактусов... (Она хотела было сказать "от любви".) Я требовала
от Дуэнде, чтобы он сосчитал, сколько раз ты спрашивал обо мне, и все
беспокоилась, не проговорился ли он, что я попробовала снадобье из
кактуса...
- Еще бы!..
- Он сосчитал, сколько раз ты его спрашивал! Это было пятьдесят девять
раз - совершенно точно, так мне сказал старый болтун, и еще он сказал, что,
когда я попробовала это питье, термометр твоего интереса ко мне поднялся.
Всего пятьдесят девять раз! Спросить обо мне - всего пятьдесят девять раз!
Как обидно! "А ты сказал ему, Кайэта, что я попробовала этот кактус?" -
спросила я как-то старика. "Да, сеньорита, я сказал ему", - ответил мне
старик. "И что он сделал, узнав об этом?" - спросила я с нетерпением. Ты
вначале молчал, сообщил мне Кайэтано, да, замолчал и только после длительной
паузы, не зная, что сказать, вдруг в замешательстве воскликнул: "А если бы я
принял яд!.. какая дикость, зачем ей дали попробовать это снадобье?.. А
вдруг лицо так и останется изуродованным?.."
- Вполне понятно, что я встревожился! - прервал ее Хуан Пабло.
- А ты... Ты ведь остался с изуродованным лицом? - подняла она голос,
устремив на него взгляд.
- Я не знаю, сколько времени мне нужно будет скрываться, и потому
продолжаю принимать это лекарство. Но, пойми же, это случай особый, для
мужчины не так уж страшно некрасивое лицо, и, кроме того, я так поступал не
из-за...
- Не из-за любви... это я уже знаю!
- Я мог бы оставаться с этим страшным лицом... но ты...
- Я хочу разделить с тобой твою участь, что бы это ни было - уродство
или смерть! И вот именно поэтому я начала приходить то к Дуэнде, то к
Пополуке, и все с одним и тем же: "Поклянитесь мне, поклянитесь, что Хуан
Пабло не просил у вас яду, скажите мне честно и... оставьте немного яду для
меня!" Все ночи напролет я не спала, думая о том, что ты можешь принять яд в
случае провала - ведь у тебя не будет иного выхода; что же тогда делать
мне?.. Я даже хотела отправиться на розыски - старики меня отговорили. Ведь
я могла подвести тебя. И как раз тогда ты как будто угадал мое состояние -
ты написал мне письмо, которое вдохнуло в меня надежду. Там, в гнилой слизи
соленых болотистых пойм, став одним из тысячи корней огромных мангровых
лесов - такими лесами мне представляются массы пеонов, работающих на
плантациях "Тропикаль платанеры", ты осознал суть диктатуры в нашей стране.
Понял, что диктатура неотделима от "Тропикаль платанеры", обе они -
порождение одного режима и питают друг друга. Свергнуть очередного _Зверя_ в
президентском мундире и оставить "Тропикаль платанеру" - значит обманывать
себя, а уничтожить Компанию, когда в стране правит диктатор, невозможно.
Требуется покончить с обоими одновременно...
Человек, мыслящий так, сказала я себе, меньше всего думает о
самоубийстве. И мне стало легче дышать. Дуэнде начал приносить письма не
только для... - она на миг умолкла, - не только для Росы Гавидиа...
- Нет, моя любовь, также и для Малены Табай!
- То есть как это "так же"?
- Хорошо, для Росы Табай... я хотел сказать - для Малены Табай.
- Не говори ничего, любовь моя, потому что и Роса и Малена - обе твои,
а поскольку мечтать никому не возбраняется, ты можешь предаться иллюзиям,
что тебе принадлежат две женщины! Но я тебе расскажу о себе дальше.
Возобновились занятия в школе, и эти дни оказались трагическими для меня:
во-первых, мы получили сообщение о том, что _Зверь_ во время своего
кругосветного путешествия по республике намерен остановиться в Серропоме, а
затем пришла краткая весть о твоем исчезновении. Дуэнде то и дело ездил из
Серропома в Тикисате, из Тикисате в Серропом... А я? Я задыхалась, мне нечем
было дышать... Быть может, ты арестован или убит?.. Какие ужасные слова!..
Какие ужасные слова!.. Как страшно чувствовать себя в кольце... в кольце
этих слов - "арестован или убит"... Арестован или убит... Я даже вышла
навстречу _Зверю_, этому одетому в военную форму тигру с длинными и тонкими
золотыми кантами на мундире, и, полумертвая от страха, я про себя твердила:
арестован или убит... Арестован или убит...
Но ни из газет, ни по радио, ни от людей невозможно было узнать, что с
тобой! Не было никаких сообщений, ни слова о том, что тебя арестовали или
убили "при попытке к бегству", и вот эта полнейшая неизвестность, которая
вначале меня мучила, в конце концов стала для меня отдушиной, позволяющей
мне жить, размышлять и рисовать в своем воображении то худшее, то лучшее...
- Усиление охраны в Серропоме, - сказал Хуан Пабло, - в связи с
сообщением о возможном визите _Зверя_ - кстати, для подобных поездок _Зверь_
уже не одевается в тигровый наряд, поскольку мундир "тигра" требуется для
важных церемоний, для других случаев он одевается лишь "под волка", -
задержало в пути одного человека, который ехал к тебе с вестью о том, что
мне удалось забраться в товарный поезд, шедший в Бананеру, а там я собирался
перейти границу и отправиться в Гондурас, на Северное побережье. Я получил
инструкции на время туда уехать и там начать подготовку выступления крестьян
- тогда никто еще и не помышлял о забастовке, а затем, когда все будет
готово, я должен был возвратиться на родину...
- Теперь мы можем, конечно, назвать имя этого человека: Флориндо.
Кстати, он мог бы тебе рассказать о том, в каком состоянии я находилась. Он
был послан как бы самим провидением, и если бы он не появился в то утро, не
знаю, что произошло бы со мной. Ко всем физическим страданиям прибавилось
еще кошмарное сновидение, от которого я никак не могла избавиться. Я не
могла удержать слез, бесконечный поток, мои рыдания, наверное, сливались с
рыданиями всех тех, кого мучают, кто страдает. Этот сон был настолько похож
на явь, что я не раз вздрагивала, вспоминая его. Мне приснилось, что нас,
тебя и меня, схватили в подземном убежище, в Пещере Жизни. Военный трибунал
приговорил нас к смертной казни через повешение в Серропоме. Нас должны были
повесить вместе, но у меня, даже повешенной, еще оставалась возможность
спасти тебя, помешать твоей казни. Это была зловещая шутка _Зверя_, который
прибыл на место казни на мотоцикле, вооружившись кинокамерой: он собирался
снимать все, что покажется ему интересным. Как же, однако, - спрашивала я
себя, пока лежала рядом с тобой, связанная по рукам и ногам, - как же я
смогу спасти его, если меня также повесят?.. Виселицы поставили так близко
одну к другой, что наши тела должны были соприкасаться. Руки теней,
метавшихся, как безумные, в странном освещении, подняли тебя и набросили на
шею веревочную петлю. Однако они не стали затягивать ее, и один из палачей
поддерживал тебя за ноги, тогда как другие палачи резким ударом сбросили
меня на землю, и не на шею а на ноги мне накинули петлю и подвесили меня
вниз головой, освободив руки, причем руки мои приходились как раз на уровне
твоих ног. Палач, поддерживавший тебя, заявил: "Я отпущу его, и от вас
зависит, останется этот человек жив или умрет. Если вы сумеете удержать его
за ноги, он не задохнется, в противном случае он умрет!.." И вот до того,
как петля перехватила тебе горло, я рванулась к твоим ногам, пытаясь
приподнять тебя, - сперва мне это удалось, хотя пришлось самой изогнуться
невероятным образом; но силы тут же начали покидать меня, кровь приливала к
голове, веревка на моих ногах резала и разрывала щиколотки, во рту появилась
какая-то желтая слизь, и я вдруг услышала твой предсмертный хрип... твои
ноги закачались в воздухе, далеко от моих рук...
Она спрятала голову на груди Хуана Пабло, словно и сейчас перед ней
была картина кошмара, и не решилась сказать, что под конец, в момент агонии,
когда она уже не могла поддерживать его ноги, с последним судорожным его
движением на нее упали капельки...
- Вместе, - прошептал он ей на ухо, и она даже вздрогнула, как будто
это слово было частицей того живого вещества, капелькой той самой жидкости.
- Вместе, но не для смерти, а для борьбы!
За стенами дома, над угольными полями палило солнце, безжалостен был
зной, а пение петухов совсем не ко времени еще более подчеркивало нависшую
тишину; потерянно бродили собаки, разыскивая на пепле следы своих хозяев, и
только стервятники равнодушно отрыгивали, насытившись падалью.
Близился вечер, тени сгущались. Возобновлялся парад силуэтов - люди
спешили из города со своим холодным товаром - белой пылью - к воротам
ближайших мыловарен, - торопились сдать золу и что-то за нее получить после
того, как взвесят ее на старом искореженном безмене из белого металла со
стершимися цифрами. Люди зевали и почесывались, пытались выплюнуть из горла
жажду, горло раздирала подчас до рвоты резкая вонь из котлов, где кипел и
дымился жавель; люди сбрасывали скорпионов с поленьев, люди скользили, чуть
не падая, по горячей мякоти пахучих, еще горячих плодов кофейного дерева.
- А Флориндо, - произнес Хуан Пабло, - ничего не говорил мне об этом
твоем сне...
- Какое значение это имеет, не стоит обращать внимания! Однако его
посещение излечило меня от снов и кошмаров. Ты отправился на Северное
побережье Гондураса, а я включилась в организацию крестьянского движения, я
была в первом ряду, вместе со стариками, с Кайэтано Дуэнде и Пополукой, но
они, конечно, сделали больше меня. Это они все сделали, это им мы обязаны...
- Организовано было превосходно!
- Превосходно, ты прав. На побережье, в Тикисате, от тебя приходили
инструкции, директивы и другой материал, а оттуда Кайэтано Дуэнде
переправлял их к Пополуке, пользуясь тем путем, что прорыла в горах Змея
лавы. Я расскажу тебе поподробнее. Пополука вкладывал бумаги в маленькую
металлическую коробочку и быстро лепил из глины голову какого-нибудь идола,
жреца или воина, тщательно замуровав в середину коробочку с документами.
Полиция просто с ног сбилась, пытаясь выведать, каким образом передавались
от тебя инструкции. Когда я приходила к Пополуке, он вскрывал глиняную
голову, прикрытую мокрыми тряпками, - и все было в порядке.
- И инструкции затем распространялись...
- Да, да, из селения на побережье, по подземному пути, замурованные в
голове какого-нибудь идола, поступали они ко мне и уже отсюда
распространялись в остальные пункты. Некоторые друзья, между прочим, не
соглашались с теми изменениями, которые были внесены в последний момент. Им
больше по душе было крестьянское движение, чем всеобщая забастовка.
В кухне раздался какой-то грохот, а затем послышался голос Худаситы:
- Не пугайтесь, это у меня упала шумовка, которой я размешивала бобы...
— Роса Малена... Так называл я тебя в моих мечтах.
- А я тебя - Хуан Пабло. Не привыкла, да никогда и не привыкну к Табио
Сану...
- Ты все такой же романтик...
- Все еще романтик. Но не об этом речь. Мне нужно посоветоваться с
тобой по некоторым вопросам.
- Давай вначале поговорим о нас с тобой...
- О нас?
- Да, о нас! - подтвердил Хуан Пабло, голос его словно вырвался из
сердца.
- Есть одно очень срочное дело, - подчеркнуто сказала Малена, - это
связано с вопросом, выдвинутым железнодорожниками. Они просили выяснить -
ввиду всеобщей забастовки, - какова будет позиция воинских частей,
дислоцированных на базах, которые предоставлены нашей страной Соединенным
Штатам как союзной державе.
- Обсудим после...
- Есть, кроме того, просьбы о средствах, требуются листовки, а из
Тикисате сообщают, что они собираются провести небольшую стачку грузчиков
бананов - в целях рекогносцировки.
- После...
- Из Тикисате запрашивают также, когда прибудет тот человек, который
должен устроиться на работу в контору управления...
- После... - повторил он, почти не шевельнув тонкими губами.
- А что касается наших дел... - резко сказала она, - так, может быть,
отложим?
- Не нужно воспринимать все так болезненно. Ведь нам надо несколько
минут, хотя и есть дела, не терпящие отлагательства, дела, их следует срочно
решить. Но и нас тоже томит тоска... Томит не меньше, чем других, и надо
знать... мне нужно знать - это не в ущерб нашей борьбе, - что будет с нами?
- С нами?.. - нерешительно повторила она, не в силах скрыть удивления.
- Каждый день мы сражаемся за них, за этих мужчин и женщин, за этих
людей, в одном ряду с ними - мы сражаемся за нечто большее, чем эта
забастовка, мы сражаемся за то, чтобы спасти жизнь, ибо в нашей стране самой
жизни угрожает опасность, но наша воля, Мален, должна иметь еще какую-то
цель... - Голос его звучал так глухо, что едва было слышно. - ...
